Помоги проекту - поделись книгой:
У правительства Боса было два источника средств — японские займы и взносы граждан (добровольные пожертвования либо регулярные налоги). Каждому из этих источников «соответствовали» две категории военнослужащих ИНА. По договорённости Боса с начальником японского Генерального штаба маршалом Сугиямой содержание личного состава ИНА — бывших военнопленных индийцев — легло на Японию, тогда как расходы на содержание военнослужащих, набранных уже из гражданского населения, несло Временное правительство.
По тому же соглашению Япония взяла на себя расходы на содержание и тех попавших в плен индийцев, которые в ИНА не вступили. Однако, по сути, они оставались военнопленными и употреблялись на разные вспомогательные работы, а их труд был практически подневольным. Вообще, нельзя обойти молчанием следующий факт: вынужденный действовать в определённых рамках, Бос должен был делать вид, что не замечает беспощадной эксплуатации оккупантами индийского населения и пленных, в ИНА не вступивших[341]. И всё же определённую степень защиты от произвола японцев его государство, пусть и созданное под их же эгидой, давало.
Будучи по ряду признаков государством
Важной сферой деятельности Временного правительства стала социальная — разнообразная помощь индийскому населению, прежде всего беженцам. Поскольку из — за войны тысячи индийцев в Малайе и Бирме потеряли работу и жильё, Бос создал центры для снабжения их продовольствием и оказания им медицинской помощи. В Малайе по его распоряжению были вырублены участки в джунглях, которые роздали беженцам для обработки. Было налажено начальное образование детей на хиндустани. Была учреждена организация Бал сена (Детская армия) для детей от шести до 16 лет. Она обеспечивала их физическую и военную подготовку перед вступлением в ИНА. В рамках скромных материальных возможностей была проделана большая работа, укрепившая авторитет Боса среди индийцев, надежды которых на помощь со стороны нового правительства хотя бы частично оправдывались[344].
В армии Бос уделял внимание укреплению личных связей с офицерами, неожиданно посещал казармы солдат и делил с ними пищу. Ещё Мохан Сингх отменил британскую практику отдельных армейских кухонь и столовых для религиозных общин. ИНА разительно отличалась не только от англо — индийской армии, но и от спектра общественно — политических организаций Индии, отношения которых друг с другом нередко оставляли желать лучшего. Армия Боса выступала образцом единого антиколониального фронта индийцев всех религий, этносов и каст.
Выступая за единство и равенство, упразднить касту путём бытового общения военнослужащих Нетаджи не пытался: понимал, что это не под силу никому, да и сам всегда помнил о своём высококастовом происхождении. По сути, он стремился перевести армейские столовые в категорию сфер, где принципы кастового поведения не действуют. Хотя, по представлениям индуистов, тесное общение представителей разных каст грозит ритуальным осквернением, кастовая система Индии — чрезвычайно гибкий институт. В борьбе за выживание она использует ряд принципов, в том числе принцип необходимости: совершать какие — то запрещённые действия вообще нельзя, но если нет выбора, то допустимо[345]. Происходит «компартментализация» кастового и некастового поведения индийцев: в тех сферах, где следовать кастовым предписаниям затруднительно, им просто не следуют. Так, не распространяются они на транспорт, кафе, парламент[346]. Ради повышения сплочённости армии Мохан Сингх, а за ним Бос ограничивали область применения кастовых предписаний ещё более.
Чтобы исключить в ИНА уже нараставшую в Индии тенденцию мусульман к отдельной идентичности и сецессии, Бос проводил политику их положительной дискриминации (как прежде — в бытность главным исполнительным чиновником Калькуттской корпорации). Командующим первой дивизии он назначил раджпута — мусульманина генерал — майора Мухаммада Замана Киани (1910–1981). По трём бригадам Бос собрал лучших людей и сформировал из них четвёртую (неофициально её стали называть бригадой имени Субхаса) под началом другого раджпута — мусульманина, полковника Шах Наваз Хана. В русле той же политики он не навязывал мусульманам индуистскую патриотическую песню «Ванде Матарам». В положительной дискриминации мусульман Бос дошёл до того, что слова для девиза ИНА «Единство, вера, самопожертвование» выбрал из языка урду, а не хинди (
Работал Нетаджи много, а спал всего три часа в сутки. Для своих солдат он «был человеком, который сочетал чёткое видение ситуации командующего офицеpa с замечательным знанием мировых дел. Для офицеров его технические знания и понимание военных вопросов были откровением, а его личное обаяние и дружелюбие трогали за душу. Офицеров в его доме всегда привечали. Бос часто играл с ними в бадминтон и предлагал им переодеться в его одежду. В индийском обществе, где лидеры вели себя как боги, его поведение было поведением смертного. Так, если к нему домой приходил обедать офицер и нужно было помыть руки, Бос протягивал мыло или полотенце — простой жест, который производил большое впечатление. Для гражданских лиц, привыкших к робким политикам, это был деятель, который знал, как функционирует политика, боролся в Индии с крупнейшими фигурами, общался с Гитлером, Муссолини и Тодзё, но в то же время говорил на языке, вполне понятном для всех»[348].
5-6 ноября 1943 г. в Токио прошла Великая восточноазиатская конференция — встреча в верхах с участием Тодзё и почти всех глав государств или правительств союзников Японии: Маньчжоу — го, нанкинского режима Ван Цзинвэя, Филиппин, Таиланда, Бирмы. По сути, это был смотр сателлитов с целью подтвердить их лояльность Японии с учётом затягивающейся войны. Пригласили японцы и Боса. Показательно, что числиться на конференции он предпочёл лишь наблюдателем. Формальной причиной было то, что Индия в регион Большой Восточной Азии просто не входит. Однако имелась у Боса и более веская причина: понимал, что якобы объединяющее этот регион «сопроцветание» — другое название для японской гегемонии.
Несмотря на статус наблюдателя, именно «внушительная фигура» Боса, по одному из отзывов, доминировала на конференции. Причиной было не только его ораторское искусство, но и то, что в отличие от прочих делегатов он представлял страну, не находящуюся под владычеством Японии. Выступив 6 ноября с речью, Бос заявил, что «международное общество наций» можно создать только на основе «региональных федераций». Официальный японский ежегодник за 1943–1944 гг. назвал речь Боса апогеем всего мероприятия[349]. Хотя цели японцев были далеки от альтруизма, пять принципов в принятой конференцией общей декларации — справедливость, национальный суверенитет; взаимность в международных отношениях, взаимопомощь и расовое единство — на 12 лет предвосхитили знаменитую резолюцию Панчашилы, которую примут делегации афро — азиатских стран в Бандунге в 1955 г.
Именно успех Боса на конференции убедил Тодзё передать его правительству отторгнутые у Британской Индии Андаманские и Никобарские острова. А на следующий день японцы пригласили индийского гостя выступить на митинге. Приглашение было почти беспрецедентным, так как мало кому из иностранцев позволяли обращаться к японской аудитории. Бос посетил академию, кадетский колледж, военные предприятия, получил аудиенцию у
Ил. 10. Выступление Боса на Великой Восточноазиатской конференции в Токио (6 ноября 1943 г.).
Перемещаясь между столицами стран Восточной и Юго — Восточной Азии, летал Бос на собственном 11‑местном самолёте — подарке Тодзё. Куда бы он ни ехал, требовал теперь всех прав и привилегий главы государства. Некоторые историки видят в этом проявление мании величия, но в любом случае Бос понимал: если хочет воплотить свои грандиозные планы в жизнь, предварительное условие — сделать индийское население Юго — Восточной Азии политически сознательным. Прежде чем поднять индийцев на какое — то дело, требовалось сломать сложившиеся в колониальный период стереотипы, интериоризированные ими самими, убедить их, что они не уступают никому. Кроме того, через внешние атрибуты Бос стремился сделать Индию субъектом международного права, приучить другие государства уважать её как независимую нацию.
С японцами, правда, это было бесполезно. Позволяя Босу немало, они держали его на поводке, пусть и длинном. Неслучайно пилот и экипаж подаренного ему самолёта были японскими, и когда Бос предположил, что было бы удобнее иметь индийских, Тодзё мягко ответил: «Мой пилот позаботится о Вашей безопасности. И кто знает, не полетит ли Ваш пилот в неверном направлении?»[350] Неслучайно и то, что в экипаж входили два японца со знанием хиндустани, которые слушали разговоры Боса с соотечественниками. Так японцы приняли эстафету «опеки» над Босом у гестапо. Кстати, резиденцию Временному правительству свободной Индии они отвели в Сингапуре в том же небоскрёбе «Катай», где разместили собственные департаменты радиовещания и военной пропаганды.
И всё — таки Нетаджи был убеждён, что навязать Индии свою волю Японии не удастся. Ещё 2 июля 1943 г., когда соотечественники обеспокоенно спросили его об искренности намерений японцев, он ответил: «Вы верите, что у меня хватит ума не быть ими одураченным? Тогда поверьте мне на слово… что япошки
Из Японии Бос в ноябре 1943 г. слетал в Китай. Японо — китайская война беспокоила его с самого начала, с 1937 г.: по его мнению, два восточноазиатских гиганта занимались не тем, игнорировали общего врага. Всё же симпатии Боса были на стороне Китая как жертвы агрессии. Когда Неру в августе 1939 г. съездил поддержать правительство Чан Кайши в его вынужденную столицу Чунцин, Бос хотел в октябре последовать его примеру, да британцы не позволили. Теперь поехал на другую сторону фронта, в занятый японцами Нанкин, по приглашению бывшего соратника и лютого врага Чан Кайши Ван Цзинвэя, который после оккупации японцами прибрежного Китая возглавил там марионеточное правительство (1940–1944). Однако в отношении гоминьдановского Китая Временное правительство свободной Индии держалось нейтралитета. Находясь в Шанхае, Бос обратился к китайцам по радио, выразив наивную надежду, что Япония скоро выведет войска из страны посредством «почётного мира». Искренне верил в паназиатский универсализм, в то, что азиаты друг с другом договорятся. Хотя Чан Кайши участвовал с Рузвельтом и Черчиллем в Каирской конференции ноября 1943 г. и собирался воевать до конца, речи Боса звучали так убедительно, что даже западные державы стали опасаться, что он поспособствует примирению двух держав Восточной Азии.
29 декабря 1943 г. Нетаджи посетил административный центр оккупированного японцами Андаманского архипелага Порт — Блэр, где контр — адмирал Исикава Сигэру (1889–1947) официально передал его правительству Андаманские и Никобарские острова. Так японцы дали Босу возможность исполнить опрометчивое обещание до конца года ступить на землю Индии, которое он выпалил на митинге. Правда, Бос понимал, что переход архипелагов под его власть — чистая формальность. Когда в феврале 1944 г. в Порт — Блэр прибыл назначенный им главный комиссар островов тамил Аркот Дорайсвами Логанадан (1888–1949) с четырьмя помощниками, японские оккупационные власти позволили ему взять на себя только сферу образования и велели год «учиться работать». Нетаджи утешал себя тем, что начинать всегда приходится с малого.
7 января 1944 г. штаб — квартира императорской армии в Токио наконец отдала приказ, которого так давно ждал Бос, — о вторжении из Бирмы в Северо — Восточную Индию. Японцы начинали операцию «У-го» — наступление на города Импхал и Кохима в провинции Ассам (сегодня это административные центры штатов Манипур и Нагаленд); в западной историографии операцию называют Импхальской. Соответственно, Временное правительство свободной Индии переехало из Сингапура в Рангун, поближе к театру военных действий. Это произошло после трудных переговоров с японским командованием: большинство его членов предпочитало, чтобы Бос держался подальше от фронта.
Не в восторге от его приезда было и правительство «независимой» Бирмы во главе с Ба Мо. Одно дело, когда индийский лидер наезжал в страну с визитами, другое — когда перенёс сюда резиденцию своего правительства. У индо — бирманских отношений сложная история: когда Бирма по итогам трёх англо — бирманских войн XIX в. вошла в состав Британской империи и была административно включена в Индию, в страну хлынули индийские кули, которые вызвали недовольство коренных жителей дешевизной рабочей силы, а также ростовщики, которых не любят нигде и никогда. Уже в конце 1920‑х гг. межэтническая напряжённость вылилась в кровавые столкновения, и неслучайно с бегством британцев из Бирмы страну покинули и 400 тыс. индийцев[352]. Приезд Боса означал нежелательную для правительства Ба Мо политическую активизацию индийской общины страны; к тому же Бирма оказывалась на передовой схватки двух империй — Японской и Британской. В довершение всего бирманские лидеры, верно, опасались, не захочет ли огромный западный сосед после освобождения от британской власти вернуть их страну в свой состав.
Как прежде Бос отстаивал самостоятельность ИНА на уровне командования в Юго — Восточной Азии, теперь ему пришлось это делать на уровне фронта. Командующий Бирманским фронтом генерал Кавабэ Масакадзу (1886–1965) тоже собирался отвести ИНА вспомогательную роль пропаганды и разведки. Бос настаивал на том, что индийская армия должна сохранять свою идентичность и не развёртываться частями менее батальона. По замыслу Нетаджи, ИНА, пусть численно и уступая японской армии, должна была восприниматься как головной отряд вторжения в Индию. Он утверждал, что первой каплей крови, пролитой на индийской земле в ходе наступления, должна быть капля крови солдата ИНА. Тогда вторжение действительно будет освобождением.
Бос и Кавабэ спорили несколько часов, и наконец японский генерал уступил: бригада имени Субхаса не дробилась на подразделения мельче батальона. Бос, со своей стороны, согласился, чтобы один батальон ИНА участвовал в бою с дивизией, переброшенной британцами из Западной Африки, а два других охраняли стратегические пути в холмах Чин. К сожалению, некоторые историки, описывая отношение японских властей к Босу, нередко отказывают японцам в способности проявлять какие — либо человеческие чувства и полностью игнорируют эмоциональный фактор. Между тем не все милитаристы были жестоки, а были среди них и такие, кто спасал жизни гражданского населения оккупированных стран вопреки приказам и с риском для себя[353]. Генерал Кавабэ уважал Боса и чувствовал некую ответственность перед ИНА.
Индийцы начали показывать себя в деле: благодаря разведке и операциям части майора Л. С. Мишры 55‑я японская дивизия в феврале 1944 г. сумела поймать в ловушку 7‑ю англо — индийскую дивизию на восточном склоне хребта Майю. Так ИНА получила боевое крещение. И всё же для японского командования она оставалась неопытной партизанской армией.
Кроме ключевого вопроса о роли ИНА на фронте имелись и другие спорные моменты с японцами. Одним из них была проблема статуса: кто должен приветствовать друг друга первым — индийский офицер японского или наоборот? Хотя ИНА была сформирована всецело милостью японцев, Бос настаивал, что она — армия союзного Японии суверенного государства. Был достигнут компромисс: решили, что офицеры будут приветствовать друг друга одновременно. Другим спорным моментом были военные законы. Если армии всех сателлитов Японии признавали её военное право, то Бос согласился, что японцы вправе осуществлять весьма ограниченную власть в особых случаях. Работать с ним оказалось трудно не только дипломатам Райха, но и командованию Японии.
Импхальская операция не была первой стадией плана по захвату Индии. Цель операции была скромной, тактической — перерезать ангао — американские линии снабжения из Индии войск Чан Кайши во внутреннем Китае, чтобы покончить с ним[354]. Ещё в декабре 1943 г. военно — морской атташе в Берлине (1940–1943) вице — адмирал Номура Наокуми на переговорах с начальником оперативного штаба верховного главнокомандования вермахта (1939–1945) генерал — лейтенантом Альфредом Йодлем неохотно признал, что для столь масштабной операции, как оккупация всей Индии, у Японии нет ни войск, ни техники[355]. На Тихом океане Японию всё сильнее теснили США, и в материковой Азии она уже переходила к оборонительной «континентальной стратегии». Другой целью Импхальской операции было нанести британцам превентивный удар, чтобы отбить охоту начать отвоевание Бирмы.
Бос не обольщался: предвидел, что марш на Дели не будет быстрым и лёгким. Предполагал, что с ходу ИНА удастся занять лишь часть страны и постепенно расширять «освобождённый район». Бос рассчитывал, что, когда осаждённый японцами и ИНА Импхал падёт, это разожжёт восстание в Бенгалии и Бихаре. К осени 1944 г. надеялся с триумфом вступить в Калькутту. Программой — минимум Боса было успеть занять достаточно территории, чтобы независимо от исхода войны возникло какое — то свободное индийское государство — сродни тому, которое скоро создаст в Индонезии Сукарно в 1945 г. По замыслу само существование такого государства как некоего антиколониального светоча должно было подтачивать основы британского правления в остальной части Индии, которая должна была к этому государству тянуться. Это напоминает национальную политику большевиков, когда те намеренно признавали титульными нациями союзных республик народы, часть которых проживала по другую сторону границы Союза без своей государственности. Цель состояла в том, чтобы путём демонстрационного эффекта создавать за рубежом очаги ирредентизма.
18 марта 1944 г. японские части и бригада имени Субхаса под командованием полковника Шах Наваз Хана перешли индо — бирманскую границу. 22 марта Тодзё объявил в парламенте, что земля Индии, по которой идёт ИНА, будет полностью передана под управление Временного правительства. Бос имел опыт «передачи под управление» (Андаманские и Никобарские острова), но надежды на реальное освобождение страны не терял. В связи с этим разработал подробный план создания гражданской администрации освобождаемых территорий. Ещё в Сингапуре учредил Колледж реконструкции, где бывший индийский магистрат готовил будущих гражданских служащих Индии. В начале марта на индийскую границу прибыла группа примерно из 70 будущих администраторов[356].
По вопросам управления отвоёванными территориями Босу вновь пришлось препираться с японскими властями. Острых вопросов было два — учреждение Банка свободной Индии
Переговоры с японцами были сложными. Как рассказал позднее министр гласности и пропаганды Временного правительства тамил Суббайяр Аппадураи Айер (1898–1980), нередко японцы полностью игнорировали выслушанные аргументы и просто твердили свои требования. Создавалось впечатление, что они хотят взять противоположную сторону измором. Однако коса нашла на камень. Когда японские переговорщики собирались уходить, Бос брал листок бумаги и говорил: «Только несколько небольших вопросов». Японцы опять усаживались — и оказывались втянутыми в новую масштабную дискуссию[357].
В вопросе о банке Бос японцев дожал и 5 апреля 1944 г. объявил об учреждении национального банка. Уставный капитал был определён в 50 лакхов рупий. Собрать его Босу помогли состоятельные члены индийской общины. Один мусульманин — миллионер из Рангуна пожертвовал 20 лакхов, а внести остальные 30 сагитировал своих друзей[358]. С вопросом о председательстве в совете военного сотрудничества было труднее. Бос понимал, что, если японцы навяжут своего председателя, рычагов воздействия на них не будет. Единственным оружием Нетаджи были высокое моральное состояние ИНА и её преданность своему делу. В ходе переговоров он порой угрожал разорвать сотрудничество, набрать подразделение из 500 смертников и лично отправиться на фронт. На японцев это всегда действовало хорошо, так как отвечало духу их традиции полной самоотдачи делу и самопожертвования[359]. Майор Фудзивара считал, что среди индийцев Бос ближе всех подошёл к понятию японского самурая. Недаром каста каястха, к которой принадлежал Бос, причисляла себя к воинской варне кшатриев.
Главным администратором освобождённых территорий Бос назначил своего бывшего министра финансов подполковника А. Чаттерджи. К началу апреля 1944 г. Временное правительство наладило выпуск почтовых марок и отпечатало пробные бумажные деньги. В разгар наступления на Импхал Бос переехал из Рангуна ещё ближе к индийской границе, в городок Маймьо под Мандалаем. Там разместился генерал — лейтенант Мутагути Рэнъя (1888–1966) — командующий 15‑й японской армией, которой были приданы части ИНА.
Британцы следили за участием ИНА в Импхальской операции и по радио из Лондона клеймили Боса как предателя. Поскольку снабжением войск Чан Кай — ши из Бенгалии занимались не только они, но и американцы, Бос и ИНА привлекли внимание и американских СМИ. Журналист нью — йоркской газеты
Нью — йоркский журнал Time (выпуск от 17 апреля 1944 г.) проницательно отметил, что много важнее численности ИНА «один взрывоопасный факт: вооружённый и антибритански настроенный индиец стоит сегодня на индийской земле и призывает соотечественников восстать против Раджа»[361].
Весь апрель 1944 г. казалось, что японские войска и ИНА вот — вот возьмут и Импхал, и Кохиму. В начале операции Бос посоветовал генералу Мутагути не перерезать дорогу между этими городами, а оставить британцам путь к отступлению на запад: те, избегая окружения, предпочтут отступить, а японцы и ИНА хлынут за врагом на равнины Ассама и Бенгалии. Однако генерал не послушал совета и осадил Импхал, убедив себя, будто поймал в сеть крупную рыбу. Между тем совет Боса был здравым: не имея путей к отступлению, осаждённые защищались в Импхале отчаянно. К тому же они имели численный перевес: 85-тысячной японской армии и шеститысячной ИНА противостояли англо — индийские, западноафриканские и американские войска общей численностью 155 тыс. человек[362]. В довершение всего осаждённые располагали танками и артиллерией, тогда как японцы были налегке: пришли по бездорожью через густые джунгли и понадеялись, что технику в таких условиях заменит боевой дух Ямато (древнее самоназвание Японии).
Вопреки надеждам Боса Импхальская операция провалилась. Против японцев работало время: имея сверхрастяжение сил на Тихом океане, они не сумели обеспечить войскам ни поддержки с воздуха, ни снабжения. Транспортная инфраструктура в этих местах неразвита и поныне, а в годы Второй мировой войны — тем более. Юго — восточнее японцы в 1942–1943 гг, проложили сквозь джунгли Индокитая печально известную Тайско — Бирманскую железную дорогу, но между Бирмой и Индией аналога такой дороги не было. К тому же припасов генерал Мутагути выдал войскам лишь на три недели, рассчитывая добрать их на англо — индийских складах после падения Импхала. Однако город держался. Осаждающие выживали на рисе вперемешку с травой. Их трудности усугубил индоокеанский муссон, который в 1944 г. пришёл рано, к концу третьей недели мая. Ряды осаждающих стала косить малярия.
10 июля японское командование сообщило Босу, что другого выхода, кроме отступления, нет. И японская армия, и ИНА отходили деморализованными. Покрытые джунглями холмы Чин и Нага на индо — бирманской границе называют одним из самых неблагоприятных для человека мест на Земле. Неудивительно, что в отсутствие транспортных коммуникаций японо — индийское отступление сопровождалось огромными потерями от голода, тифа, дизентерии. Японцы из 85 тыс. участвовавших в Импхальской операции солдат и офицеров потеряли не менее 53 тыс., ИНА из 6 тыс. — 3,6 тыс.[363].
Ил. 11. Антибританская листовка в ходе Импхальской операции (1944).
Прилетев из Сингапура обратно в Рангун, Бос в выступлении по радио 21 августа 1944 г. признал провал операции. Однако утешал себя и слушателей тем, что рядовые ИНА получили «крещение огнём», а её командование — «бесценный опыт», и рассчитывал на повторный бросок на Импхал[364]. Затем выехал встретить отступающие части. Об авторитете Боса многое говорит высказывание одного офицера ИНА. Когда на допросе после войны британцы спросили его, что же он получил в обмен на страдания под Импхалом, он ответил просто: «Меня обнял Нетаджи»[365].
Описывая роль ИНА в военной кампании, источники резко расходятся. В воспоминаниях британских военных эта роль выставлена мизерной, а масштаб дезергирств из ИНА в антло — индийскую армию — внушительным. Сохранившиеся отчёты ветеранов ИНА, напротив, говорят о мужестве её солдат в локальных боях перед лицом сильно превосходящего противника. Правда, после операции численность ИНА в Бирме сильно увеличилась. Согласно отчёту британской разведки от 2 октября 1944 г., к сентябрю она благодаря подкреплениям из Малайи выросла примерно до 20 тыс. человек, что должно было «сделать ИНА крупной проблемой безопасности»[366].
Что касается дезертирства, его случаи были, и не единичные, но массовым оно не было. Так, из около 1900 военнослужащих бригады имени Ганди к 30 июня 1944 г. сдались или попали в плен всего 116 человек[367]. Более того, в первые недели боёв в бирманской прибрежной области Аракан (искаж. Ракхайн) более 100 солдат — индийцев перешли из англо — индийской армии в ИНА. Согласно упомянутому отчёту разведки, если бы ИНА всё же удалось спуститься на равнины Ассама, дезертирство из 14‑й армии генерал — майора Уильяма Слима (1891–1970) мото стать почти поголовным, на что и рассчитывал Бос.
К тому же ИНА вела против своего индийского аналога психологическую борьбу. Теперь, когда дело дошло до соприкосновения с противником на фронте, к радиообращениям добавились листовки с призывами на хинди, урду и бенгали. Их главным мотивом было наличие у индийцев по обе стороны фронта общего врага — Британии. Её олицетворял толстый капиталист в шляпе и с сигарой в зубах, помесь Черчилля и собирательного образа англичанина — Джона Булля. Он дер. жал индийского солдата на цепи как собаку, сидел у него на шее и плетью гнал в бой с соотечественниками или просто жировал на заднем плане. На одной из листовок этот символ Британии опасливо высовывается из — за горизонта с пластырем на лбу, наблюдая, как индиец даёт британским солдатам хорошего пинка и они летят из Индии.
Правда, британцы сами были мастерами психологической борьбы. Ещё в 1943 г. Юговосточноазиатское командование союзников учредило отделение контрпропаганды. Этот орган издавал листовки и еженедельные новостные бюллетени на японском, бирманском и индийских языках, вёл радиопередачи. В контрпропаганде британцы выставляли солдат ИНА лишь жертвами обмана Японии, а Боса — Квислингом, который домогается власти под её контролем. Подробности об ИНА они от индийских солдат и общественности скрывали, что говорит о серьёзности её угрозы в их глазах. Не зря Бос полагался на психологический эффект неколониальной индийской армии, вступившей в пределы собственной страны. Пренебрежительно о Босе и ИНА, их потенциале и угрозе для Раджа британцы отзывались только на публику (индийскую). Об их истинной оценке Боса свидетельствуют полицейские документы 1920–1930‑х гг. и 11 арестов бенгальского политика. В секретном письме министру по делам Индии и Бирмы (1940–1945) Леопольду Эмери главнокомандующий англо — индийской армией (1943–1947) фельдмаршал сэр Клод Окинлек признал, что Боса нельзя списать как «просто болтливый инструмент японцев», поскольку с его влиянием на индийских солдат приходится считаться[368].
И всё же к концу войны огласка ИНА возникла. В секретном документе британской разведки от 29 января 1945 г. с неудовольствием говорилось, что «пропаганда подконтрольных врагу радиостанций подготовила почву и большинство людей уже знали о существовании “Индийской национальной армии” и “правительства Азад Хинд”… Общая тенденция в националистической прессе — призыв к милосердию в отношении рядовых членов ИНА»[369]. Как заметил один торговец радио в Бомбее в конце 1942 г., когда индиец покупал приёмник, его обычным вопросом было: «Могу я поймать на нём Германию и Японию?»[370]. Ещё когда Бос вёл передачи из Берлина, одна лейбористская газета в Британии выразила опасение, что это не «возможность, которая стучится к нам в дверь… а история, которая сносит её с петель»[371].
Неспособность японцев взять Импхал погубила стратегический план двойного удара по Индии извне (вторжение) и изнутри (восстание). К тому же британцы переловили разведчиков Боса. В годы войны японские подводные лодки высадили у берегов Индии несколько групп лазутчиков — индийцев общей численностью 21 человек; из них 14 были расстреляны или повешены без предъявления обвинения, остальных судили[372]. В Калькутте полиция разгромила тайник революционеров. В довершение всего Бхагат Рам Тальвар на северо — западной границе Индии продолжал делиться получаемой от Боса информацией с руководством компартии, а та передавала её британской разведке.
В середине октября 1944 г. Бос опять прибыл в Рангун и устроил совещание с командирами ИНА. 18 октября он едва не погиб во время парада, когда это место атаковали истребители союзников. Вскоре Бос вместе с командующим ИНА Киани и несостоявшимся администратором индийских территорий Чаттерджи отбыл в Токио по приглашению нового премьер — министра Японии (1944–1945) генерала Койсо Куниаки. Встретили Боса тепло, он получил новый заём (100 млн. иен[373]).
Последней возможностью Боса публично выразить взгляды на коренные проблемы Индии стала речь перед студентами и преподавателями Токийского университета в ноябре 1944 г. В этой речи он предостерёг ИНК: если не заняться экономическими проблемами с точки зрения масс, Индия повторит судьбу Китая, расколотого на Гоминьдан и компартию[374]. Необходимым условием социалистических реформ в экономике независимой Индии, по мнению Боса, была не «так называемая демократическая система», а «государство авторитарного характера, которое будет работать как орган или слуга масс, а не какой — то клики или кучки богачей»[375]. Касаясь проблемы этнической неоднородности, Бос привёл пример Советского Союза — успешного многонационального государства, в котором проживало ещё больше народов, чем в Индии[376]. Правда, межобщинную рознь индийцев продолжал наивно сводить к британским козням.
В токийской речи Нетаджи вернулся к высказанной в своей книге идее «синтеза двух систем, который воплотит положительные стороны обеих»[377]. Считал, что у национал — социализма можно взять способность «создать национальное единство и солидарность и улучшить положение масс», а у коммунизма — плановую экономику[378]. В советском варианте социализма Боса не устраивал акцент на классовом конфликте (считал, что, если правительство Индии будет выражать интересы масс, «в классовом конфликте нет необходимости»), на рабочем классе (для Индии как страны главным образом крестьянской считал это неактуальным — что сближает Боса с Мао) и на экономическом факторе в жизни человека (по его мнению, в СССР этот фактор преувеличивали)[379].
Главной причиной краха Нетаджи было упущенное время в масштабах всей войны. Когда он только приехал в Азию в мае 1943 г., было уже поздно. В войне к тому времени начался перелом: атолл Мидуэй, аль-Аламейн и, конечно, Сталинград. Как раз в апреле 1943 г. Германия и Япония, по сути, признались друг другу, что каждая из них перешла к обороне. Причиной упущенного времени, в свою очередь, было отсутствие координации действий между двумя тяжеловесами «оси», а в конечном счёте — их глухое взаимное недоверие. Достаточно упомянуть один эпизод. Когда Мохан Сингх пообщался в Бангкоке с немецкими дипломатами, японские старшие офицеры осудили его за это и конфиденциально, как азиаты азиату, сообщили: враг № 1 теперь — Германия, так как англо — американцы будут в течение года уничтожены, после чего финальная битва за мировое господство развернётся между Японией и Германией. Мохана Сингха эти откровения потрясли[380].
Видя, что Япония выдыхается, Нетаджи задумался об альтернативе ей как сопоставимому с Британской империей союзнику. На роль такого союзника подходил только СССР. Завязать контакты с ним Бос пытался ещё после переезда в Японию. В архивах КГБ найдено его письмо наркоминделу Молотову от 16 ноября 1943 г., к которому он обратился через посла в Токио (1939–1945) Якова Александровича Малика. Бос пытался склонить Советский Союз к признанию своего Временного правительства. Тогда же отправил своего посла в Омск; послом стал японец Като Котю. Есть свидетельство, что места назначения посол достиг[381].
Вновь прилетев в Токио в конце 1944 г., Нетаджи 20 ноября написал Малику вторично. Напомнил, что Япония, признавшая Временное правительство свободной Индии, с СССР не воюет, а придерживается нейтралитета; подчеркнул, что индийцы «заинтересованы только в действиях против Англии и Америки»[382]. «Мне известно, что между советским правительством и правительствами Англии и США сейчас существует союз. Вместе с тем я достаточно понимаю международную политику, чтобы видеть, что это не может помешать советскому правительству оказать нам поддержку в борьбе за независимость. Я с благодарностью вспоминаю помощь, оказанную мне советским правительством после моего отъезда из Индии в 1941 г….Обнадёживает меня и то, что Ленин всю жизнь от всего сердца поддерживал колониальные страны в их борьбе за независимость»[383]. Напомнил Бос и то, что, когда в 1939–1940 гг. почти все партии Индии осуждали европейскую внешнюю политику СССР, Форвард — блок был единственной партией, которая открыто поддержала его в вопросах заключения договора с Германией и ведения войны с Финляндией. «Более того, мы принадлежим к левому крылу национального движения в Индии, и у нас наиболее прогрессивные взгляды на социальные и экономические проблемы. К тому же наша партия — единственная в Индии, которая до настоящего дня продолжает бескомпромиссную борьбу с британским империализмом в сотрудничестве с рядом других революционных групп. Я очень хотел бы увидеть Ваше превосходительство и получить с помощью Вашего превосходительства поддержку советского правительства в нашей борьбе за независимость»[384].
Проницательный Бос уже предвидел конфликт между СССР и его западными союзниками и понимал, что в послевоенном мире именно Советский Союз будет силой, враждебной колониальному хозяину его Родины. Как мы видели, против Советского Союза он не высказывался никогда, даже живя в Германии. Более того, 25 июля 1943 г., вскоре после переезда в Юго — Восточную Азию, публично воздал хвалу доблести защитников Сталинграда[385].
Отвечал ли Малик Босу на его послания и каким образом, остаётся неясным. В Национальном архиве в Дели на этот счёт хранились документы, которые были оттуда изъяты[386].
10 января 1945 г. Бос вернулся в Бирму, чтобы содействовать организации обороны по реке Иравади. Индийская община Юго — Восточной Азии продолжала жертвовать средства для ИНА: в одной Малайе за две недели января собрали 40 лакхов рупий[387]. Молодёжь писала кровью клятвы бороться с врагом. 23 января приверженцы Боса отпраздновали его 48-летие. Поздравили Нетаджи на манер чествования шахов Могольской империи — взвесили на весах с грудой золота. Церемония Босу не понравилась, что свидетельствует против идеи мании величия, в которой кое — кто обвинял его: на оказании почестей себе он настаивал на международной арене, приучая и иностранные правительства, и собственных граждан к тому, что Индия — независимое государство.
Между тем Британская империя нанесла Японии в Бирме ответный удар. ИНА отчаянно пыталась сдержать контрнаступление, помогая японцам, но силы были неравны. Бос ездил по фронту, подбадривая солдат. Моральный дух ИНА в целом оставался высоким даже весной 1945 г. Так, при обороне стратегически важной горы Попа командир бригады имени Неру подполковник — сикх Гурбахш Сингх Дхиллон (1914–2006) в письме командиру бригады имени Субхаса полковнику Шах Наваз Хану от 2 апреля заверил: «Мы пожертвуем жизнями, чтобы сохранить честь Азад Хинд Фаудж (ИНА на хиндустани. —
И всё — таки деморализация не обошла ИНА стороной. Ещё в феврале 1945 г. Боса ошеломило дезертирство пяти штабных офицеров второй дивизии; подпись одного из них вскоре появилась на распространяемых с вражеских самолётов листовках с призывом сдаваться. В марте британцы сбросили на позиции японцев и ИНА более 20 млн. листовок и бюллетеней[389]. А вскоре против японцев повернул оружие бирманский военный лидер Аун Сан, предложив помощь генералу Слиму. Однако, несмотря на это и на этносоциальные конфликты прошлого, индийцы достигли с бирманцами понимания, что друг с другом сражаться не будут.
Положение японцев и индийцев в Бирме ухудшалось. Началось общее отступление. В начале мая в Рангуне капитулировала основная группировка ИНА в Бирме в составе 7 тыс. военнослужащих под началом генерал — майора Логанадана. С войсками численностью около 2 тыс. человек (бригада имени Субхаса и женский полк имени рани Джханси) Бос с 24 апреля по 14 мая совершил трудный переход через джунгли в Бангкок. Небольшую колонну преследовали британские ВВС и уничтожили все автомобили, после чего поход осуществлялся пешком. Бос отказывался уехать вперёд и возмущённо ответил начальнику Хикари — кикан (1944–1945) генерал — майору Исоде Сабуро: «Думаете, я бирманский Ба Мо, что брошу своих людей и убегу в безопасное место?»[390] (Глава «независимого» государства Бирма бежал из страны сразу после начала британского наступления.) Оправдывая прозвище, Нетаджи шёл впереди колонны с ранцем за спиной, как простой солдат. Он много раз обещал своим людям оставаться с ними и в радости, и в горе, поэтому не мог их подвести. Кстати, сейчас его присутствие в их рядах гарантировало им минимальную помощь японцев. Не будь Боса с ИНА, японцы могли покинуть её на произвол судьбы: им по горло хватало собственных забот. Делая хорошую мину при плохой игре, Бос настаивал, что индийцы не бегут от боёв, а лишь передислоцируются с одного поля боя на другое.
Однако к этому времени возникли ещё более грозные симптомы грядущего краха усилий Боса, чем даже британское наступление: предательство в собственных рядах. Это было уже не дезертирство солдат или офицеров, а шпионаж и планы договориться с противником внутри руководства. Британцам удалось завербовать агента в лице начальника штаба ИНА подполковника — маратха Кришнарао Бхонсле (1906–1963). Под кодовым именем В1189 он сообщал в Лондон о перемещениях и намерениях своего лидера. Были и другие проблемы: третьей дивизии Бос велел помогать японцам оборонять Малайю, но в обстановке полного падения японского авторитета местное население, особенно китайская община, стало воспринимать ИНА как часть оккупационных войск. Некоторые историки упрекают Боса в том, что он пошёл на поводу у японцев, отошёл от принципа, согласно которому индийские патриоты могли участвовать в войне только ради свободы Индии. Отчасти упрёк справедлив, но для ИНА действия по обороне Бирмы и Малайи были вместе с тем попыткой не дать колонизаторам вернуться в страны с долей индийского населения, т. е. по сути защитой мини-Индии. К тому же, с точки зрения Боса, эти территории нельзя было терять и как плацдарм для нового броска с целью освободить Родину. Так остро проявилась противоречивая сущность движения Нетаджи.
В первой публичной речи в Бангкоке 21 мая 1945 г. Бос привёл примеры Турции и Ирландии как стран, которые добились независимости перед лицом империализма. Призвал соотечественников продолжать борьбу и уверял, что в Дели ведут многие дороги — необязательно через Импхал. Был разочарован, что солдаты — индийцы вновь сыграли ключевую роль в завоевании британцами Бирмы, но отметил нечто новое, вселявшее надежду: когда солдаты ИНА вступали в контакт с солдатами англо — индийской армии, те признавались, что присоединятся к ним, если ИНА перейдёт к успешному наступлению. Втайне большие сегменты англо — индийской армии сочувствовали делу Боса. Указал и на потенциального нового союзника Индии в завоевании свободы: «Я всегда считал, что если Германия рухнет, это послужит сигналом к началу острого конфликта между Советами и англо — американцами. Этот конфликт уже начался и будет обостряться. Недалеко то время, когда наши враги поймут: хотя им удалось одолеть Германию, они косвенно способствовали вхождению в сферу европейской политики другой державы, Советской России, которая может оказаться большей угрозой британскому и американскому империализму, чем была Германия»[391]. Помимо прочего, Бос обрадованно отметил, что на Сан — Францисской учредительной конференции ООН (проходила в апреле — июне 1945 г.) советский наркоминдел Молотов поставил под сомнение полномочия «марионеток Британии и Америки, которые приехали представлять соответственно Индию и Филиппины»[392].
Советскую тему Бос продолжил 25 мая в радиообращении из Сингапура: «Если в Европе есть сегодня один человек, который держит в руках судьбы европейских наций на несколько следующих десятилетий, то человек этот — маршал Сталин. Поэтому весь мир, и прежде всего Европа, будет с сильнейшим беспокойством следить за шагами Советского Союза»[393].
Несмотря на молчание Москвы, идея контактов с СССР как следующим союзником в борьбе за свободу Индии занимала Нетаджи всё больше. Как в 1943 г. он для эффективности борьбы перебрался максимально близко к Индии, так теперь подумывал перебраться максимально близко к СССР.
В июне 1945 г. японцы просили Боса переместить штаб — квартиру в Сайгон и подчинить ИНА командованию своей Южной армии. Им было уже не до поддержания видимости индийского суверенитета. Насчёт смены штаб — квартиры Бос уступил и отправил посланцев восстановить связи с индийской диаспорой во Вьетнаме. Вместе с тем настаивал, что с китайцами, как и с бирманцами, ИНА сражаться не будет.
В Индии между тем вице — король лорд Уэйвелл пригласил лидеров политических партий на конференцию в пригималайском городе Шимла. В конце июня 1945 г. Бос выступил из Сингапура с новыми радиоречами, призывая Индию не идти на компромисс с империализмом. Стоял за тройственную стратегию достижения независимости: продолжать вооружённую борьбу за пределами Индии, сопротивление внутри страны и дипломатические усилия на международной арене[394]. Настаивал, что ни одна страна не добивалась свободы без той или иной иностранной помощи. Конференция в Шимле провалилась, хотя не из — за призывов Боса, а из — за позиции Джинны. Мусульманская лига к этому времени чётко знала, чего хочет, — государства Пакистан. Своя правда у индийских мусульман была.
4 июля 1945 г., в двухлетнюю годовщину принятия Босом руководства индийским национальным движением в Юго — Восточной Азии, он выступил в Сингапуре на большом митинге. Присутствующие подтвердили решимость бороться насмерть. Бос, верно, считал, что у него есть время, возможно, до года, чтобы выработать план, пригодный в изменившемся геополитическом раскладе. 8 июля заложил в Сингапуре первый камень памятника погибшим в Индии бойцам ИНА. На гранях строгого монумента были выбиты латиницей слова девиза «Единство, вера, самопожертвование». Тогда же, в июле, Бос, по донесению британской разведки, просил у японского командования в Юго — Восточной Азии разрешения отправиться с несколькими соотечественниками через Маньчжурию в СССР. Формального ответа не получил, но ему посоветовали съездить с этой просьбой в Токио[395].
Американская атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа и объявление войны Японии Советским Союзом 10 августа резко приблизили окончание войны в Азии. Босу хронически не везло: как агрессия Райха против СССР перечеркнула его планы в 1941 г., так вступление СССР в войну с Японией в 1945 г. сильно осложнило ему задачу установить контакт со Страной Советов. А 11 августа Бос узнал о намерении Японии капитулировать.
Правительство Боса постоянно собиралось на веранде верхнего этажа его бунгало в Сингапуре. Он и его министры задавались вопросом: что осмелятся сделать с ним британцы, если захватят в плен? Те и сами пока не знали, так как отдавали себе отчет в огромной популярности Нетаджи. Понимали, что, если судить Боса в Индии, казнить его нельзя, так как «нажим с целью освободить его будет слишком велик»[396]. В шифрованной телеграмме новому, лейбористскому, министру по делам Индии и Бирмы (1945–1947) барону Петик — Лоуренсу от 11 августа 1945 г. лорд Уэйвелл предположил: «Может быть, лучше всего обращаться с Босом и его непосредственными сообщниками как с военными преступниками за пределами Индии, и их не следует — повторяю — не следует возвращать в эту страну»[397]. Таким образом, британцы подумывали судить Боса на месте — в Сингапуре или Малайе. Высказывали ещё вариант: без суда сослать на далёкий от Индии остров, например, в Сейшельском архипелаге. Опыт такого обращения с поверженными врагами Британская империя накопила богатый: в 1839 г. свергнутый афганский амир Дост Мухаммад был выслан в Панджаб (позднее его пришлось вернуть на трон), в 1882 г. египетский военный министр Ахмад Араби — паша был выслан на Цейлон и т. д. — не говоря уже о заокеанской ссылке в 1815 г. самого известного недруга Британии. Подумывали и о том, чтобы оставить Боса там, где он есть, и даже не требовать капитуляции. Не решился же главнокомандующий союзными войсками в Юго — Восточной Азии (позднее последний вице — король Индии, февраль — август 1947 г.) лорд Маунтбэттен отдать под суд Аун Сана. По сути, Бос загнал Британскую империю в цугцванг — положение в шахматах, в котором у игрока нет полезных ходов. Что касается министров Временного правительства, те считали так: если британцы посмеют казнить Боса, Индию захлестнёт такая волна возмущения, что она скинет их власть тут же; если же не посмеют, им и тогда не поздоровится — ведь он продолжит борьбу.
Сначала Нетаджи решил, что его долг — до неминуемого возвращения британцев оставаться в Сингапуре вместе с правительством. Отдельным вопросом стояла ИНА: Бос хотел, чтобы генерал — майор Киани увёл её в джунгли Малайи и оттуда продолжал сопротивление. Однако командующий отказался, не без оснований заявив, что следствием будут репрессии британцев против индийского мирного населения. Понимая тактические преимущества джунглей, Бос своей идеей предвосхитил тактику Малайской армии национального освобождения — китайских повстанцев — коммунистов в Малайе 1950‑х годов.
Ил. 12. Бос выходит из самолёта в Сайгоне (17 августа 1945 г.).
Члены Временного правительства были готовы сдаться сами, но настаивали, что их лидеру это не подходит. То же заявил вернувшийся из Бангкока А. Н. Саркар, который занимал в правительстве Боса пост юридического советника. Бос согласился с этим мнением. Возможно, Саркар сообщил, что британцы станут рассматривать Боса как военного преступника. За шесть дней до этого в Лондоне завершилась конференция юристов держав — победительниц, на которой договорились судить руководство стран «оси» как военных преступников. К тому же Бос к этому времени, должно быть, знал судьбу Муссолини и коллаборационистов в Европе. Лидеры вишистской Франции Анри Петен (глава государства, 1940–1944 гг.) и Пьер Лаваль (премьер — министр, 1942–1944 гг.), Квислинг и другие сотрудничавшие с Райхом деятели уже ждали своей участи в тюрьмах.
15 августа 1945 г. токийское радио официально объявило о капитуляции Японии. В тот же день Нетаджи издал особый приказ по армии и особое обращение к гражданам своего сетевого государства. Их тексты во многом идентичны. В частности, Бос призвал: «Никогда не теряйте веры в судьбу Индии… Индия, безусловно, станет свободной, причём скоро»[398]. Его заявления нередко бывали риторикой, направленной на то, чтобы желаемое сделать действительным. Однако на этот раз Бос, похоже, ощущал, что ждать действительно осталось чуть — чуть. В самом деле, до обретения страной независимости оставалось ровно (день в день) два года.
Вечером 15 августа Временное правительство собралось обсудить окончательный план действий. К трём часам ночи решили так: ИНА в Сингапуре сдаётся, но сам Бос с группой наиболее доверенных лиц летит на северо — восток искать новых союзников. Было решено, что он точно покинет Малайю, определённо переедет на какую — то территорию, контролируемую советскими войсками, а по возможности — в сам СССР. За себя Бос оставил генерал — майора Киани, задачей которого было защищать интересы индийской общины в Малайе и поддерживать порядок в Сингапуре.
Утром 16 августа Нетаджи с тремя соратниками поднялся на борт японского бомбардировщика и вылетел в Бангкок. Утром следующего дня они вместе с начальником Хикари — кикан генерал — майором Исодой Сабуро вылетели оттуда в Сайгон. Здесь возникла опасность, что, избежав британского плена, Бос попадёт в плен к французам. До переворота, совершённого японцами в марте 1945 г., Сайгон был центром французской колонии Кохинхина. Сейчас, после капитуляции Японии, он жил в тревожном ожидании старых хозяев.
Мешкать Босу было нельзя: опасности подстерегали со всех сторон. Ситуацию, в которой он оказался, ярко описывает бенгальская пословица «На земле тигр, в воде крокодил». В тот же день 17 августа из Сайгона отлетал японский бомбардировщик в Тайхоку (японское название административного центра Тайваня г. Тайбэя). В этом самолёте японцы смогли предоставить Босу всего два места. С собой он взял раджпута — мусульманина майора Хабиб — ур — Рахман — хана (1913–1978), который в Сингапуре служил заместителем начальника штаба ИНА. Остановиться на Тайване Бос рассчитывал лишь временно. В 5:15 пополудни самолёт покинул Сайгон.
23 августа 1945 г. японское радио объявило всему миру: 18 августа при взлёте из аэропорта Тайхоку потерпел крушение бомбардировщик с Босом на борту; от полученных ожогов индийский политик скончался.
9. Значение Боса в истории Индии
Субхас Чандра Бос — одна из центральных фигур индийской (южноазиатской) истории первой половины XX в. Он прочно вошёл в историческую память и индийцев вообще, и бенгальского народа в особенности. В межвоенный период он вместе с Неру стал общенациональным лидером левых сил, причём при прочих равных был радикальнее будущего первого премьер — министра — как по методам антиколониальной борьбы, так и по поставленным для страны целям. Это и определило политическую судьбу Боса. В народе он пользовался огромной популярностью, так как во многом выражал интересы его широких слоёв. Это же стало причиной острого конфликта Боса с правыми силами в Конгрессе и лично с Ганди. Тот же радикализм ещё в начале 1920‑х гг. обеспечил Босу иммунитет от некритичного принятия суждений Махатмы на веру. Этим Бос отличался от всех других общенациональных лидеров Индии. Как образно выразился индийский автор одной из ранних книг о Босе: «Если Ганди — солнце национализма, вокруг которого вращаются все планеты Индийского национального конгресса, то Бос — звезда, следующая по собственной орбите»[399]. При этом, правда, Бос питал к Ганди большое личное уважение, которое связало ему руки в конфликте вокруг Рабочего комитета в 1939 г. В годы Второй мировой войны тот же радикализм продиктовал Босу отчаянный шаг, благодаря которому он прежде всего и вошёл в мировую историю.
Поскольку Бос не побрезговал союзом с Райхом и милитаристской Японией, но при этом искал помощи у СССР, напрашивается обвинение его либо в непоследовательности, либо в политической беспринципности. В то же время и письма, и речи Боса, и, что важнее, его действия создают образ бескорыстного, увлечённого идеей человека, который стремился не подлаживаться под обстоятельства, а сделать ради этой идеи всё возможное и даже невозможное. Когда премьер — министра Таиланда (1938–1944, 1948–1957) Пхибун Сонгкхрама журналисты в 1944 г. спросили, что такое в его понимании сверхчеловек, он ответил: «Идите и посмотрите на Субхаса Чандру Боса!»[400] Ради Родины Нетаджи многократно рисковал карьерой (отказ работать на Индийской гражданской службе, готовность к аресту и длительным тюремным срокам в бытность муниципальным и конгрессистским чиновником), здоровьем (болезни в тюрьмах), жизнью (побег в Берлин почти через всю Евразию, плавание под двумя океанами, опасности на фронте в Бирме). Причём делал всё это не рисуясь. Похоже, сознавал, как будут многие осуждать его за факт сделки с Гитлером и Тодзё, но это его не остановило.
Свою жизнь Бос рассматривал как миссию, будучи убеждённым сторонником индийской независимости. На фоне многих других политиков он был редким по принципиальности деятелем и не шёл на такие компромиссы, которые, по его мнению, не вязались с конечными целями. В политической культуре Индии и в историографии укоренилось мнение, будто именно Ганди настаивал, что достойных целей (сварадж, сарводайя) можно достичь лишь достойными же методами. Однако в современной научной литературе, общественно — политической мысли и массовой культуре Индии последовательность и непогрешимость Ганди уже подвергают сомнению. Деятельность Боса, пожалуй, могла бы служить более подходящим примером последовательности в политике.
Вместе с тем никуда не уходит вопрос коллаборационизма Боса. На международном уровне его цель (свобода Родины), к сожалению, в самом деле подчинила себе средства, побудила искать поддержки лидеров и режимов, в отношении которых ещё в предвоенный период у него самого сложилось не лучшее мнение. Иностранные державы он оценивал прежде всего с точки зрения их потенциальной пользы для интересов Индии; являлся в этом смысле утилитаристом. Впрочем, был в этом не одинок. Биограф Михир Бос сравнил Нетаджи с Джорджем Вашингтоном, который тоже воспользовался помощью иностранной державы — Франции — ради свободы своей страны, не задаваясь вопросом, хорош или плох строй Старого порядка, который вскоре сметёт революция[401]. «В геополитической действительности народы и государства, большие и малые, думают в первую очередь о своей собственной судьбе, а не о будущем других держав… Ряд обстоятельств заставил его (Боса. —
В самом деле, сотрудничество с державами «оси» Нетаджи ограничил действиями по подрыву основ Раджа, помогал им только против конкретного противника. Мы видели, как Бос отказался осудить СССР, жертву немецкой агрессии, и пускать Индийский легион на Восточный фронт, а ИНА — на войну с бирманцами и китайцами. Это при том, что от немецкой и японской помощи зависел полностью. Однако рассматривал эту помощь сугубо как займы, которые подлежат погашению и ни к чему Индию не обяжут. Кроме того, пойти на сотрудничество с нацистами ему до известной степени помогло восхищение организационной стороной их дела.
Оценивая выбор Боса в годы войны с моральной точки зрения, надо помнить и то, что выбор этот был не идейным, а геополитическим. Случай Боса — вовсе не случай приверженца или симпатизанта нацизма, каких было в Европе немало. «Нет оснований характеризовать Боса как антифашиста, хотя ещё меньше оснований утверждать о его приверженности фашизму»[404]. К сожалению, и сегодня выходят книги, в которых Бос огульно объявляется фашистом только по причине тактического союза с державами «оси». Встречаются и прямые передёргивания: «Перед войной Ганди при поддержке Неру выпроводил крайнюю национал — социалистическую фракцию Субхаса Чандры Боса, который затем уехал, чтобы создать квазинацистскую организацию, заключившую в ходе войны союз с Японией»[405].
Даже в Британии часть правящей элиты перед войной и в период «странной войны» сентября 1939‑мая 1940 г. не просто рассчитывала толкнуть Райх в геополитически нужном направлении
Со всем этим Бос как раз боролся. Выше сказано (см. гл.7), что для него эталоном зверств выступали Амритсарская бойня 1919 г. и другие жестокие меры колониальных властей. По сути, вменение в вину антиколониальным деятелям сотрудничества с нацистским блоком чревато европоцентризмом. Он заключается в соблазне оценивать отношение колониальных народов Азии и Африки к Райху и его союзникам всецело через отношение к этим державам народов Европы и Америки, боровшихся против них.
Жители колониальных стран недоумевали: где логика? Почему они должны отвечать на призывы своих колониальных хозяев сплотиться с ними против держав «оси» с их человеконенавистническими методами, если методы, которые хозяева применяют в отношении них самих, в основе такие же? В связи с антинацистской пропагандой британцев газета
Почему коллаборационизм бирманского лидера Аун Сана на Западе затушёвывают, а Боса, напротив, выпячивают? Потому что Аун Сан в ходе войны успел политически перестроиться и поддержать державы — победительницы. Так после Первой мировой войны Антанта «забыла», что польский националист Юзеф Пилсудский (1867–1935) воевал на стороне Австро — Венгрии и Германии, не педалируют и сотрудничество с японскими оккупантами первого президента Индонезии (1945–1967) Сукарно. Принципиальность Боса «обеспечила» ему клеймо коллаборациониста. Кроме того, Аун Сан и Сукарно были безальтернативными лидерами своих стран, власть к ним перешла, можно сказать, автоматически. На автоматическую передачу власти в Индии у британцев тоже имелся кандидат, в годы войны он из страны никуда не уезжал. Предвзятость историографии ещё более очевидна в отношении вьетнамского лидера — коммуниста Хо Ши Мина (1890–1969), который коллаборационистом не был, а напротив, с оккупантами лишь боролся.
Всё сказанное помогает понять мотивы Боса: «Хотя интересы
Если расставлять точки над i, выбор Босом внешнеполитических союзников всё равно представляется ошибочным и близоруким. Руководствуясь благом Родины, он поступал принципиально — но принципиальность завела его не туда. Причины этого — справедливо отмечаемые исследователями эклектизм социально — политических воззрений Боса и нетерпеливость как черта характера. «Эклектизм облекался у него в жёсткую форму крайнего национализма, который был центром всех его устремлений и толкал его на острую грань политической эквилибристики»[411]. Отчасти верной представляется и критика Боса в историографии как склонного «к импульсивным, резким, не продуманным до конца политическим жестам»[412]. В совокупности это и привело к политической всеядности. Вместе с тем причины выбора Босом союзников в годы войны необходимо понимать до конца, что, к сожалению, делают далеко не все, прежде всего на Западе. «Можно осуждать Боса за избранную им стратегически ошибочную тактику сотрудничества со странами “оси”, отвергать способ освобождения страны, который он избрал, но нельзя зачеркнуть энтузиазм сотен тысяч индийцев, взрыв патриотических чувств, побудивших их со всей искренностью откликнуться на призыв Боса»[413].
Ил. 13. Бос в Берлине (1941).
Каким же оказалось наследие Боса в Индии после известия о его гибели? Действительно ли он потерпел полный крах? События быстро показали, что его скорбный труд не пропал.
Когда в сентябре 1945 г. британцы вернулись в Сингапур, ИНА сложила оружие: сопротивляться дальше было бессмысленно. Однако капитуляции британцам было недостаточно, они решили устроить над ИНА показательный судебный процесс, чтобы не повадно было поднимать руку на Британскую империю. Суд мыслился как идейная казнь движения Боса, по сути, как некий аналог Нюрнбергского и Токийского трибуналов. С точки зрения имперской безопасности затея была грамотной — осудить саму идею вооруженного сопротивления колониального народа. Ведь ослабил же Коммунистическую партию Индии судебный процесс 1929–1933 гг. над её руководством в Мератхе (Соединённые провинции). Сейчас задачу облегчало сотрудничество антиколониальной силы с агрессивной державой, которая запятнала себя военными преступлениями во многих странах.
Тысячи пленных солдат и офицеров ИНА были привезены в Индию и заключены в Красном форте Дели — «Кремле» былой Могольской империи: рвались сюда («Вперёд на Дели!») — получите. Из Европы к ним добавили сдавшихся американцам военнослужащих Индийского легиона. Однако пленных поделили на три категории — «белых» (вступившие в ИНА с намерением через плен вернуться к британцам), «серых» (якобы просто обманутые Босом и японцами) и «чёрных» (преданные своему делу, в глазах британцев — безнадёжные фанатики). Первых власти собирались вернуть на прежние должности в англо — индийской армии, вторых — судить, уволить из армии, но освободить, а вот третьих — сурово наказать[414].
Правительство Индии не было уверено, что такой судебный процесс нужен: уж слишком неоднозначно относились к ИНА в стране. Однако на суде настоял главнокомандующий англо — индийской армией фельдмаршал сэр Клод Окинлек. Первыми обвиняемыми были выбраны три наиболее виновных, по его мнению, старших офицера — командир дивизии генерал — майор Шах Наваз Хан и командиры полков полковники Прем Кумар Сехгал и Гурбахш Сингх Дхиллон. Обвинениями были измена королю — императору, т. е. вооружённый мятеж, и пытки и убийства, которые якобы применялись как методы вербовки в ИНА.
Военный суд начался 5 ноября 1945 г. и проходил там же, в Красном форте. Как Бос устроил в 1943 г. парад у гробницы Бахадур — шаха в Рангуне, чтобы подстегнуть националистические настроения, так и британцы намеревались задействовать историческую память индийцев, но с обратной целью — чтобы эти настроения подавить. Замысел состоял в том, чтобы с помощью показательного суда десакрализовать Красный форт, «отсоединить» его от национальной гордости Индии и связать с национальным унижением. Прецедент имелся: в 1858 г. британцы намеренно судили Бахадур — шаха здесь же, в его дворце, за то, что не помешал мятежным сипаям провозгласить себя правителем Индии (правда, юридически он им уже являлся) и служил им знаменем восстания.
В историографии нередко пишут, что мусульманина, индуиста и сикха — по представителю от каждой из крупнейших религиозных общин Индии — британцы выбрали в качестве подсудимых бездумно и произвольно. В действительности они сделали такой выбор сознательно: хотели избежать обвинений в дискриминации какой — то одной общины. Другое дело, что не просчитали последствий. По мнению историков, сам Бос не мог бы придумать лучше: этот выбор обернулся против британцев, так как подчеркнул, что они противопоставляют себя всей Индии, а ИНА — подлинно общенациональная армия. Поэтому суд действительно получил большой резонанс в индийском обществе — вовсе не такой, на какой рассчитывал Окинлек. Когда сняли военную цензуру, в прессе стали много писать об ИНА и Босе, и общественность получила более или менее объективное представление о том, что все эти годы делал Нетаджи. Пусть запоздало, факт неколониальной индийской армии произвел на страну глубокое впечатление. Фраза «Джай Хинд!» вытесняла все другие формы приветствия. Из Сингапура в Индию тайком от властей провезли документальный фильм об ИНА и показывали его в Дели. На перекрёстках многих городов появились большие портреты Боса, украшенные традиционными для Индии цветочными гирляндами.
Судебный процесс британцы сделали открытым — тоже во избежание обвинений в злоупотреблениях. Однако и это стало для них контрпродуктивным, так как лишь добавило ИНА публичности. Губернатор Центральных провинций и Берара (1940–1946) сэр Генри Туайнэм в письме вице — королю Уэйвеллу от 10 ноября 1945 г. отметил: «Предполагают даже, что Субхас Чандра Бос быстро узурпирует в народном мнении место Ганди»[415]. Ему вторил губернатор Северо — Западной пограничной провинции сэр Джордж Каннингэм, который в письме от 27 ноября настойчиво рекомендовал: «Главнокомандующему следует немедленно объявить, что, поскольку индийская общественность выступает против суда над этими лицами, он предаёт всё забвению и больше никого по суду не преследует… Вопрос с каждым днём всё более становится “индиец против британца” и всё менее — “плохо настроенные индийцы против британцев и хорошо настроенных индийцев”»[416]. Масла в огонь недовольства добавило глумление победителей над памятью побеждённых в Сингапуре: как только они вернулись в город, по приказанию главнокомандующего лорда Маунтбэттена там был взорван возведённый в июле памятник погибшим бойцам ИНА.
Сам факт существования ИНА произвёл огромное впечатление на индийскую общественность, особенно на молодёжь[417]. В годы войны многие конгрессисты осуждали союз Боса с державами «оси». Теперь, видя отношение общественности к ИНА, Конгресс на удивление быстро принял резолюцию с одобрением её действий. Более того, он взялся официально защищать подсудимых и выставил комиссию адвокатов из 17 человек[418]. Конечно, было немало конгрессистов, кто в самом деле восхищался бесстрашием Боса и его соратников. Однако руководству ИНК это решение во многом продиктовала политическая целесообразность — стремление заработать очки на предстоящих провинциальных выборах 1946 г.[419].
Одновременно Конгресс игрой на популярности ИНА постарался нажать на британцев. Так, Неру пригрозил, что неосвобождение пленных может вызвать в стране беспорядки. Даже главный поборник ненасилия в своей газете «Хариджан» писал: «Гипнотизм ИНА зачаровал всех нас» — и добавил (похоже, вполне искренне), что «именем Нетаджи можно заклинать. Его патриотизм не уступает ничьему»[420]. Махатме вторил конгрессист Паттабхи Ситарамайя (тот самый, кого обошёл Бос на выборах 1939 г.): «Казалось, будто ИНА затмила собой Индийский национальный конгресс и подвиги войны и насилия за рубежом отправили в забвение истории ненасилие на родине»[421].
По сути, Конгресс использовал образ Боса так же, как прежде Бос — образ Конгресса и Ганди. Каждая сторона понимала, что через проявление лояльности другой стороне укрепляет свою легитимность в глазах индийского населения. Находясь у японцев, это делал Бос; теперь пришёл черёд делать это Конгрессу. Объективно то было признание партией вклада Нетаджи в освободительное движение.
Поделиться книгой: