Сказки и веселые истории

Выскочил тут юный Мерзавио на дорогу и крикнул:

— Сдавайся, добрый человек, — я разбойник! (Так его научил лохматый Винцек.)

Торговец остановил лошадь, почесал в затылке, а потом приподнял брезент и говорит:

— Эй, старуха, здесь какой-то пан разбойник.

Тут брезент развернулся, из-под него вылезла толстая бабка, подбоченилась и напустилась на юного Мерзавио:

— Ах ты антихрист, ах ты бандит, безбожник, безобразник, башибузук, ворюга, взломщик, висельник, ах ты грешник, головорез, грубиян, ах ты грабитель, дармоед, ежовая голова, еретик, живоглот, ах ты злодей, зверь, ах ты Ирод, изверг, идол, ах ты Каин, кровопивец, каторжный, ах ты лентяй, лодырь, людоед, как ты смеешь нападать на честных и почтенных людей?

— Простите, мадам, — растерянно пролепетал Мерзавио, — я не имел представления о том, что в карете есть дама…

— Оно сразу видно, что есть, — продолжала торговка, — и ещё какая дама!.. Ах ты Махамет, мракобес, негодник, нехристь, нахал, оболтус, озорник, ах ты преступник, паршивец, плут!..

— Тысячу извинений, мадам, если я вас напугал! — умолял Мерзавио в ужасном смущении. — Трешарме́, мадам, сильвупле́, заверяю вас в своём искреннейшем сожалении, что, что…

— Убирайся отсюда, безобразник, — кричала достойная дама, — пока я тебе не сказала, что ты поганец, пустопляс, пропащий человек, разбойник и Ринальдо Ринальди́ни, сатана, тюремная птица, трус, тигр, татарин, турок, тиран и уголовник!..

Продолжения юный Мерзавио уже не слышал, потому что пустился наутёк и остановился только на самых Брендах. Но и там ему всё ещё казалось, будто ветер доносит что-то вроде: «Убийца, фанфарон, хулиган, христопродавец, чудовище, чучело, эгоист, язва…»

Дальше — больше. Под Ратиборжицами юный разбойник остановил золотую карету, но в ней сидела ратиборжицкая принцесса, и была она так прекрасна, что Мерзавио в неё влюбился и взял у неё — и то с её согласия — только надушенный платочек. И, понятное дело, благоуханием платочка шайка на Брендах не могла насытиться. А в другой раз под Суховершицами встретил он мясника, который вёл корову в Упице на убой, и хотел его зарезать, но мясник стал просить, чтобы он передал отцовский наказ всем его двенадцати сироткам. И такие он говорил жалостные, красивые и трогательные слова, что Мерзавио расплакался и не только отпустил мясника с его коровой, но и дал ему двенадцать дукатов, чтобы тот всем своим ребятишкам подарил по золотому на память о грозном разбойнике Мерзавио. А был этот прохвост-мясник старым холостяком, и у него даже кошки не было, а не то что дюжины ребятишек.

Ну, короче говоря, каждый раз, когда Мерзавио собирался кого-нибудь ограбить или убить, обязательно мешали ему учтивость и деликатность, и он не только ни у кого ничего не взял, но вдобавок всё своё потерял.

Худо, совсем худо шли у него дела. Все его подручные вместе с лохматым Винцеком разбежались и предпочли честно работать, как все люди; сам Винцек пошёл в работники на гроновскую мельницу, что и сейчас там стоит за церковью.

Юный Мерзавио остался один-одинёшенек в своей разбойничьей пещере на Брендах. Голод его мучил, и стал он раздумывать, куда же ему податься. Тут-то вспомнил он об отце настоятеле бенедиктинского монастыря в Броумове, который его очень любил, и отправился к нему спросить совета.

Пришёл он, упал на колени, заплакал и рассказал, что вот дал он клятву своему отцу стать разбойником, но так как воспитание получил тонкое и благородное, то никак не может он никого ни убить, ни обобрать. Что лее ему делать и как тут быть?

Отец настоятель, выслушав всё это, взял двенадцать понюшек табаку и двенадцать раз подумал, а потом сказал:

— Чадо моё возлюбленное, хвалю тебя за доброту и учтивость, но разбойником быть ты не можешь — как потому, что это смертный грех, так и потому, что ты этого не умеешь. Но, дабы ты сдержал клятву, данную твоему батюшке, будешь и впредь обирать людей, однако честным путём. Поступай-ка ты на место сборщика дорожной пошлины. И будешь ты подстерегать людей на большой дороге, а когда кто-нибудь поедет, налетишь на него и потребуешь два крейцера пошлины. И притом можешь ты дело своё исправлять со всей учтивостью, на какую ты способен.

Потом отец настоятель написал письмо пану окружному начальнику в Трутнов и в письме том просил пана начальника, чтобы тот соизволил дать юному Мерзавио где-нибудь место сборщика дорожной пошлины. И отправился с тем письмом молодой Мерзавио в Трутнов, в окружную управу, и вскоре получил место сборщика в Залесье.

Так стал учтивый разбойник сборщиком пошлины на большой дороге; он останавливал телеги и кареты и со всей учтивостью брал два крейцера пошлины.

Много лет спустя поехал как-то броумовский настоятель в Улице навестить тамошнего священника. Он уже заранее радовался, что в будке у Залесья увидит учтивого Мерзавио и узнает, как ему живётся-можется. И действительно, у шлагбаума остановил его экипаж усатый человек — был это не кто иной, как Мерзавио, — и, что-то ворча, протянул руку.

Отец настоятель полез в карман, но, так как был немного тучен, пришлось ему одной рукой придерживать брюхо, чтобы другой рукой попасть в карман штанов, а на это потребовалось время.

И тут Мерзавио как рявкнет:

— Ну, что там ещё? Сколько прикажете ждать, пока вы эти несчастные два гроша достанете?

Отец настоятель порылся в кошельке и говорит:

— Ах, батюшки, у меня крейцеров-то нет! Попрошу вас, братец, разменяйте мне пятачок.

— А, чтоб вас! — раскричался Мерзавио. — Если нет денег, так зачем вас черти носят? Или давайте два крейцера, или катитесь обратно!

— Мерзавио, Мерзавио, — сказал отец настоятель печально, — неужели ты меня не узнаёшь? И куда же девалась твоя учтивость?

Мерзавио смутился — он только тут узнал отца настоятеля. Он чуть не проворчал какую-то ужасную грубость, но удержался и сказал:

— Ваше преподобие, не удивляйтесь, что я теперь стал неучтив. Кто и где видел когда-нибудь сторожа, сборщика, городового или судебного пристава, который бы не был немного ворчуном?

— Что правда, то правда, — согласился настоятель. — Такого ещё никто никогда не видел.

— Вот видите, — проворчал Мерзавио. — А теперь поезжайте наконец ко всем чертям!

Тут сказке об учтивом разбойнике конец, и сам он, наверно, уже умер. Но его потомков вы встретите на многих и многих должностях и сразу узнаете их, потому что они великие охотники ни с того ни с сего браниться и ругаться. А это ведь нехорошо!

ПТИЧЬЯ СКАЗКА

Эх, ребятишки, вы, наверно, и не знаете, о чём птицы разговаривают! А они ведь тоже говорят на человечьем языке, но услышать их можно только очень рано, на восходе солнца, когда вы ещё спите. Позже, днём, им уже некогда поговорить по-человечески: сами знаете, хлопот у них полон рот — там надо склевать зёрнышко, тут выкопать червячка или где-нибудь в воздухе схватить мошку. Бедный птичий папаша прямо крыльев под собой не чует — ведь птичья мамаша сидит дома и воспитывает детей. Потому-то птицы говорят только очень-очень рано, когда открывают в своих гнёздах окна, вывешивают проветриться перинки и варят завтрак.

— Эй, приветик! — кричит чёрный дрозд, у которого гнездо на сосне, соседу-воробью, что живёт в водосточной трубе. — Пора вставать.

— Вижу, вижу, вижу! — говорит воробей. — Сейчас полечу поищу, где бы что-нибудь — щип, щип, щип — поесть! Так?

— Верно, верно, — воркует голубь на крыше. — Трудно, трудно жить, братец. Мало зерна, мало зерна!

— Так, так, — откликается воробей, вылезая из постельки. — А всё эти автомобили, вишь! Пока было много лошадей, всюду зерно валялось, а теперь? Теперь авто пролетит и не оставит после себя ничего. Ишь, ишь, ишь!

— Только смердит, только смердит, — ворчит голубь. — Не жизнь, а каторга, брр! Хоть всё бросай, братец. Сколько я кружусь и кувыркаюсь, а что получаю за работу? Горстку зерна. Пропади всё пропадом!

— А воробьям, думаешь, лучше? — топорщится воробей. — Я тебе скажу: кабы не семья, я бы куда-нибудь улетел.

— Как тот воробей из Дейвиц, — отозвался из чащи крапивник.

— Из Дейвиц? — переспросил воробей. — Там у меня есть один знакомый, Филиппом звать.

— Это не тот, — сказал крапивник. — Того воробья, что улетел, звали Пёпиком. Был это такой растрёпа-воробей. Бывало, никогда порядком не умоется, не причешется — только целый день трещит, что в Дейвицах скука и тоска, а вот, мол, другие птицы, те зимой улетают на юг, скажем на Ривьеру или в Египет, — взять хоть скворцов, ласточек, аистов, — один только воробей всю жизнь мучается в Дейвицах!

«А я так жить не желаю! кричал тот воробей, по имени Пепик. — Если летает в Египет какая-нибудь ласточка, что живёт на углу, почему бы и я, братцы, не мог тоже туда полететь? Вот нарочно возьму и полечу, да будет вам известно! Только вот соберу имущество: зубную щётку, ночные рубашки, тросточку и мячики для тенниса… Погодите, я ещё там всех в теннис обставлю! Я придумал уже всякие штучки. Сделаю, например, вид, что бью по мячу, а вместо этого сам полечу, а когда на меня махнут ракеткой, я возьму и упорхну — что, что, что? А когда всех обыграю, куплю Вальдштейновский дворец и там себе устрою на крыше гнездо, но не из какой-нибудь простой соломы, а из чистой рисовой соломы, и морской травы, и конского волоса, и беличьих хвостов — что, что?!»

Так хвастался тот воробьишка и каждое утро кричал, что сыт он этими Дейвицами по горло и полетит на Ривьеру.

— И полетел? — спросил дрозд с сосны.

— Полетел, — продолжал крапивник. — Как-то утром он отправился на юг. Но ведь воробьи на юг никогда не летают и не знают туда толком дороги. Да к тому же был он гол как сокол — то есть денег у него не было даже на гостиницу. Ведь сами знаете, воробьи от роду пролетарии, потому что целые дни напролёт перелетают с места на место. Короче говоря, добрался воробей Пепик только до Кардашовой Речицы, а дальше не мог двинуться — ни гроша у него не осталось. Ещё был он рад, что ему воробьиный староста в Кардашовой Речице по-дружески сказал:

«Ах ты, такой-сякой, бездельник, бродяга, ты что думаешь, у нас в Кардашовой Речице напасено конских яблок и козьих орешков на всех бродяг, дармоедов и праздношатающихся? Если хочешь, чтобы мы тебя прописали в Кардашовой Речице, так не смей клевать ни на площади, ни возле гостиницы, ни на дороге, как мы, старожилы, а только за околицей, на гумне. А квартиру тебе данною мне властью отвожу в клочке соломы на сарае дома номер пятьдесят семь. Заполни адресный листок, распишись вот тут в получении — и пошёл отсюда, чтобы я тебя больше не видел!»

Вот как воробей Пепик из Дейвиц вместо Ривьеры угодил в Кардашову Речицу, да там и остался.

— Он и сейчас там? — спросил голубь.

— И сейчас, — сказал крапивник. — У меня в Кардашовой Речице есть тётенька, она мне о нём и рассказывала. Он и там только смеётся над кардашоворечицкими воробьями и шумит, что, мол, воробьям здесь одна тоска и скука, не то что в Дейвицах: и трамвая нет, и машин мало, и футбольных состязаний между «Спартой» и «Славией» нет — в общем, совсем ничего нет, а ему, мол, и в голову не придёт подыхать от скуки в Кардашовой Речице, он приглашён на Ривьеру и, мол, только ждёт, когда ему придут из Дейвиц деньги. И столько он там всего начирикал о Дейвицах и о Ривьере, что и в Кардашовой Речице воробьи начали верить, что в другом месте им будет лучше, и потому уже и о пропитании не думают, а только чирикают, и галдят, и шумят, как водится у всех воробьёв на свете, и говорят:

«Всюду лучше, чем у нас, жить, жить, жить!»

— Да уж, — подала голос синичка, сидевшая в терновом кусте, — бывают же такие странные птицы! Тут возле Колина, в таких богатых местах, жила одна ласточка. Она начиталась в газетах, что, мол, у нас всё идёт плохо, а вот зато в Америке, дорогие мои, другое дело — там не жизнь, а малина! И вот эта ласточка вбила себе в голову, что ей надо обязательно на Америку поглядеть, и отправилась туда.

— Как? — быстро спросил крапивник.

— Этого я не знаю, — сказала синица. — Скорее всего, на корабле. А может быть, и на воздушном корабле. Ведь она могла на брюшке воздушного корабля сделать себе гнездо или — как это? — кабину с таким окошечком, чтобы можно было высунуть голову, а то и сплюнуть вниз. Словом, через год она вернулась обратно и стала рассказывать, что была в Америке и там всё не так, как у нас: «Куда там! И сравнения никакого нет! Там во всём большой прогресс. Дома такие высоченные, что если б было там у воробья гнездо на крыше и из этого гнезда выпало у него яичко, это яичко падало бы так долго, что, пока бы оно упало, из него вывелся бы по дороге маленький воробышек, и вырос, и женился, и завёл бы кучу детей, и состарился бы, и умер в преклонных годах, так что вниз, на тротуар, упал бы вместо воробьиного яичка старый дохлый воробей. Вот какие высоченные дома!» И ещё та ласточка говорила, что в Америке всё строят из бетона и что она тоже этому научилась. И пусть, мол, только придут все ласточки посмотреть, она и им покажет, как строить ласточкино гнездо из бетона, а не из какой-нибудь грязи, как глупые ласточки делали до сих пор.

И вот, представляете, слетелись ласточки из самого Часлава, и Пшелоуча, из Чешского Брода и из Нимбурка, даже из Соботки и Челаковиц. Столько собралось ласточек, что для них людям пришлось натянуть семнадцать тысяч триста сорок девять метров телефонных и телеграфных проводов, чтобы этим ласточкам было на чём сидеть. А когда уже все ласточки собрались, эта американская ласточка и говорит:

«Итак, леди и джентльмены, прошу внимания! Смотрите, как в Америке строят гнёзда или здания из бетона. Первым делом надо принести кучку цемента. Потом кучку песку. Далее всё поливается водой, и получается такая каша, и из этой-то каши и строится современное гнездо. А если у вас нет цемента, то можно обойтись и без него. Тогда делайте кашу из извести и песку, но только известь должна быть гашёная. Сейчас я вам продемонстрирую, как гасится известь».

Сказала и — порх! — полетела за известью на стройку, где работали каменщики. Взяла она зёрнышко негашёной извести в клюв и — фьють! — полетела с ним обратно. Но так как в клювике всегда влажно, начала эта известь у неё во рту гаситься, зашипела и стала её жечь. Ласточка испугалась, выпустила зёрнышко изо рта и закричала:

«Вот видите, как гасится известь! Ой, батюшки, как жжёт! Мамочка родная, как щиплет, ай-ай-ай, ах, чтоб тебе, ох-ох-ох, вввввв, прах тебя возьми, ла-ла-ла, бррр, караул, ах-ах-ах, ффф, чтоб ты, будь ты, фу-фу-фу, эх-эх, спасите, ми-и-лые вы мои, уф, уф, да тьфу ты пропасть, хе-хе-хе, ую-уй-юй, ну что ты будешь делать, пинь-пинь-пинь, тарарах, ой, родимые, увы и ах, проклятье, ууууу, ну что же это, тц-тц-тц, аяяй, тьфу-тьфу-тьфу, так вот как гасится известь!»

Но остальные ласточки, услыхав, как она хнычет, ругается и причитает, недолго думая потрясли хвостиками и полетели домой.

«Ещё не хватает, чтобы и мы себе клювы обожгли!» — сказали они.

Вот поэтому ласточки и доныне строят гнёзда из грязи, а не из бетона, как учила их эта ласточка из Америки… Ну, хватит болтать, друзья, надо мне лететь за покупками.

— Кума синичка, — окликнула её пани дроздиха, — раз уж вы летите на базар, прихватите там и на мою долю кило дождевых червей, только хороших, длинных, а то мне сегодня некогда — я должна учить детей летать.

— С большим удовольствием выручу вас, соседка, — сказала синица. — Уж я, милая моя, знаю, сколько маеты, пока научишь детей прилично летать!

— А вы не знаете, — сказал скворушка с берёзы, — кто нас, птиц, научил летать? Тогда я вам расскажу. Я узнал это от карлштейнского ворона, который к нам сюда прилетел, когда, помните, были большие морозы. Ворону этому уже сто лет, а он слышал это от своего дедушки, которому рассказывал его прадедушка, а тому — прадедушка его бабушки с материнской стороны, так что вся история — святая-пресвятая правда. Так вот, как вы знаете, иногда ночью видно, что падает звезда. Но некоторые из падающих звёзд — совсем и не звёзды: это золотые небесные яйца. А пока такое яйцо падает с неба, оно по дороге раскаляется и потому светится. И всё это святая истина, потому что мне рассказывал сам карлштейнский ворон. Только люди такие небесные яйца называют как-то иначе, как-то вроде «метр» или «монтёр», не то «мотор» — что-то в этом духе…

— Метеор! — сказал дрозд.

— Верно, — согласился скворушка. — Так вот, в ту пору птицы ещё не умели летать, а бегали по земле, как куры. И когда они видели, как падает с неба такое яйцо, они думали, что хорошо бы его высидеть и посмотреть, что за птица из него выйдет. Всё это чистая-пречистая правда — ведь так говорил сам ворон. Вот однажды вечером они как раз об этом говорили, как вдруг совсем рядом за лесом — хлоп! — упало с неба золотое сверкающее яйцо, только свист пошёл! Ну, они все туда кинулись, а впереди всех аист — ведь у него самые длинные ноги. И аист это золотое яйцо нашёл и взял в лапки, но оно так раскалилось, что аист себе обжёг обе лапки, пока донёс яйцо к остальным птицам. Тогда он — гоп! — прыгнул в воду, чтобы остудить обожжённые лапки. Потому-то с той поры все аисты бродят по воде. Это мне рассказал сам карлштейнский ворон.

— А дальше что он рассказывал? — спросил крапивник.

— Потом, — продолжал скворушка, — приковылял дикий гусь и сел на это яйцо. Но яйцо было ещё такое горячее, что гусь обжёг себе брюшко, и пришлось ему броситься в пруд, чтобы его охладить. Потому гуси и до сих пор так плавают — всё брюшко в воде. А потом стали приходить одна птица за другой и садиться на небесное яйцо, чтобы его высидеть.

— И крапивник тоже? — спросил крапивник.

— Тоже, — отвечал скворец. — Все-все птицы на свете посидели на этом яйце, все его высиживали. Только когда сказали курице, что теперь её очередь, курица и говорит:

«Как так, как? Ко-кок-когда мне? Мне не-кок-кок-когда! Нашли дуру!»

И не захотела высиживать небесное яйцо. И вот, когда уже все птицы на том яйце пересидели, выклюнулся из него божий ангел. Когда он вывелся, не стал он ни клевать, ни пищать, как птенцы, а полетел прямо на небо и запел «Аллилуйя», а потом сказал:

«Пташки, вот чем я вас отблагодарю за то, что вы меня высидели: будете вы с нынешнего дня летать в небесах. Смотрите, вам нужно вот так замахать крыльями, и — хлоп! — вот вы и полетели! Итак, внимание… Раз, два, три!»

И только он сказал «три», все птицы полетели и летают и доныне. Только курица не умеет летать, потому что не захотела сидеть на небесном яйце. И всё это святая правда, потому что так рассказывал карлштейнский ворон!

— Итак, внимание, — сказал дрозд. — Раз, два, три!

И тут все птички затрясли хвостиками, взмахнули крыльями и полетели, каждая со своей песенкой и по своим делам.

БОЛЬШАЯ ПОЛИЦЕЙСКАЯ СКАЗКА