7 и 37 чудес. От Африки до Индии

Учёные занялись Паганом только в начале нашего века. До того как Бирма добилась независимости, они исчислялись единицами, и хотя историки многое узнали о Пагане, он во многом оставался ещё городом таинственным и неразгаданным.

Сегодня в Пагане открыт музей, ежегодно ведутся раскопки и реставрационные работы, сюда приезжают на практику бирманские студенты-архитекторы, художники, филологи, искусствоведы, сюда стремятся попасть туристы. И с каждым годом Паган становится всё известней, и слава его, упрятанная в веках, возвращается к нему вновь.

…Я помню своё первое утро в Пагане. Солнце ещё не встало, и воздух за окном был густого голубого цвета. К окнам маленькой гостиницы, стоящей посреди города, сбежались храмы Пагана. Они стояли, куда ни посмотришь, голубые и фиолетовые, с отблесками наступающего дня на вершинах. Совсем рядом поднимался к небу, к перистым облакам, шпиль Татбиннью. От земли до верхушки зонта семьдесят метров, но вся эта громада кажется лёгкой, как дворец из сказки, сложенный за одну ночь. Здесь, без сомнения, потрудились добрые волшебники.

Захватив южные земли Бирмы, населённые монами, первый царь Пагана Анируда свёз в свою новую столицу мастеров со всех концов государства. Паган должен был превзойти города всех известных Анируде земель. С этого времени каждый царь Пагана, чтобы возвеличить своё имя, строил большой храм и несколько малых. От царей старались не отставать вельможи, министры, полководцы, богачи.

Паган стал одним из крупнейших культурных центров Азии. Его университеты видели в своих стенах студентов из дальних стран. Здесь учились ланкийские и тамильские принцы, бонзы из Тьямпы и пилигримы из Китая. В Пагане было несколько библиотек, и здание одной из них — единственное дошедшее до нас светское строение Пагана.

Храм Ананда. Мьянма

Первое большое сооружение Пагана — пагода Швезигон, громадная пирамида, построенная Анирудой. А несколько позже были возведены и первые храмы. Наиболее известен из паганских храмов Ананда, построенный в конце XI века. Представьте себе прямоугольное лаконичное здание в два этажа, гладкие стены которого прорезаны редкими окошками с пышными, похожими на пламя порталами. От середины каждой стены начинается одноэтажная крытая галерея, через которую можно проникнуть в центр храма, так что храм в плане представляет собой правильный крест. Крыша храма — несколько уменьшающихся крыш-террас, украшенных по углам пагодками и скульптурами сказочных львов. На последней, самой маленькой террасе стоит коническая башня — сикхара, увенчанная шпилем. Высота храма — шестьдесят метров. Снаружи он лёгок, светел и кажется почти невесомым.

Совсем другой он внутри. Вы входите в высокую дверь и оказываетесь в длинной, слабо освещённой галерее. Здесь тихо и прохладно. Ощущение таинственности вдруг охватывает вас. Впереди что-то мерцает. Вы пересекаете два концентрических коридора, облегающих здание вдоль стен, и оказываетесь у ног громадной, десятиметровой позолоченной статуи Будды. Статуя освещена чуть-чуть, только прорубленное на уровне её головы окошко в стене бросает луч света на лицо, и кажется, будто Будда загадочно улыбается. Здесь всё рассчитано на то, чтобы подавить человека, заставить его ощутить своё ничтожество перед лицом судьбы и высших сил. Коридоры, разбегающиеся в стороны, узки, но высоки и арками сходятся в полутьме над головой. В нишах спрятаны небольшие статуи, и каждый шаг отдаётся в коридорах гулко и чётко.

Но стоит покинуть храм, снова очутиться на солнце, и здание всем своим видом, своей лёгкостью отрицает темноту и суровость своего чрева.

А на другом конце Пагана (храмы раскиданы довольно свободно по прибрежной равнине, и поэтому город занимает площадь в несколько десятков квадратных километров) стоит другой храм, построенный одновременно с храмом Ананда.

Это храм Манухи, царя монов, захваченного бирманцами в одном из первых походов Анораты. Анората оставил царю монов его придворных, часть казны; Мануха был почётным пленником. Но всё-таки пленником, лишённым трона, родины, будущего. И вот, как гласят хроники, Мануха продал свой королевский рубин и на вырученные деньги построил храм.

Другого такого храма нет в Пагане. Здание лишено украшений, строитель его не задавался целью сделать храм красивым. Три куба: побольше — в центре, поменьше — с боков. Небольшая дверь. Когда входишь в храм, ожидаешь оказаться в квадратном помещении, соответствующем очертанию стен. Это так, и в то же время зрелище, представляющееся глазам, необыкновенно и почти невероятно. Весь центральный зал храма заполнен статуей сидящего Будды. Голова его упирается в потолок, локти и колени — в стены, и пройти в соседний зал можно только протиснувшись в щель между пальцами руки Будды, лежащей на колене, и стеной. Будде, десятиметровому, широкоплечему, коренастому, ужасно тесно в храме, стены давят его, он вот-вот не выдержит и, чуть двинув плечами, разрушит эту страшную тюрьму. Но Будда недвижим.

И мне кажется (я не единственный, кто так думает), что пленный царь Мануха построил такой храм специально. Стиснутый Будда — олицетворение пленного царя, и реальное ощущение неволи, неудобства, мучений, которое охватывает тебя, когда ты смотришь на задавленного стенами и потолком великана, сразу вызывает в памяти образ пленника.

В боковых залах то же самое. Ещё две статуи, и им так же тесно, так же стены прижались к их спинам, локтям, коленям — никогда не выпрямить ног и рук… А когда обойдёшь храм сзади, тебя ожидает ещё одна встреча. Вдоль всех трёх залов тянется четвёртый, длинный и низкий. Будда, заточённый в нём, лежит — он достиг блаженного покоя, нирваны. И опять же чувствуешь иронию слов «покой» и «блаженство», ведь Будда лежит в тесном гробу и крышка гроба всего в нескольких сантиметрах от его головы.

Храм Манухи одинок в Пагане. Остальные храмы, как большие, так и малые, больше похожи на Ананду. По ним видишь, как развивалась бирманская архитектура, как изменились вкусы. Позднейшие храмы — летящий, лёгкий красавец Годопалин, великан Татбиннью, Хтиломино, Дхаммаязеди. Они освещены лучше, чем Ананда. Коридоры в них шире, окна больше, и в них легче дышится. Малые храмы, которых насчитывается много десятков, обычно обильно украшены фресками — они коврами покрывают храм от пола до потолка. Хотя фрески изображают сцены из жизни Будды, но рассказывают о жизни Пагана, о его людях, домах, так как мастера селили мифологических персонажей в знакомые им дома и дворцы, одевали в знакомую одежду и даже заставляли ездить именно в тех повозках, которые в те дни двигались по улицам первой бирманской столицы.

Важнейшим изобретением бирманских строителей, послужившим одной из главных причин такой замечательной сохранности бирманских храмов, была арка, почти неизвестная в средневековой Индии и Юго-Восточной Азии. Бирманцы придумали ей массу применений, разработали множество типов и видов её, и потому их храмы в конструктивном отношении далеко превосходят всё, что было построено в древности и в Средние века в Восточной Азии.

Ещё одна очень интересная и характерная черта паганских храмов — пламенные порталы. Каждая дверь, каждое окно в Пагане украшены сверху пышным порталом, похожим на языки пламени, вырывающиеся из здания. Иногда в пламени можно различить голову сказочного змея — Нага. Некоторые учёные полагают, что именно пожары в древних деревянных храмах и вдохновили зодчих на создание такого странного портала. Иные думают, что раньше храмы украшались пальмовыми листьями. Но в любом случае по этим порталам можно безошибочно определить паганский храм.

Храм Манухи. Мьянма

Есть в Пагане и несколько храмов, которые отличаются от других, хотя и несут на себе отпечаток паганской школы зодчества. Один из храмов придуман не бирманцами. Это — переработанная паганскими архитекторами копия индийского храма в Боддхгайе. Именно там, в священном для всех буддистов месте, стоит храм, воздвигнутый на месте рождения Будды. Паганские мастера ездили туда и на средства паганских царей ремонтировали пришедший в ветхость индийский храм. Вернувшись, они построили такой же в Пагане.

Другие храмы, отличающиеся от обычных паганских, — это храмы небуддийских религий. Ведь Паган был большим торговым и политическим центром Юго-Восточной Азии, и в нём существовали колонии торговцев, монахов, учёных из разных стран — индуистов, огнепоклонников, джайнистов. Они тоже строили в Пагане свои храмы, но так как архитекторами были всё-таки бирманцы, то и эти храмы имеют характерные для паганского зодчества черты.

При всём том в городе не найти и двух одинаковых строений — каждый храм неповторим и уникален. Нагайон похож на ладью с вытянутым высоким носом, Дхамаянджи кажется могучей крепостью, Паятонзу — лёгкая игрушка, приснившаяся в весёлом сне…

Кроме храмов в Пагане множество пагод. От маленьких, в человеческий рост, до многометровых, вознесённых на несколько террас. Вокруг больших пагод проходили пышные процессии в дни праздников.

Город давно умер, но это не значит, что люди ушли из этих мест. На территории Пагана впоследствии был построен небольшой городок и несколько деревень. Между храмами раскинулись поля, выпасы, сады, рощи пальм, и ребята бегут в школу, привычно огибая по узкой дорожке тысячелетние громады. Медлительные буйволы тянут плуг за оградой из узловатых кактусов, а внизу, по Иравади, не спеша ползут джонки и длиннотрубые пароходики.

Обычно, если попадаешь в Паган, принято взобраться на верхнюю террасу храма Годопалин и с высоты шестидесяти метров окинуть взглядом великую столицу и дождаться захода солнца. Солнце спускается к синим холмам на другом берегу реки, и, по мере того как оно скатывается ближе к ним, всё длиннее и гуще становятся причудливые тени, пока они не сольются в сплошную вечернюю синеву. Солнце растёт и краснеет, заваливаясь за горб холма; вот оно пропало, но ещё несколько минут бескрайнее небо хранит его цвет — оно красное, яркое, синеющее к зениту и уже темно-синее за спиной.

Внизу, в деревне, зажигаются первые огни, лают собаки, и радиоприёмник в одном из домов — слышно в этой сказочной тишине на километры — начинает передавать последние известия.

А Паган засыпает, и кажется, что тени умерших семьсот лет назад царей, вельмож и художников заполняют его широкие площади. Ночь принадлежит прошлому.

Шведагон

Самая золотая пагода

Памятникам архитектуры свойственно иногда создавать силой своей исключительной значимости совершенно определённое, но, к сожалению, порой ложное представление о стране. Если мы говорим о Египте, то мысленный пейзаж его неизбежно связан с пирамидами. Пустыни, пирамиды, сфинксы… А ведь это не так. Миллионы жителей Египта никогда не видели пирамид, слишком далеко от них они живут. Когда мы вспоминаем об Америке, то видим мысленно пилу небоскрёбов и статую Свободы над бухтой. А ведь Соединённые Штаты — страна, для которой Нью-Йорк — далеко не самый типичный пейзаж. Многие, думая о России, связывают её с храмом Василия Блаженного или даже чаще с Кремлём…

Примерно так же случилось и с Бирмой. Золотая пагода Шведагон настолько поражает попавшего туда человека, что чуть ли не в половине очерков и статей Бирму именуют Страной золотых пагод. И это хотя и красивая, но неправда. Золочёные пагоды насчитываются там единицами.

Мне приходилось много ездить по Бирме, и могу сказать уверенно, что уж если называть её Страной пагод — пагод там действительно много, — то, конечно, Страной белых пагод, потому что девяносто девять процентов их просто побелены.

Но Шведагон — золотой. Шведагон всех выше, всех величественней, всех заметней. Он стоит на вершине холма и виден из любой точки Рангуна, он присутствует в любой книге о городе и о стране, в любом рекламном проспекте и на любой фотовыставке. Шведагон стал символом не только столицы Бирмы, но и всего государства.

История его — история Бирмы, и никто не знает, сколько ему лет, кем и когда он был построен, хотя на этот счёт существуют многочисленные легенды. Вот на чём они сходятся: две с половиной тысячи лет назад два брата-купца Таписса и Бхалика родом из Бирмы побывали в Индии. Там они увидели Будду, сидевшего под священным деревом бо. Будда вручил им восемь волос со своей головы и приказал хранить их в родном городе купцов — Оккале, что располагался на месте современного Рангуна.

Братья немедленно собрались в обратную дорогу. Но вернуться оказалось нелегко. Цари государств, мимо которых пролегал путь купцов, прознали о даре Будды и пытались всеми способами отнять у Таписсы и Бхалики священные волосы. Два достались царю Аджетты, два захватил царь змей: он обратился в человека и забрался на корабль.

Но четыре волоса все-таки добрались до места назначения. Какие торжества начались в Бирме, как только её обитатели узнали о даре Будды! Даже Сакка, властелин небес, спустился на землю и помог выбрать достойное место для строительства святилища, где будут храниться волосы. Наконец место было выбрано, и, когда царь Оккалапа открыл шкатулку с даром, чтобы замуровать его в построенную специально пагоду, он обнаружил там вместо четырёх волос все восемь… Волосы взлетели на высоту семи пальм, от них распространились сверкающие лучи, глухие услышали, немые заговорили, а земля оказалась усыпанной жемчужинами.

На самом деле в Бирме две тысячи пятьсот лет назад не было ещё бирманцев — они пришли в страну значительно позднее. Не было и царя Оккалапы. Да и вряд ли Шведагон настолько стар.

Но вполне возможно, что уже в первых веках нашей эры на месте теперешнего Шведагона стояла небольшая пагода, и наверняка известно, что в 1372 году царь города Пегу посетил пагоду и приказал её отремонтировать. После него цари Пегу — моны и цари Верхней Бирмы время от времени приезжали туда и отдавали приказы подновлять и золотить пагоду. И каждый раз пагода, которую обкладывали новым слоем кирпича, увеличивалась, пока к середине XV века не достигла современных размеров.

Надо сказать, что внешне пагоды в Бирме похожи на детские пирамидки из разнимающихся колец. По структуре своей они ближе к египетским пирамидам или пирамидам древних майя: не имеют внутренних помещений, поэтому войти в них нельзя. Только где-то в глубине каждой пагоды расположена небольшая камера, где замурованы святыни. Все церемонии, празднества, богослужения проходят на окружающей её платформе.

Пагода Шведагон. Мьянма

Чем выше становилась пагода Шведагон — а в конце концов она достигла высоты ста с лишним метров (над уровнем платформы) и стала высочайшей пагодой в мире и вообще одним из крупнейших зданий Средневековья (окружность её основания — четыреста шестьдесят метров), — тем больше золота шло на её покраску. Золото накладывается на пагоду в виде тонких листочков, и каждый раз на это уходят сотни килограммов драгоценного металла.

И вот, то краснеющая на закате, то ослепительно-жёлтая днём, пагода парит над Рангуном, видимая отовсюду.

Комплекс пагодных сооружений Шведагона начинается за несколько сот метров от её конуса. На километр вокруг раскинулись монастыри, жильё для паломников, парки и сады, маленькие пагоды и неизбежный священный пруд.

…У дороги, за невысокой каменной изгородью, ярко-зелёный прямоугольник воды. Посреди него на сваях — небольшая белая пагодка. Поверхность пруда настолько гладка и спокойна, что кажется, он наполнен не водой, а зелёным желе. В одном месте к воде ведут каменные ступени. Там стоит мальчишка в клетчатой юбке-лоунджи, и перед ним корзина. Корзина полна шарами из кукурузных хлопьев. Если вы решили спуститься к воде, купите у мальчишки несколько шаров — они пригодятся.

Стоит кинуть в воду кукурузный шар — пруд мгновенно преображается. Вода вскипает, как в кастрюле на плите, и обнаруживается, что пруд совсем не так спокоен, каким казался на первый взгляд. Он буквально переполнен рыбой. Сантиметров двенадцать длиной, похожие на маленьких сомят, тёмно-зелёные, покрытые слизью, усатые рыбы переплетаются на поверхности пруда сплошной массой — не видно воды. Дерутся за кусок кукурузы, обкусывают шар, и кажется, ещё несколько секунд — и от него ничего не останется. Но в этот момент большая чёрная масса расталкивает рыб, из воды высовывается клюв, раскрывается — и обкусанный шар исчезает. И тут же пруд успокаивается… Но вот ещё несколько шаров летит в воду, и вокруг каждого вновь вскипает пруд, и почти наверняка там появляется, распугивая рыб, чёрный клюв. Положите кусок хлеба или кукурузы у самого берега и тогда увидите обладателя чёрного клюва — это большая старая черепаха, больше метра в длину.

Пруду уже много лет: каменные берега его обветшали, и между плит проросли трава и кусты. Такие пруды, где вы можете сделать доброе дело и покормить бессловесных созданий, есть у каждой большой пагоды.

За прудом начинается площадь. Там стоят машины и автобусы, привёзшие туристов; коляски велорикш; множество лавочек — здесь торгуют цветами, здесь же можно перекусить.

Два льва-чинте, ростом метров до десяти, стерегут лестницу, ведущую к пагоде. Львы белые, только морды их и когти раскрашены. Круглые глаза смотрят вдаль. Они охраняют пагоду не от людей — их глаза высматривают кого-то покрупнее. Может, ждут, что пожалует настоящий дракон или злой великан. Тогда-то они ему покажут.

Между львами портал, от него ведёт вверх длинная крутая лестница, по сторонам которой бесконечные торговые лавки. Здесь, на тёмной лестнице, продают и книги, и безделушки, и цветы, привязанные к бамбуковым палочкам, чтобы прямее держались в сверкающих медных кувшинах, стоящих у статуй будд, и зонтики из фольги — тоже дары Будде, и свечи.

Под навесом при свете одинокой электрической лампочки сидит хиромант. Большая простыня с грубым изображением ладони, испещрённой чёрными линиями, нависает над ним, как авангардистская декорация. Хиромант раскачивается над разложенными на коврике волшебными книгами, будто распевает про себя тягучую восточную песню.

Вот продавец талисманов и зелий. Над ним шатром распяты рваные шкуры леопардов. Черепа оленей и диких буйволов целятся рогами в прохожих, груды корешков и сучьев, похожих на вязанки дров, бусы, косточки и тёмные фигурки свалены грудой, ограждающей волшебника от простых смертных.

В углу спрятался татуировщик, разложив перед собой образцы рисунков. Он строг и серьёзен. Профессионально, как медсестра, держит он в руке машинку для татуировки, похожую на шприц или маленький вибробур. Прогресс проникает даже в эту область прикладного искусства.

Сейчас в городах не много желающих украсить себя татуировкой, хотя и рисунки, лежащие перед мастером, цветные, и сама татуировка механизирована и ускорена в сотни раз, а перед началом сеанса мастер протирает кожу пациента спиртом, чтобы, не дай бог, не попала инфекция. А среди стариков и старух, поднимающихся по лестнице к пагоде, многие татуированы. Да и сегодня в деревнях или в горных районах татуировкой покрывают сплошь ноги и руки — будто человек одет в синюю, расписную кружевную ткань.

Лестница выводит на площадку, залитую солнцем. По другую сторону площадки — примкнувший навес, под которым мерцают позолоченные статуи. Закрывая небо сплошным занавесом, поднимается необъятный склон пагоды.

Пагоду окружает платформа, устланная мраморными плитами. Платформа четырёхугольная и густо застроена навесами, святилищами, маленькими храмами, так что вокруг пагоды остаётся только дорожка метров в десять шириной. По ней ходят туристы и паломники. Одни сидят на мраморных плитах, размышляя о жизни, другие молятся, держа в руках цветы или свечки, некоторые укрылись в тень почитать газеты или перекусить. Шлёпанье многочисленных босых ног по мраморным плитам, переливы негромких голосов, отдалённый звон колокола, шуршание бумажных цветов и зонтов создают пагоде торжественный и необычный фон. Необычность и торжественность подчёркиваются обилием, многообразием и густотой красок, из которых создан этот мир: зелень пальм, чьи кроны подбираются к платформе и заглядывают через барьер, и немногочисленных деревьев, допущенных на саму платформу. Белизна и золото пагод, алость и синева крыш, всплески цветов, разноцветие статуй и столбов (на их вершинах стоят статуи охранителей пагод с мечами в руках), и надо всем — великолепное блистание ушедшего в самое небо Шведагона.

Обойдём пагоду по платформе, как это делают все попавшие сюда, от крестьянина с дальних холмов до иностранных президентов. Путешествие, хотя и недалёкое — полкилометра, — достаточно насыщено, так как за две тысячи лет пагода многое накопила на своей платформе.

Прямо перед нами похожий на ёлку навес — тазундаун под восемью уменьшающимися крышами. Под ним полутемно и прохладно. Тазундаун прижался спиной к самой пагоде, и золотые будды внимательно глядят своими прищуренными глазами на входящих. Статуи полускрыты за кувшинами цветов и разноцветными зонтиками. Таких тазундаунов на платформе десятки.

Вот стоит небольшая пагода. В восьми её нишах статуи сидящего Будды, над каждой — скульптура зверя или птицы, и каждая изображает планету, а также день недели. Тут требуется пояснение. Бирманская традиционная космогония несколько отличается от той, к которой мы привыкли, в ней восемь планет — причём к числу их относятся и Луна, и Солнце, — восемь сторон света и восемь дней недели. Восьмой день втиснут в обычную неделю не без трудностей, для того чтобы оправдать существование восьмой планеты. День этот начинается после заката солнца в среду и кончается на рассвете четверга. Символизирует его Раху, слон без бивней. Этот день знаменует собой северо-восток, и, как день несуществующий, он соответствует несуществующей планете — гипотетическому небесному телу, которое вызывает затмения Луны и Солнца.

За пагодой восьми планет стоит на подставке колокол Махаганта, отлитый в 1778 году. Вес колокола — шестнадцать тонн. Высотой он два с половиной метра, и толщина его стенок тридцать сантиметров. Это один из самых больших и красивых колоколов на свете. Во время первой англо-бирманской войны, когда англичане захватили Рангун, они выволокли колокол из пагоды, погрузили на пароход и хотели увезти в Англию, но пароход опрокинулся, и колокол утонул. Англичане пытались поднять его, но не смогли. Только когда за дело взялись бирманцы, река вернула колокол, и он так и не покинул Бирмы. Время от времени кто-нибудь подходит к колоколу и ударяет по нему три раза. Тогда, если верить бирманцам, исполнится заветное желание.

Дальше возвышается большой тазундаун. Зал под этим навесом настолько велик, что вмещает десятиметровую статую сидящего Будды и ещё остаётся место, где проводят собрания и митинги разные организации — религия довольно терпима к мирским интересам.

Вот мы вышли на угол платформы. Здесь на площадке, ограниченной с двух сторон пагодами, а с двух — парапетом, стоит священное дерево бо. По преданию, оно — отросток того самого дерева, под которым к Будде пришло озарение: он понял смысл жизни и создал учение, ведущее к спасению. Это дерево было посажено в день празднования независимости Бирмы — 4 января 1948 года. Здесь в день рождения Будды происходит торжественная церемония: члены правительства и знатные бирманцы поливают дерево.

С этой площадки открывается город, видный в просветах между старыми деревьями, которыми порос склон Шведагонского холма. В далёкой дымке темнеют крыши домов, церквей и блестит лента реки на горизонте.

Склоны Шведагонского холма тоже тесно связаны с историей страны. Завоевавшие Рангун англичане устроили здесь кладбище для солдат, погибших при штурме пагоды, — трудно было придумать большее оскорбление бирманцам. В годы английского колониального господства на склонах проходили забастовки и митинги, и здесь же теперь находится мавзолей Аун Сана и других министров первого правительства Бирмы, убитых в 1947 году.

Если пройти ещё несколько метров, мы окажемся перед маленькой пагодкой, по преданию, самым старым строением на платформе. Перед пагодой лежит камень желаний. Если вы, поклонившись камню, скажете про себя: «Пусть этот камень покажется мне лёгким, и тогда исполнится мое желание», — и поднимете его, то можете сами убедиться, лёгок камень или тяжёл, — всё зависит от ваших сил и воображения. Правда, остаётся свобода выбора. Вы имеете право сказать: «Пусть этот камень покажется мне тяжёлым, и тогда исполнится желание».

Под следующим тазундауном можно увидеть статую Будды с глазами разной величины. Говорят, эта статуя поставлена в честь великого учёного паганских времён Шина Итцагона, умевшего превращать свинец в золото. Интересы алхимиков во всём мире были примерно одинаковы.

У пагод и тазундаунов стоят на столбиках ящички для подаяний. А рядом дежурит кто-нибудь из членов совета Шведагона. Он торжественно благодарит каждого дарителя.

Вдруг странное зрелище. Здание у края платформы — правильный кубик, без украшений, без цветов, без статуи Будды и даже без хранителя-духа. Дверь открывается, и снизу появляется крыша кабины самого обыкновенного лифта. Лифт поставили здесь двадцать лет назад, чтобы удобнее было подниматься на высокий холм…

Ну что ж, нам пора уходить. Может быть, ещё удастся вернуться сюда в большой праздник, когда платформа заполнена народом и когда здесь поют и танцуют. Может, удастся побывать здесь как-нибудь вечером в тот таинственный и очаровательный час, когда солнце уже село, но короткие тропические сумерки ещё не кончились и всё залито тёплой синевой, в которой золотыми звёздочками мерцают сотни свечей у пагоды и на платформе. Отражая вершиной последние лучи солнца, пагода языком пламени улетает в синее небо.

Пагода Мингун

Предсказание

Уже к десяти часам утра воздух над Иравади мутнеет и дрожит от жары и река становится свинцовой, почти бесцветной. Катер, спускающийся по Иравади от Мандалая, столицы последних бирманских королей, плывёт в сером мареве, и вялый стук мотора вязнет в густом воздухе. Навстречу нереальными тенями возникают коричневые паруса джонок с высокими, как у каравелл, носами, изредка прошлёпает длинными спицами колёс дряхлый пароходик с папиросой-трубой, тянущий за собой тиковый плот с шалашом посредине.

Плоские берега, ближе к городу засеянные рисом, а ниже по реке пустынные, с редкими всплесками кустарника или пальцами кактусов, торчащими из песка, тянутся однообразно, тоскливо и безлюдно.

Потом местность меняется. Правый берег начинает пучиться сизыми и охристыми горбами холмов, увенчанными небольшими белыми пагодками. Здесь климат уже не так засушлив, и над невысокими обрывами появляются зелёные поля земляного ореха, перца и кукурузы. Колоннады пальм с вихрастыми капителями прячут в своей тени небольшие деревеньки. Мир обретает конкретность, марево отступает, голубеет небо, и на нём начинают прорисовываться редкие, почти прозрачные облака.

Непонятное, бесформенное строение виднеется на фоне холмов, полуприкрытое манговыми деревьями. Перед ним расположились небольшой, весь в зелени монастырь, навесы для паломников, пагодки, но всё это пропадает, кажется карликовым, ненастоящим рядом с гигантским каменным кубом, стоящим на пяти уменьшающихся террасах.

Раньше здесь стояли львы-чинте, — наверное, самые большие в мире скульптуры животных. Каждый лев был ростом тридцать метров. Метровые белые мраморные когти впивались в камни пьедесталов, и метровые плошки мраморных глаз свирепо взирали на копошившихся у ног человечков. Львы были разъярены. И неудивительно: они призваны стеречь самую большую пагоду в мире, самое большое в мире сооружение, а стерегут расколотый уродливый куб. И если бы не летописи, не рассказы монахов из соседнего монастыря, люди так бы и не знали, что случилось в городке Мингун.

…Король Бирмы Бодопая вступил на престол в 1782 году. Предшественник его, король Сингу, был человеком вспыльчивым, невоздержанным и при этом любил выпить. Это не мешало королю оставаться глубоко верующим буддистом и строить по всей стране пагоды и монастыри. И народ, надо сказать, неплохо относился к своему королю. Дело в том, что Сингу, вступив на престол, прекратил тянувшуюся с давних пор войну с Сиамом, вернул солдат по домам, и в стране наступил долгожданный мир.

Зато плохо приходилось придворным и вельможам. Многие из них лишились головы, не угодив королю, другие рисковали разделить судьбу своих незадачливых собратьев.

При дворе возник заговор. Придворные знали, что король любит уезжать из надоевшего ему дворца, взяв с собой только нескольких солдат, и неделями не появляется в столице.

И вот однажды Сингу уехал в пагоду Хтихадо, в трёх днях пути от столицы, и долго не возвращался. В одну из ночей к воротам дворца приблизилась группа всадников. Впереди ехал человек в королевских одеждах. Стражники отдали честь и расступились, пропуская его во дворец.

Войдя в тронный зал, король снял надвинутый на глаза шлем и приказал принести таз с водой. Один из его спутников принёс воду. Король смыл краску с лица и оказался восемнадцатилетним Маун Мауном, князем Паунга. Сопровождавшие его солдаты были вельможами-заговорщиками. Заговор был продуман до мелочей. В ту же ночь были убиты ближайшие помощники Сингу, и новый король Маун Маун официально занял трон.

Когда новость дошла до Сингу, тот сначала решил бежать за границу, но его мать, приехавшая к нему, уговорила короля попытаться вернуть себе трон, а если не удастся, то умереть, как положено настоящему королю. Сингу послушался.

Он один, без оружия, без стражи, подошёл к воротам дворца и сказал скрестившим перед ним копья солдатам:

— Вы не узнали меня? Я — Сингу, законный господин этого дворца.

Стражники расступились и склонились до земли.

Король вошёл во двор, и навстречу ему вышел один из главных заговорщиков, бывший его министр. Король бросился к нему с криком:

— Предатель, я вернулся, чтобы снова взойти на трон!

Надо думать, что в эту минуту во дворе царила паника. Придворные лихорадочно соображали, чем кончится эта сцена, чью сторону принять, на чьей стороне сила, на чьей стороне можно остаться живым. Не растерялся только министр-заговорщик. Ему-то уж терять было совершенно нечего. Он вытащил меч и разрубил короля пополам.

Но этим борьба за престол не кончилась. Юный Маун Маун был только игрушкой в руках заговорщиков. В любой момент наиболее сильный из претендентов мог отнять у него трон. И это случилось на седьмой день царствования Маун Мауна и на третий день после смерти Сингу. Убив Маун Мауна, королем стал Бодопая.

За казнью короля-марионетки последовали казни всех, кто посадил его на престол, затем казнили тех, кто мог претендовать на трон, в том числе всех родственников и жён Сингу. Бодопая не желал повторить участь своего предшественника.

Он царствовал долго, почти тридцать лет, но именно первые дни царствования определили его дальнейшую жизнь. Бодопая поклялся не доверять ни одному из смертных и этому правилу неукоснительно следовал. Никто — ни жена, ни сын, ни брат — не был посвящён в его планы. В течение тридцати лет король ни разу не спал две ночи подряд в одной и той же спальне. И никто не знал, в какой из многочисленных комнат дворца он останется на ночь.

Через год после восшествия на трон Бодопая решил перенести на новое место столицу страны. Это было несчастьем для всего государства. Уж не говоря о том, что жителям полумиллионной старой столицы пришлось за свой счёт снести свои дома и построить их на новом месте за десять километров от старого, остальных бирманцев обложили специальными налогами и податями: в новой столице Амарапуре будет строиться новый дворец, новые пагоды, новые монастыри — и всё должно быть лучше и богаче, чем в старой столице, Аве. Король хотел прославиться на века; корни душевной болезни — мании величия, которая поразит короля в старости, — прослеживаются уже в первые годы царствования. Страна была обессилена налогами и поборами: всё новые пагоды возводились в разных её местах, и наконец Бодопая решил выстроить такую пагоду, какой не знал мир. Высотой мингунская пагода должна была достичь почти двухсот метров. Даже пирамида Хеопса уступала бы ей пятьдесят метров.

Развалины пагоды Мингун. Мьянма

Строила пагоду вся страна — тысячи подвод с камнем и кирпичом съезжались из Таунгу, Прома, Швебо и Шанских гор. Каменщики, согнанные со всех провинций, день и ночь клали слой за слоем кирпичи. Тринадцать лет продолжалась эта немыслимая работа. Первые семь лет король часто приезжал на строительство. Посреди Иравади, на острове, был возведён специальный дворец, в котором король жил, наслаждаясь шумом великой стройки, наблюдая с умилением, как пядь за пядью вырастало его любимое детище.

За тринадцать лет была построена третья часть пагоды. Куб на пяти террасах возвышался на семьдесят метров. На него пошло больше кирпича, чем на строительство столицы и многих городов. Рядом выросли тридцатиметровые львы.

И тут в измученной непосильной ношей стране всё шире и шире стали распространяться слухи об одном предсказании. Где оно родилось, неизвестно. Может быть, в отдалённой деревне, может, в самом дворце, может, и среди рабочих на стройке. Это было одно из тех предсказаний, которых ждут задолго до их появления. И неудивительно, что уже через месяц о нём знал каждый бирманец.

«Если пагода будет построена, погибнет великая страна», — гласило оно.

В предсказании существовала немалая доля истины. Бюджет страны был полностью нарушен, казна пуста, трудовые повинности мешали крестьянам сеять и убирать рис, люди голодали… Ещё немного — и весь организм, называемый государством, не выдержит напряжения. В чём это выразится — в крестьянском ли восстании, в поражении в войне с соседом, во дворцовом ли заговоре — неизвестно. Очевидно, это понял, как ни тяжело было признать, и сам король. После тринадцати лет строительства он приказал прекратить его.