Сказки и веселые истории

И, когда они пролетели так некоторое время со скоростью сто восемьдесят семь километров, показалась красивая беленькая деревушка — да, конечно же, это был Либнятов, — и шофёр Франтик сказал:

— Ну, вот мы и приехали!

— Тогда остановите машину, — сказал человек в чёрном, и автомобиль приземлился у околицы села. — Что, хороший ход у моей машины, а? — радовался чёрный человек. — А теперь, пан Кольбаба, вручайте этой барышне Марженке письмецо.

— А может, — сказал почтальон Кольбаба, — пан Франтик ей лучше устно расскажет, что в этом письме написано? Ведь в письме, что скрывать, много грамматических ошибок!

— Что вы! — ужаснулся Франтик. — Мне стыдно ей на глаза показаться, ведь столько времени она от меня ни строчки не получала!.. И потом, — добавил он уныло, — она, наверно, забыла обо мне и ни капельки меня не любит… Глядите, пан Кольбаба, она живёт вон в том домике, у которого окошечки такие светлые-светлые, как вода в роднике.

— Ну, я пошёл, — сказал почтальон Кольбаба, засвистел, как полагается: «Едет, едет почтальон, едет, едет почта!» — и зашагал — с правой ноги — к домику.

А там у светлого окошечка сидела бледная девушка и что-то шила.

— Бог помочь, барышня! — окликнул её почтальон Кольбаба. — Подвенечное платье себе шьёте?

— Да нет, — грустно сказала барышня Марженка, — саван я себе шью…

— Ну-ну-ну! — сочувственно сказал почтальон Кольбаба. — Ай-ай-ай, батюшки-светы, спаси и сохрани! Что за страсти вы рассказываете? Разве вы, барышня, больны?

— Нет, я не больна, — вздохнула барышня Марженка, — но сердце моё разрывается от горя… — и положила себе руку на сердце.

— Да господи ты боже мой, — закричал почтальон Кольбаба, — погодите вы, барышня Марженка, так отчаиваться! Осмелюсь спросить: почему, собственно, у вас сердце болит?

— Потому что уже ровно год и один день, — тихо отвечала барышня Марженка, — уже ровно год и один день жду я одного письмеца, которое всё не приходит и не приходит.

— Подумаешь, горе! — утешил её почтальон Кольбаба. — Вот я тоже ровно год и один день ношу в сумке одно письмецо и не знаю, кому бы его вручить… Знаете что, барышня Марженка? Отдам-ка я письмо вам!

И с этими словами подал ей письмо.

Барышня Марженка ещё больше побледнела.

— Пан почтальон, — сказала она тихим голосом, — это письмо, наверно, не ко мне — ведь на нём и адреса нет!

— Да вы только распечатайте, — настаивал почтальон Кольбаба. — Если оно не к вам — возвратите его мне, и дело с концом!

Барышня Марженка дрожащими пальцами распечатала конверт, и, как только она начала читать, лицо её зарумянилось.

— Ну что, — спросил почтальон Кольбаба, — вернёте мне письмо или нет?

— Ни за что! — воскликнула барышня Марженка и глаза её засияли от радости. — Пан почтальон, да ведь это же то самое письмецо, которого я ждала год и один день! Пан письмоносец, я прямо не знаю, что вам за него дать!

— Не знаете? Так я вам это скажу, — отвечал почтальон Кольбаба. — Дайте мне две кроны доплаты, потому что ваше письмо было без марки. Доплатное, понятно? Тьфу ты пропасть, из-за этих несчастных двух крон я и бегаю целый год со днём!.. Так, большое спасибо! — добавил он, когда получил две кроны. — А ответа, барышня, тут кто-то ждёт… — и кивнул головой шофёру Франтику, который стоял за углом.

А пока Франтик получал ответ, почтальон Кольбаба присел рядом с чёрным человеком и заговорил:

— Ровно год и один день, ваша милость, бегал я с этим письмом — ну и не даром! Взять хоть одно то, сколько я всего повидал! Как же красива и хороша наша земля где ни возьми — у Плзеня ли, у Торице или у Табора!.. Ага, наш Франтик уже возвращается. Оно, конечно, такое дело скорее уладишь лично, чем письмом без адреса.

Шофёр Франтик ничего не сказал, но глаза у него так и сияли.

— Что же, поехали, пан шеф? — спросил он.

— Поехали, — сказал человек в чёрном. — Только сперва подбросим пана Кольбабу на почту.

Шофёр вскочил в кабину, нажал стартер, включил скорость и сцепление, и машина тронулась плавно и легко, словно во сне.

И уж будьте уверены, стрелка спидометра моментально показала сто двадцать километров в час!

— Ну и ход же у машины! — ликовал человек в чёрном. — А всё потому, что её ведёт счастливый шофёр!

И все они благополучно приехали на место. И мы с вами тоже.

РАЗБОЙНИЧЬЯ СКАЗКА

Было это ужасно давно — так давно, что и покойный старый Зелинка этого не помнил, а ведь он знал и моего толстого прадедушку, да будет земля ему пухом!

Так вот, в те времена хозяйничал на горах Брендах знаменитый и грозный разбойник Мерзавио, самый страшный злодей из всех злодеев, со своими двадцатью одним подручным, пятьюдесятью ворами, тридцатью воришками и двумястами пособниками и укрывателями.

И представляете, этот Мерзавио подкарауливал на большой дороге либо перед Поршичи, либо перед Костельце, а то и перед Гроновым, когда поедет какой-нибудь там купец, богатый еврей или рыцарь на коне. Тут он выходил на дорогу, орал на него страшным голосом и отбирал всё его добро; да ещё ограбленный должен был радоваться, что Мерзавио его не зарезал, не застрелил или не повесил на суку. Вот какой злодей и душегуб был этот Мерзавио!

Едет себе какой-нибудь купчишка по дороге, покрикивает лошадкам «но» да «пошёл» и радуется, что вот продаст в Трутнове свой товар. А когда въедет в лес, станет ему страшновато, как бы не напали разбойники, и он, чтобы виду не подать, насвистывает про себя весёлую песенку. И вдруг выйдет из леса человечище ростом с гору, толще нашего соседа пана Шмейкала, да ещё на две головы выше, и к тому же усатый до того, что за усами рожи не видно. Представьте, каково купцу, когда такой детина встанет перед его лошадками, рявкнет: «Кошелёк или жизнь!» — и наведёт на него пистолет, да не пистолет, а целую пушку!

Ясное дело, отдаёт купец свой кошелёк, а Мерзавио у него заберёт к тому же и товар, и коней, и кафтан. Обдерёт его как липку, да ещё кнутом поддаст жару, чтобы ему, бедняге, легче было бежать до дому. Да уж, говорю вам, был этот Мерзавио сущий висельник!

Но, поскольку кругом, куда ни глянь, не было другого разбойника (только где-то возле Маршова был какой-то, но против Мерзавио он был просто цыплёнок), шёл у Мерзавио разбойный промысел очень хорошо, и вскоре стал он богаче иного рыцаря. А так как у него был маленький сыночек, старый разбойник и подумал:

«Что ж, отдам-ка я его куда-нибудь в ученье! Пускай обойдётся мне это в пару тысчонок — не беда, карман позволяет. Пусть научится немецкому и французскому, пусть умеет говорить «битте шён» и «жевузем», и играть на фортепьянах, и танцевать кадриль, и есть с тарелки, и утирать нос платком, как полагается по… как его?.. этикету. Хоть я всего-навсего разбойник, а сын у меня пускай будет не хуже какого-нибудь графчика! Раз я так решил — значит, баста!»

Сказал он так, посадил маленького Мерзавио перед собой на коня и вот уже скачет в Броумов. Там он ссадил сыночка с коня перед монастырём бенедиктинцев и, грозно звеня шпорами, пошёл прямёхонько к отцу настоятелю.

— Святой отец, — сказал он страшным голосом, — оставляю вам своего мальчишку на воспитание, чтобы вы его научили есть, сморкаться и танцевать, говорить «битте шён» и «жевузем» и всему, что полагается настоящему кавалеру. А тут, — прибавил он, — мешок дукатов, луидоров, флоринов, пиастров, рупий, дублонов, червонцев, талеров, гиней, серебряных гривен, голландских золотых, пистолей, соверенов, наполеондоров, чтобы он у вас мог жить как княжеский сынок.

Сказал, повернулся на каблуках — и обратно в лес, оставив отцам бенедиктинцам маленького Мерзавио на попечение.

Так-то и стал маленький Мерзавио обучаться у отцов монахов вместе со множеством княжат, графьят и других богатых мальчишек. И толстый отец Спиридон научил его говорить: по-немецки «питшён» и «горзама динр»[2], а патер Доминик вбивал ему в голову разные всякие французские «трешарме́» и «сильвупле́»[3]; пан отец Амадеус учил юного Мерзавио реверансам, менуэтам и приличным манерам, а отец регент Краупнер выучил его сморкаться так, чтобы звук был тонкий, словно у флейты, или нежный, как у кларнета, а не трубить, как контрабас, фагот, фанфара или иерихонская труба, как корнет-а-пистон или автомобильный клаксон, как трубливал, бывало, старый Мерзавио. Короче говоря, выучили его всему политесу и отменным тонкостям, как настоящего кавалера.

В общем, стал юный Мерзавио в своём чёрном бархатном наряде с кружевным жабо очень милым юношей и начисто забыл, что рос он когда-то в разбойничьем логове в диких горах Брендах и что его отец, старый злодей и разбойник Мерзавио, ходил в бычьей шкуре, укрывался конской попоной и ел сырое мясо прямо голыми руками, как полагается всем разбойникам.

Короче говоря, юный Мерзавио блистал знаниями и воспитанием. И как раз, когда он особенно отличился в науках, загремели конские копыта перед броумовским монастырём. С коня соскочил лохматый слуга, забарабанил в ворота, а когда его впустил привратник, грубым голосом сказал, что приехал за молодым паном Мерзавио, что, мол, его батюшка — старый Мерзавио — собирается помирать и зовёт к себе единственного сына для передачи своего дела.

Тут молодой Мерзавио в слезах попрощался с достойными отцами бенедиктинцами, со всеми остальными барчатами и студентами и поехал на Бренды, раздумывая, какое же дело хочет ему отказать отец, и клянясь себе в душе, что будет вести дело богобоязненно, благородно и с примерной учтивостью ко всем людям.

Так приехали они на Бренды, и слуга привёл молодого пана к смертному одру отца.

Старый Мерзавио лежал в огромной пещере на груде бычьих шкур, укрытый конской попоной.

— Ну что, Винцек, — с трудом проговорил он, — ведёшь, лентяй, моего мальчишку?

— Дорогой отец, — воскликнул юный Мерзавио, падая на колени, — да хранит вас господь долгие годы на радость ближним и к несказанной гордости вашего потомства!

— Легче, парень, — сказал старый разбойник. — Сегодня я отправляюсь в пекло, и нет у меня времени на твои фигли-мигли. Думал я, что оставлю тебе такое наследство, чтобы ты мог жить без забот. Но, разрази меня гром на этом месте, настали, видно, для нашего ремесла последние времена!

— Ах, батюшка, — вздохнул юный Мерзавио, — я и понятия не имел, что вы терпите нужду!

— Эхма! — пробормотал старик. — Видишь ли, у меня подагра. Приходилось работать поближе к дому. А ближайший большак купцы, прохвосты, всячески объезжали. Самое время, чтобы моим делом занялся кто-нибудь помоложе.

— Дорогой отец, — пылко сказал юноша, — клянусь вам всем на свете, что буду продолжать ваше дело, и обещаю исполнять его честно, с любовью и со всей учтивостью!

— Не знаю, как выйдет с учтивостью, — проворчал старик. — Я-то лично, правда, резал только тех, которые брыкались. Но кланяться, сынок, никому не кланялся. Понимаешь, в нашем деле это как-то не годится.

— А какое же, дорогой отец, ваше ремесло?

— Разбой, — сказал старый Мерзавио и скончался.

Так остался юный Мерзавио один-одинёшенек на свете, потрясённый до глубины души как смертью старика отца, так и тем, что дал ему клятву стать разбойником.

Через три дня пришёл к нему тот самый лохматый слуга Винцек и сказал, что есть нечего и, стало быть, пора приниматься за дело.

— Дорогой Винцек, — жалобно сказал юный Мерзавио, — нельзя ли как-нибудь обойтись без этого?

— Ишь какой! — отвечал невежливый Винцек. — Тут тебе монашек не принесёт фаршированных голубей. Не жди. Кто хочет есть, должен работать!

Взял тогда юный Мерзавио лучшие пистолеты, вскочил на коня и поехал на большую дорогу, на дорогу — как бишь её? — к Батневицам. Там он засел в засаду и стал ждать, когда поедет какой-нибудь купец, чтобы его ограбить. И действительно, через часок-другой показался на дороге суконщик, который ехал в Трутнов.

Молодой Мерзавио вышел из засады и низко поклонился. Суконщик удивился, что ему кланяется такой красивый пан, но тоже поклонился и сказал:

— Здравия желаю, ваша милость!

Мерзавио подошёл поближе и снова поклонился.

— Простите, — сказал он учтиво. — Надеюсь, я вам не помешал?

— Что вы, господь с вами! — отвечал суконщик. — А чем я вам могу служить?

— Умоляю вас, сударь, — продолжал Мерзавио, — не пугайтесь. Я — разбойник, страшный Мерзавио с Бренд.

Суконщик был тёртый калач и ни капли не испугался.

— Вот так штука! — весело сказал он. — Так, значит, мы коллеги. Я ведь тоже разбойник, кровавый Чепелка из Костельце. Разве вы меня не знаете?

— Не имел чести, — отвечал Мерзавио смущённо. — Я тут, пан коллега, впервые. Я только что унаследовал дело своего отца.

— Ага, — сказал пан Чепелка, — вы наследник старого Мёрзавио с Бренд? Так, так. Это старая знаменитая разбойничья фирма. Очень солидное предприятие, пан Мерзавио. Поздравляю вас! Но знаете что? Я ведь был большим другом вашего покойного папаши. Как-то мы с ним встретились, а он мне и говорит: «Слушай, кровавый Чепелка! Мы с тобой соседи и коллеги, так давай поделимся по-честному: большая дорога от Костельце до самого Трутнова будет твоя, и на ней будешь грабить ты один». Сказал он так, мы с ним по рукам и ударили.

— Ах, тысячу раз прошу извинить меня! — учтиво отвечал юный Мерзавио. — Я действительно не имел понятия, что здесь ваш участок. Мне искренне жаль, что я сюда вторгся.

— Ну, первый раз не считается, — говорит хитрый Чепелка. — А ещё ваш папаша сказал: «Слышь-ка, кровавый Чепелка: если только сюда я или кто-нибудь из моих людей нос сунет, ты можешь у него взять пистолеты, и шапку, и камзол, чтобы он помнил, что это твоё хозяйство». Так-то сказал ваш старый батюшка.

— В таком случае, — ответил юный Мерзавио, — я вынужден покорнейше просить вас, чтобы вы приняли эти пистолеты с насечкой, мой берет с настоящим страусовым пером и этот камзол из аглицкого бархата на память и в доказательство моего глубочайшего уважения, а также сожаления о том, что я причинил вам такую неприятность.

— Что ж, так и быть, — говорит в ответ Чепелка, — давай-ка вещички сюда. Первый раз прощается. Но больше, милый мой, чтобы я тебя тут не видел… Но, лошадки! С богом, пан Мерзавио!

— Благослови вас господь, благородный и добрый человек! — крикнул вслед ему юный Мерзавио и вернулся на Бренды не только без добычи, но и без своего собственного камзола.

Там его Винцек вдобавок здорово выругал и строго-настрого наказал, чтобы он в следующий раз без разговоров зарезал и обобрал первого, кого встретит.

И вот на другой день юный Мерзавио стал караулить со своей тоненькой шпажонкой на большой дороге возле Збечника. Через некоторое время на дороге показался огромный воз, полный всякого добра.

Юный Мерзавио вышел из засады и закричал:

— К великому моему сожалению, придётся мне, сударь, вас заколоть! Прошу вас помолиться и поживее приготовиться к смерти.

Возница упал на колени, стал молиться и думать, как бы ему выкрутиться из этой истории. Прочёл «Отче наш» раз, другой, но никакой хитрости ему в голову не приходило. Уже в десятый и двенадцатый раз прочёл, а толку никакого.

— Ну как, сударь, — закричал юный Мерзавио, напуская на себя грозный вид, — готовы вы к смерти?

— Держи карман, готов! — сказал возница, лязгая зубами. — Я ведь великий грешник — тридцать лет, как не был в церкви, сквернословил, богохульствовал, играл в кости и вообще грешил на каждом шагу. Вот если бы я мог в Полице исповедаться, то мне бы, наверно, господь грехи отпустил и не отправил бы мою душу в ад… Знаете что? Я моментально слетаю в Полице, а когда исповедаюсь — вернусь, и вы меня заколете.

— Хорошо, — согласился Мерзавио. — Я вас тогда подожду тут, возле воза.

— Угу, — сказал возница. — Только вы мне, пожалуйста, одолжите вашего конька, чтобы я поскорее обернулся.

И на это согласился учтивый разбойник. Возница сел на коня Мерзавио и поехал в Полице, а Мерзавио выпряг его коней и пустил их пастись. Но возчик этот был большой плут. Он не поехал в Полице на исповедь, а доехал только до ближайшего трактира и там рассказал, что на большой дороге его ожидает разбойник; да ещё в трактире выпил для куражу, взял там трёх работников и налетел с ними на Мерзавио. Вчетвером они страшно отдубасили беднягу Мерзавио и гнались за ним до самых гор. И учтивый разбойник вернулся в свою пещеру избитый и ограбленный.

В третий раз вышел Мерзавио на большую дорогу возле Находа и стал ждать, какую добычу пошлёт ему судьба. Вот едет возок, покрытый брезентом, а на нём торговец везёт на ярмарку в Наход расписные пряники.