Помоги проекту - поделись книгой:
Радиопередачи Боса, как и переписку, немцы подвергали цензуре, а текст его открытого письма сэру Стаффорду Криппсу (о миссии Криппса в Индии см. ниже) подлежал личному одобрению Риббентропа[242]. Бос знал, что его прослушивают, поэтому наказал сотрудникам в телефонных разговорах с ним не пользоваться английским[243]. Кроме организации радиовещания он издавал в Берлине ежемесячный журнал «Азад Хинд» («Свободная Индия») на английском и хиндустани тиражом около 5 тыс. копий; число сотрудников центра выросло к концу лета 1942 г. до 35 человек[244].
Бос высмеивал пропаганду нового вице — короля Индии (1943–1947) виконта Уэйвелла, который утверждал, что страна находится под угрозой вражеского нападения, поэтому Суэц и Гонконг надо защищать с помощью индийских войск. Бос настаивал, что, объявив Индию воюющей стороной, британцы несут войну в саму Индию. Этот взгляд теперь разделял и Ганди: видя небывалые поражения британцев, он стал готовиться к решающей схватке с Раджем. К 1942 г. Махатма был убеждён, что антигитлеровская коалиция войну проиграет. По его мнению, Индию можно было спасти от военных разрушений, только если британцы уйдут, поскольку это лишит японцев причины вторгаться.
Внешняя угроза Индии всегда была для британцев геополитическим кошмаром именно потому, что они понимали, как хрупка их власть в этой стране. В ходе Большой Игры с Российской империей в Центральной Азии XIX — начала XX в. британцы страшились не столько её военного вторжения, сколько того воодушевляющего эффекта, какой оно мото оказать на индийское население. Ещё в 1883 г. опасение двуединой внешне — внутренней угрозы для Индии озвучил в курсе лекций «Расширение Англии» (который называют евангелием британского колониализма) один из идеологов империи сэр Джон Роберт Сили (1834–1895): «Что, если мятеж и русское вторжение произойдут вместе?»[245] Теперь к Индии подходили войска Японии, агрессию которой против России Британия поощряла в своё время и договором о союзе 1902 г., и соглашением Арита — Крэйга 1939 г. (в разгар боёв на р. Халхин — Гол).
Безопасностью Индии как ключевого звена имперской обороны было озабочено не только правительство Черчилля. Президент США Рузвельт и британские лейбористы давили на премьер — министра, чтобы тот успокоил индийских националистов. Хотя в том же 1942 г. Черчилль произнёс свою знаменитую фразу — он «не для того стал премьер — министром, чтобы председательствовать при уничтожении Британской империи», в марте ему пришлось отправить в Индию бывшего посла в Москве (1940–1942) сэра Стаффорда Криппса. «Верховный жрец империализма», как назвал Черчилля Бос[246], хотел заверить национальные силы Индии, что после войны Британия предоставит ей статус доминиона. Метрополия пыталась создать у колонии взаимную заинтересованность: та получит повышение через свою помощь в войне. В условиях беспрецедентного ослабления империи такая аргументация действовала на индийских политиков уже худо.
Между тем Германия и Япония вели друг с другом дипломатическую игру по вопросу декларации индийской независимости, которой добивался Бос. После начала захвата европейских колоний в Юго — Восточной Азии интерес к изданию такой декларации проявила Япония. В публикации этого документа она видела средство облегчить себе наступление в регионе и успокоить индийских патриотов. В январе 1942 г. Вёрманн по указанию Риббентропа подготовил черновик такой декларации, но зафиксировал в нём общие интересы всех держав «оси» в отношении Индии[247]. Японцам это не понравилось, и они передумали: спохватились, что занимают ещё недостаточно прочные позиции в Юго — Восточной Азии. Оккупировав весь регион, они вернулись к вопросу декларации, и в апреле посол Осима представил Риббентропу собственный черновик. Последний предполагал признание всеми тремя державами «оси» независимости от британского империализма не только Индии, но и Аравии, т. е. всего арабского мира[248]. Для немцев такая формулировка была неприемлема, поскольку, по сути, выражала претензии Японии на Юго — Западную Азию: уж арабской нефтью Германия не собиралась делиться ни с кем: «Эти два проекта прекрасно характеризуют взаимоотношения двух хищников, которые с огромным подозрением следили за тем, чтобы ни один из них не урвал больше того, что ему “полагалось”»[249]. Теперь уже фюрер заявил, что для издания декларации время неподходящее.
Бос попытался зайти к Гитлеру с другой стороны и в начале мая 1942 г. вновь съездил к Чиано и Муссолини. Как мы знаем, в Риме Боса всегда привечали. Хотя итальянский министр иностранных дел написал в дневнике, что Бос «пытается лить воду на свою мельницу», отметил он и то, что дуче «позволил себя убедить» и «телеграфировал немцам, предложив… не медлить с декларацией»[250]. Однако на решение фюрера это не повлияло. Как расовое высокомерие британцев аукнулось им потерей Малайи и Бирмы, так немцы прогадали, не желая поддержать индийцев и арабов. К тому же Гитлер опасался, что в случае издания декларации британцы, припёртые к стене, станут сопротивляться упорнее. Опасался он и того, что Индия просто не ответит на призыв, а противник не преминет указать на это как на признак бессилия стран «оси»[251]. В связи с этим Риббентроп, в свою очередь, опасался, что «наша индийская пропаганда вызовет у немецкой общественности что — то вроде сентиментальности в отношении Индии» и общественность окажет на власть какое — то давление в пользу декларации[252]. (Помимо прочего, это было признанием пропагандистской силы Боса.) Поэтому министр запретил свободно продавать номера журнала «Азад Хинд» и велел рассылать их по конкретным адресам внутри Германии и за рубежом. Лишь весной 1945 г. Гитлер пожалеет о своём решении не разыгрывать антиколониальную карту всерьёз. Получается, что в конечном счёте эта карта не была разыграна из — за мнения одного Гитлера: за издание декларации, пусть и в японской версии, выступала не только Япония, но и Италия и даже Риббентроп[253], не говоря о Босе.
Главной ошибкой германской стратегии в отношении Индии называют то, что она сосредоточилась на решении краткосрочных военных проблем. Пока Гитлер и его окружение были опьянены блицкригом, они пренебрегали возможностями в сфере пропаганды, которые сулила им поддержка национальных движений за пределами Европы. Между тем «ось» не могла выиграть войну против коалиции союзников со всеми их материальными и людскими ресурсами; единственный шанс для неё заключался в координации действий Германии и Японии и активной поддержке антиколониальных движений в обширном регионе между Восточным Средиземноморьем и Дальним Востоком[254]. Этого они, к счастью, и не сделали. Впрочем, хотя афро — азиатские народы не демонстрировали активной лояльности, британское правление по крайней мере создало достаточно доброй воли, политических союзов и просто молчаливого согласия, чтобы империя скорее содействовала, чем мешала военным усилиям метрополии[255].
Среди держав «оси» Италия поддерживала Боса охотнее всего, потому что рассчитывала разжечь восстание арабов на Ближнем Востоке. Необходимым шагом к этому и мыслилась декларация о признании независимости арабов, а заодно Индии. Кроме того, в отличие от глобальных геополитических интересов Германии и Японии геополитические интересы Италии были региональными, ограничивались Средиземноморьем. Муссолини мог позволить себе поддерживать инициативы Боса, понимая, что для их воплощения в жизнь делать Италии ничего особо не придётся. (Хотя итальянская Служба военной разведки была активна в Афганистане, пытаясь вместе с Абвером организовать диверсии против Индии.) Неслучайно именно дуче в беседе с Босом предложил ему учредить в Европе альтернативное правительство Индии. Упомянувший об этом в записи дневника от 11 мая 1942 г. Геббельс добавил: «Нас это сейчас не устраивает, так как, по нашему мнению, время для такой политической операции ещё не пришло»[256].
На различие в позициях Гитлера и Муссолини по вопросу индийской декларации повлиял ещё один фактор. Как отмечают специалисты, колониализм южноевропейских романских народов — португальцев, французов, итальянцев — всегда был более мягким, чем североевропейских, будь то британцы, немцы или голландцы (по крайней мере, буры Южной Африки). Для «латинского варианта колониализма» расизм в самом деле был характерен в ослабленном виде. Хотя этот термин и побывал предметом политической спекуляции («лузотропикализм» Антониу ди Салазара в Португалии), отличия в установках и политике двух «групп» колониальных держав в отношении подвластных афро — азиатских народов в самом деле просматриваются. Отчасти разную позицию севера и юга Европы можно объяснить разной степенью исторических контактов с афро — азиатскими народами вследствие географии и уровня развития торговых и культурных связей начиная с древности, а отчасти — чувством огромного превосходства Северной Европы над всем остальным миром вследствие промышленного и военного рывка XIX в. Недаром, как отметил историк А. Расселл, англосаксы были склонны воспринимать романские народы как стоящие всего на одну ступеньку выше «цветных»[257]. Райх, пренебрегая декларацией об индийцах и арабах, не принимал эти народы всерьёз, тогда как фашистская Италия действовала мягче и гибче.
Конечные планы Германии в отношении Индии во Второй мировой войне не вполне ясны. С одной стороны, Гитлер долго надеялся на сепаратный мир с Британией, чтобы установить некое равновесие «нордических народов»: британцам — заморская империя, немцам —
С другой стороны, существуют достаточно убедительные данные о том, что Германия с самого начала намеревалась прибрать Индию к рукам. Как показал известный отечественный индолог Алексей Васильевич Райков, Гитлер всерьёз готовил поход на Индию через Иран и Афганистан, а в составе наступавших на Кавказ в 1942 г. частей вермахта находился особый корпус Ф, названный по инициалу его командующего — генерала авиации Гельмута Фельми (1885–1965). Корпус был богато укомплектован моторизованными и танковыми батальонами и специальными частями, командование явно оберегало его и предназначало для самостоятельного ведения боевых действий[260]. Личный состав корпуса изучал географию и историю стран Ближнего и Среднего Востока и Индии, турецкий, фарси, арабский и дру. гис восточные языки[261]. Неслучайно британцы особенно настороженно следили за немецким продвижением к Кавказу. Зимой 1942 г. они сформировали 43‑ю индийскую бронетанковую дивизию, которую её командир генерал — майор Фрэнк Мессерви (1893–1974) усиленно готовил для отпора немцам в случае падения Сталинграда[262]. Не в этих ли видах Гитлера на Индию подлинная причина нежелания издавать декларацию о независимости этой страны?
Версию А. В. Райкова, по сути, подкрепляет профессор Делавэрского университета (США) С. Л. Лопатников. По его мнению, именно поход вермахта на Индию был первоначально задуман как стержень Второй мировой войны. План такого похода через Балканы, Ближний и Средний Восток по маршруту Александра Македонского был принят в ставке Гитлера в феврале 1941 г., через несколько дней после высадки генерала Роммеля в Ливии. Историки обычно проходят мимо этого решения, а последовавшие за ним события представляют как сравнительно мелкую Балканскую операцию. Между тем и технически, и политически «балкано — ближневосточно — индийская» операция была намного более коротким путём к уничтожению Британии, чем высадка через Ла — Манш. Как настаивает С. Л. Лопатников, план «Барбаросса» был лишь одним из разработанных немцами сценариев, и неслучайно разработан он был всего лишь штабом сухопутных войск, тогда как индийский поход — штабом верховного главнокомандования. Однако нападение немцев на СССР смешало им все карты. Человеком, который, спасая Британскую империю, перенаправил агрессию Райха с юго — востока на восток, был британский агент влияния начальник Абвера (1935–1944) адмирал Вильгельм Канарис. В мае 1941 г, он запугал фюрера тем, что, оттянув основные силы на Ближний Восток, Германия подставит себя под сокрушающий удар со стороны СССР, а нанести его Сталин якобы уже готов; поэтому идти на Индию, не разделавшись с Советским Союзом, самоубийственно[263]. Так британцам удалось одновременно отвести удар от Индии и столкнуть две сильнейшие евразийские теллурократии.
Ил. 6. План раздела Евразии державами «оси» (1942).
Индия немецких стратегов притягивала. Неслучайно Хаусхофер, рассуждая в 1939 г. об уязвимости границ для военных вторжений в глубокой исторической перспективе, писал о северо — западной границе Индии в паре с левобережьем Рейна в Европе[264] (через которое Германия с 1870 г. обрушивалась на Францию дважды и вот — вот должна была обрушиться в третий раз). Неслучаен и частный визит в Индию в апреле — мае 1939 г. бывшего рейхсминистра экономики (1936–1937) Ялмара Шахта: заботил его не только индийский бойкот немецких товаров. Несколько диверсионных операций Абвера планировались на индо — афганской границе с целью дестабилизировать регион и подготовить почву к вторжению в Индию. Кроме названных операций «Аманулла» и «Тибет» это была операция «Тигр», прелюдией к которой, в свою очередь, мыслилась операция «Пожиратель огня»[265]. Её сутью была переброска немецкой и итальянской разведками оружия и денег Факиру из Ипи. Так европейцы называли Мирзу Али — хана (1897–1960), пуштунского религиозного лидера в области Вазиристан на северо — западной границе Индии, который с 1937 г. вёл партизанские действия против британцев. Кроме всего этого нацистское руководство, прежде всего рейхсфюрер СС (1929–1945) Генрих Гиммлер, проявляло к региону мистический интерес. Одной из многих задач курируемого им института Аненербе (Наследие предков) были поиски в Тибете мифической страны Шамбалы, которая, согласно поверьям буддистов, есть ось мира и даёт возможность распоряжаться мировым временем; велись эти поиски из сугубо практических военных соображений.
С третьей стороны, поскольку 18 января 1942 г. Германия и Италия по тайному военному соглашению с Японией разделили мир (точнее, Афроевразию, Атлантику и Тихий океан) примерно по 70‑му меридиану[266], почти вся Индия отошла в японскую зону влияния. И всё же современные пакистанские провинции Синд и Белуджистан попали в немецко — итальянскую зону, что давало западным членам нацистского блока шанс зацепиться за Индию. Когда один немецкий генерал обратил внимание Гитлера на то, что он отдаёт японцам наиболее плодородную часть Индии, тот ответил, что у него 17 дивизий, а у них — всего десять, поэтому немцы займут свой район первыми и затем вытеснят японцев[267].
Бос всё яснее видел, что реальной помощи от Германии ждать не приходится. Вместе с тем не в его характере было складывать руки. Съездив к Эмили в Бадгаштайн, он вернулся в Берлин, чтобы развернуть пропаганду против прибывшей в Индию миссии Криппса. Вскоре, 24 марта 1942 г., британские новостные агентства сообщили, будто Бос погиб в авиакатастрофе по пути в Токио на конференцию индийской диаспоры. Реакция на эту новость в Индии подтвердила его популярность в народе в то самое время, когда британцы старались заклеймить его как квислинга. Ганди прислал Прабхабати соболезнования, но та подозревала, что сведения ложны. А уже на следующий день Бос сам опроверг их по радио, назвав выдачей желаемого за действительное[268]. Всё же подумывал в самом деле перебраться в Юго — Восточную Азию в расчёте на то, что Япония заинтересована в независимости Индии от Британии больше немцев.
Однако Риббентроп отклонил просьбу Боса разрешить ехать в Азию: немцы рассчитывали по — прежнему использовать индийского гостя для нужд пропаганды. Тот обиделся и вновь уехал в Бадгаштайн, а когда МИД просил его вернуться в Берлин, назвал позицию Германии по независимости Индии несерьёзной и предположил, что она просто использует его и индийское дело как предмет торга в возможном компромиссе с Британией.
В радиопередачах на Индию Бос опровергал британские обвинения в том, что он апологет держав «оси» и что те обманули его. Приводил такой аргумент: уж если его не смогли обмануть британцы — «мастера в искусстве дипломатии и политического совращения»[269], то не сможет никто другой в мире. Объясняя свой выбор, проводил историческую параллель: США завоевали себе свободу не в одиночку, а при внушительной поддержке Франции. Что касается Криппса, то привезённое им в Индию обещание дать после войны статус доминиона Бос высмеивал. Он заявлял: Британская империя всё равно распадается на глазах, а если Британия всё же войну выиграет, кто гарантирует, что она сдержит обещание? В открытом письме Криппсу Бос обвинил Британию в очередном лицемерии[270].
Правда, в вопросе Криппса уговаривать индийцев не пришлось: посулами руководство ИНК было сыто по горло. К этому времени даже Ганди был согласен только на полную независимость и убеждён, что перспектив у переговоров с британцами нет. Кстати, побег Боса в Германию произвёл на него большое впечатление. Хотя Ганди не одобрял союза Боса с нацистским блоком, он отдавал должное его мужеству и находчивости, слушал его радиопередачи и сам в речах называл его Нетаджи.
29 апреля 1942 г. на встрече в замке Клессхайм под Зальцбургом Гитлер и Муссолини обсудили, в частности, вопрос индийской декларации. Фюрер высказался против её издания, так как документ нельзя было подкрепить силой оружия. Бос о дискуссиях в высших эшелонах власти не знал, но был достаточно искушён, чтобы понять: на декларацию уже рассчитывать нечего. Его терпение лопнуло, и 22 мая он направил германскому правительству письмо, в котором настоятельно просил переправить его в Юго — Восточную Азию. «Пришло время для последнего усилия в достижении политического освобождения Индии. С этой целью мне абсолютно необходимо быть на Востоке. Только когда я попаду туда, я смогу руководить революцией правильным образом»[271]. Бос выразил благодарность германскому правительству за гостеприимство и помощь и подчеркнул, что его присутствия на Востоке требуют общие интересы держав «оси» и Индии.
Ил. 7. Встреча Боса с Гитлером (27 мая 1942 г.).
27 мая 1942 г. Боса принял Риббентроп и на этот раз возражений против его отъезда в Азию не имел. Позднее в тот же день состоялась единственная встреча Боса с Гитлером. Прошла она в рейхсканцелярии в Берлине с участием того же Риббентропа. Бос назвал фюрера старым революционером, поблагодарил за всё и поднял вопрос об отъезде. Гитлер в ответ обрисовал своё видение мировой ситуации и заявил, что у Индии появилась возможность сбросить британское ярмо. Назвав Англию общим врагом Германии и Индии, он, однако, призвал Боса не слишком рассчитывать на немецкую помощь: две страны весьма удалены друг от друга, а предсказывать исход наступления Роммеля в Египте рано. Фюрер лишь обещал, что, если немецкие войска подойдут к Индии, он пригласит Боса вступить вместе с ними в страну, чтобы поднять там революцию. Правда, признал, что произойти это может не ранее чем через год — два. Поэтому выразил согласие на отъезд Боса к японцам, чтобы он мог вести борьбу за Индию непосредственно с её рубежей[272].
Гитлер доверительно сообщил Босу, что дальнейшие цели Японии в войне ему неизвестны: собирается ли она покончить с угрозой своим флангам от Чан Кай — ши, искать, напротив, сотрудничества с ним или повернуть на Австралию либо Индию[273]. Однако уничтожение британского владычества в Восточной Азии поможет Германии сберечь свою кровь. Фюрер попытался в какой — то степени сделать Боса своим агентом у японцев: выразил надежду, что, отправившись на Восток, он не только повлияет на события на родине, но и своими советами удержит японцев от психологических ошибок (т. е. нежелательного для Германии курса). Перейдя к способу переброски Боса на Восток, Гитлер предостерёг против авиаперелёта, так как он мог кончиться принудительной посадкой на британской территории. Вместо самолёта фюрер обещал ему подводную лодку: либо японская придёт в Европу, либо немецкая отправится в Бангкок. Бос поднял вопрос о расистских замечаниях фюрера в
Почему немецкое руководство к лету 1942 г. изменило своё намерение не отпускать Боса? Во — первых, его пропаганда к этому времени решила важную задачу — способствовала провалу миссии Криппса в Индии. Во — вторых, возобладало мнение, которое активно отстаивал и сам Бос, что больше пользы в борьбе с Британией он принесёт на Востоке. В-третьих, и это главное, немцы неслучайно выпустили Боса в Японию после разгрома вермахта под Сталинградом. Эта битва ещё не похоронила виды Германии на Индию, но заставила серьёзно умерить геополитические аппетиты. Соответственно, полезность Боса для немцев резко снизилась, и с ним можно было попрощаться без ущерба для интересов Райха.
Встреча с Гитлером не далась Босу легко. Ему не понравился менторский тон фюрера, и переводчику П. — О. Шмидту (который переводил с английского на немецкий) пришлось смягчить ряд ответов Боса, потому что так с фюрером никто не разговаривал. Своим помощникам в Центре свободной Индии Бос рассказывал об этой встрече неохотно. Назвал Гитлера «немецкой версией Факира из Ипи» и заявил, что «логичное обсуждение с ним любой темы даже в течение нескольких минут было практически невозможно»[275]. Похоже, это мнение просто отразило досаду Боса на нежелание германского лидера действенно помочь. Как бы то ни было, после этой встречи Бос стал ещё больше подчёркивать свою идеологическую дистанцированность от держав «оси». Заявляя, что сотрудничает с ними во внешней политике, настаивал на абсолютном самоопределении для Индии и на том, что не потерпит ничьего вмешательства в её внутренние дела после независимости.
Аудиенция у фюрера окончательно сделала Боса публичной фигурой. 12 июня 1942 г. он провёл первую в Германии пресс — конференцию, на которой удовлетворённо отметил: «Для Британии и её спецслужб более невозможно охранять протяжённые границы Индии, и когда придёт момент, никто не сможет помешать мне вернуться в Индию»[276]. Бос призвал всех индийских патриотов работать на свержение Британской империи: «В этой борьбе некоторые националисты могут сражаться только оружием гражданского неповиновения или пассивного сопротивления, но те, кто стоит вместе со мной, не поколеблются, когда придёт время, обнажить меч»[277]. «Я знаю, что британские пропагандисты оскорбляют меня, поскольку я оспорил их лживое утверждение, будто три державы — враги Индии, и настаиваю, что единственный враг Индии — британский империализм. Но меня это не заботит, так как брань — лишь признак слабости»[278]. После пресс — конференции Бос стал всё чаще появляться в немецкой прессе. Британцы внимательно следили за этим и были обеспокоены попытками Боса добиться устранения презрительных замечаний об Индии из
Таким образом, в 1942 г. Бос и Ганди впервые сблизились и по тактике, и по целям. Своими бесконечными обещаниями британцы толкали умеренное руководство Конгресса в сторону позиции Боса. В апреле Ганди написал проект радикальной резолюции Рабочего комитета ИНК с призывом к британцам покинуть Индию. По содержанию, а местами и по языку этот проект перекликался с взглядами Боса. Махатма заговорил совершенно не характерными для него выражениями «открытое восстание» и «анархия».
Через четыре дня после беседы Боса с Гитлером Риббентроп обсудил его возвращение в Азию с японским послом Осимой. Оказалось, у японцев свои планы. Осима сообщил, что его правительство «пытается сейчас установить связь с Ганди и повлиять на него в его политических решениях»[279]. Происходящее в Индии японцам в самом деле как будто благоприятствовало.
8 августа 1942 г. Конгресс принял смягчённую версию антибританской резолюции, но даже в этих условиях всю страну тряхнуло небывалое массовое движение под категоричным лозунгом «Вон из Индии!». Оно вошло в историю как «августовская революция» и стало крупнейшим выступлением гражданского населения страны со времени восстания 1857–1859 гг. Хотя началось движение призывом к сатьяграхе, рамки ненасилия оно быстро переросло, и к концу 1943 г. оказалось повреждено или сожжено 208 полицейских участков, 749 зданий государственных учреждений и 332 железнодорожные станции, пущено под откос 66 поездов[280]. Чтобы переломить ситуацию, Раджу потребовался весь аппарат принуждения. 20 марта 1943 г. военный секретарь министерства по делам Индии генерал — майор сэр Роберт Локхарт (1893–1981) конфиденциально сообщил начальнику имперского Главного штаба и директору военных операций: «До окончания войны и, вероятно, ещё какое — то время после неё Индию следует рассматривать как оккупированную и враждебную страну»[281]. В условиях военного времени, когда немцы с итальянцами были на подступах к Александрии, а японцы — к Индии и Австралии, британцы церемонились с индийскими националистами ещё меньше, чем когда — либо. По неофициальным данным, от 4 тыс. до 10 тыс. национальных активистов они перебили, а более 60 тыс. арестовали, побросав 18 тыс. из них в тюрьмы[282]. Бос, конечно, поддержал повстанцев и передавал по радио подробные советы о том, как бороться эффективнее. Одним из его советов соотечественникам было слушать радиопередачи полковника Бриттона[283] из Европейской службы Би — би — си с рекомендациями о том, как вести саботаж в оккупированной Европе, и применять эту тактику в родной Индии[284].
По мнению многих историков, да и современников, включая личного представителя президента США в Индии (1942–1943) Уильяма Филипса, если бы японцы воспользовались тем, что англо — индийская армия отвлечена на восстановление внутреннего порядка, в Индии мог бы повториться сценарий Малайи и Бирмы (вспомним страхи геополитика Дж. Р. Сили). Однако японцы считали, что Ганди выступил преждевременно, и ещё взвешивали, выгодно ли им перевезти Боса в Азию. Добро на его приезд они дали как раз лишь в августе 1942 г., потеряв надежду договориться с Конгрессом. Не надо забывать и того, что, будучи антибританской, цель движения «Вон из Индии!» не была прояпонской: непосредственной причиной этого всплеска насилия со стороны индийцев было отчаянное желание не дать мировой войне перекинуться на их страну. Вице — король Уэйвелл в самом деле подготовил план обороны Индии от японского вторжения, полагаясь на тактику «выжженной земли». В частности, был разработан план эвакуации Калькутты и разрушения её мостов и крупных промышленных предприятий.
Почему же Япония летом и осенью 1942 г. не воспользовалась трудностями Британии? Дело в том, что в июне 1942 г. Япония потерпела поражение в решающей морской битве с США у атолла Мидуэй, а кроме того, увязла в боях в Китае, где ей сопротивлялись обе политические силы страны — гоминьдановское правительство и коммунистическая партия. Отчасти же Индию спасло давнее соперничество японских армии и флота. Сначала, в январе 1942 г., два рода войск договорились разделить зоны операций: армии отходила Индия, флоту — Австралия. Однако позднее армия отказалась содействовать флоту в захвате Цейлона, будучи недовольна вторжением флота в свою зону операций, да ещё не оставив мысли вторгнуться на советский Дальний Восток[285]. Наконец, японцы остерегались нападать на Индию до тех пор, пока немцы не прорвутся к Суэцкому каналу и/или через Кавказ. Две державы «оси» взаимодействовали как лиса и журавль: Германия главным считала Восточный фронт (войну с СССР) и хотела — себе в помощь — активизации Японии в Индийском океане, а Япония главной считала войну на Тихом океане. Поэтому японцы предпочитали, чтобы немцы сами выдвинулись к Индийскому океану, перенеся для этого центр тяжести наступления в Средиземноморье.
Колебания японцев по вопросу принятия Боса стали одной из причин того, что между встречей с Гитлером, на которой он получил обещание переезда, и самим переездом прошло более восьми месяцев. Другой причиной было то, что подготовка к операции была не из лёгких. Ожидая отправки, Бос продолжал думать и писать о послевоенной реконструкции Индии. В августовском номере журнала «Азад Хинд» он опубликовал программную статью «Свободная Индия и её проблемы».
Бос писал, что британцев в Индии уже ненавидят все, но малая часть населения не чувствует в себе силы свергнуть их, поэтому хочет прийти с ними к компромиссу. Повторил мысль, что британцы могут удерживать Индию лишь до тех пор, пока их небольшая, но современная армия не втянута в войну вовне. «Однако теперь, когда британцы вовлечены в войну с другими державами и значительно ослаблены ею, для индийского народа стало возможным произвести революцию, которая покончит с британским правлением раз и навсегда. В этой борьбе индийскому народу необходимо взять оружие и сотрудничать с теми державами, которые сегодня сражаются с Британией. Ганди эту задачу не выполнит, поэтому Индия нуждается теперь в новом руководстве»[286].
Перейдя к послевоенному периоду истории Индии, который, по мнению Боса, автоматически становился периодом её независимости, он опровергал точку зрения тех, кто привык верить, что им без британцев нет спасенья. Автор статьи был убеждён, что «если культура, цивилизация, управление и экономическое процветание были возможны в Индии до британского правления, они также будут возможны после британского правления»[287]. К сожалению, Бос с присущим ему максимализмом перегибал палку и утверждал, что британцы не принесли в Индию ничего хорошего, а напротив, лишь угнетали и грабили её[288]. Главными проблемами независимой Индии назвал создание нового правительства и установление общественного порядка. Предусматривал и строительство национальной армии, что считал более трудным делом, так как офицерский корпус до сих пор составляли в основном британцы (см. гл.8).
Государственное устройство, по Босу, предполагало сильное центральное правительство, без которого он считал невозможным общественный порядок: «За этим правительством будет стоять хорошо организованная, дисциплинированная всеиндийская партия, которая будет главным инструментом поддержания национального единства»[289]. Государство гарантирует полную религиозную и культурную свободу, равенство политических и экономических прав. После стабилизации нового режима предполагалось дать провинциальным правительствам больше ответственности. Сильно упрощая ситуацию, назвал мусульманскую проблему в Индии искусственным творением британцев, подобным проблеме Ольстера в Ирландии и евреев в Палестине.
После стабилизации, предполагал Бос, Индия сосредоточится на решении социальных проблем — бедности, безработицы, болезней, неграмотности (последняя во многих частях страны доходила до 90 %)[290]. Что касается письменности, автор статьи считал, что правительству следует поощрять и популяризировать латиницу. Предвидя нехватку финансов, предписал отменить золотой стандарт и ввести государственный контроль над внешней торговлей, причём организовать её по принципу бартера, как делала с 1933 г. Германия. Князей назвал анахронизмом, который следует упразднить, тем более что большинство их активно поддерживали британскую власть. Попенял им, что нет ни одного князя, который мог бы сыграть роль, схожую с ролью Пьемонта в движении Рисорджименто[291] в Италии. По мнению Боса, князья должны были естественно исчезнуть вместе с британским правлением (в этом он окажется прав). Коснувшись международных отношений, выразил мнение (впрочем, наивное), что одной из причин падения Индии (т. е. установления британской власти) была её изоляция от внешнего мира, поэтому стране надо играть активную роль в международных делах, тем более что для быстрой индустриализации и организации вооружённых сил ей потребуются всевозможное оборудование, научно — технические знания и эксперты[292].
В июле 1942 г. Эмили вернулась из Берлина в Вену к матери и сестре, будучи на пятом месяце беременности. Видя, что немцы и японцы не могут быстро организовать отъезд на подводной лодке, Бос стал терять терпение и просил помощи у итальянцев, соглашаясь на авиаперелёт по маршруту Родос — Рангун. Во время войны итальянцам однажды удалось осуществить подобный рейс с юга Италии в Сингапур, но гарантий его успешного повторения не было. К тому же из — за беспечности итальянских властей произошла утечка информации, а при повторном обсуждении вопроса итальянцы и японцы не договорились о маршруте. Оставалась подводная лодка. Правда, отправлять свою лодку в далёкую Европу японцы не захотели, и стороны сошлись на идее совместной операции.
29 ноября 1942 г. Бос стал отцом: Эмили родила в Вене дочь Аниту.
Между тем под эгидой вермахта набирал силу Индийский легион. Поначалу Бос настаивал, что развернуть против британских сил его можно только в самой Индии или поблизости от неё. Однако накануне второй битвы под аль-Аламейном в октябре 1942 г. передумал и предложил отправить легион в помощь Роммелю, который с боями рвался к Александрии: ведь тот повторял в Египте геополитический шаг генерала Наполеона Бонапарта 1798 г., конечной целью которого замышлялась Индия. Однако Роммель не хотел мешать войну с политикой и отклонил предложение. В чём твёрдо стоял сам Бос, так это в том, что индийцы не будут сражаться на Восточном фронте.
26 января 1943 г. Бос последний раз появился в Берлине на публике — на праздновании Дня независимости Индии, причём с речью к гостям обратился по — немецки. Среди 600 участников были арабские лидеры, которые тоже приехали в Германию за помощью против ненавистной Британской империи, — бывший великий муфтий Иерусалима Амин аль-Хусейни (1895–1974) и бывший премьер — министр Ирака Рашид Али аль-Гайлани (1892–1965), которого свергли британцы после Тридцатидневной войны мая 1941 г. Муфтий тоже был принят Гитлером, тоже добивался декларации с гарантией независимости (арабских стран), тоже предложил внести военный вклад в освобождение соотечественников (сформировать Арабский легион) и тоже получил ответ, что, пока вермахт не захватит Кавказа, декларация преждевременна. Впрочем, идею легиона фюрер одобрил. Издать декларацию просил и аль-Гайлани, но его Гитлер уже не принял, не до него было[293].
Через двое суток после Дня независимости Индии Бос последний раз выступил перед солдатами Индийского легиона. Его голос записали на плёнку, чтобы по радио передать уже после отъезда. Перед отплытием из Германии Субхас написал (на бенгали) письмо Сарату, где сообщил, что оставляет в Европе жену и дочь, и просил: «В моё отсутствие, пожалуйста, продемонстрируй им такую же любовь, какую ты дарил всю жизнь мне самому»[294]. Собственное будущее было для автора письма темно, и предвидел он всё, что угодно. В 1948 г. Сарат с женой и тремя детьми посетит Вену и тепло примет Эмили и Аниту в круг семьи.
8 февраля 1943 г. Нетаджи и его личный секретарь и переводчик Абид Хасан прибыли в порт Киля и взошли на борт немецкой подводной лодки U-180. За себя Бос оставил Намбийяра. Чтобы исключить утечку информации, не посвятил в план отъезда даже ближайших сподвижников: покидая Берлин, объявил им, что отправляется в долгую инспекционную поездку. Лишь в июне они узнают из газет, что Бос достиг Сингапура[295].
По оценке историков, Нетаджи попытался сделать невозможное — выковать на чужбине солдат — националистов из наёмников, подчас оторванных от земли крестьян, чтобы вести войну, цели которой они понимали плохо. Пока Бос находился в Германии, всё держалось на нём; когда он уехал, порядок рухнул. Легион был расквартирован в Кёнигсбрюке под Дрезденом, и Намбийяру удавалось не отпускать его на Восточный фронт. Однако затем два батальона перебросили в Нидерланды оборонять участок Атлантического вала, и уже в апреле 1943 г. из — за этого вспыхнул мятеж. Немецкое командование разослало зачинщиков в карательные лагеря, но в течение года произошли ещё три мятежа. Тогда легион включили в состав вермахта, а позднее войск СС и отправили под Бордо. К этому времени его некоторые солдаты, долго находясь вдали от родины, оказались так культурно дезориентированы, что предпочитали говорить друг с другом (!) не на родном урду, а на ломаном немецком. При попытке уйти в Швейцарию Индийский легион попал в плен к американцам. Что касается секции радио Центра Индии, то через полгода после отъезда Боса она из — за участившихся бомбёжек Берлина была переведена в голландский город Хилверсум, а после открытия второго фронта в 1944 г. размещена в Хельмштедте в Нижней Саксонии.
Индийский легион стал первой, неудачной, попыткой Боса создать для своей страны армию XX в. не под эгидой Британской империи. Вторая попытка будет предпринята намного ближе к Индии географически, в странах с многочисленной индийской диаспорой, и будет отвечать конкретным военным планам мощного врага британцев. Поэтому она станет относительно удачнее.
8. С Японией против Раджа (1943–1945)
Япония была ещё одной страной, к которой наряду с Россией и Германией тянулись антибритански настроенные индийцы. Она восхищала всю Азию как уникальный случай восточной страны, которая не только избежала колониальной участи, но и сама в период реформ Мэйдзи (1867–1912) превратилась в промышленную и военную державу, да ещё нанесла военное поражение европейским странам — тем же России в 1905 г. и Германии (в Китае и на Тихом океане) в 1914 г. Все видели, как Япония приучила Запад к мысли, что с ней надо считаться, а из Великой войны вышла третьей военно — морской державой мира.
Поистине взлетел престиж Японии в глазах азиатов в 1941–1942 гг., когда она расправилась с колониальными империями в Юго — Восточной Азии. Не имевшие аналогов победы Японии показали всему афро — азиатскому миру, что белый человек не всесилен. В глазах колониальных народов изгнание японцами европейцев из целого региона было почти волшебством. Япония умело использовала произведённое ею впечатление, бросая лозунги «Азия для азиатов!», «Вон белых варваров из Азии!» и т. п., и до поры получала от них приличные политические дивиденды. Если в Китае её агрессия была неприкрытой, то в странах Юго — Восточной Азии её встречали как освободителя. Глаза народов региона откроются позднее.
Когда Бос отплыл из Германии, на его родине надежда на свободу в обозримом будущем угасала: накал движения «Вон из Индии!» был уже сбит. 9 февраля 1943 г. Ганди, которого держали под арестом во дворце Ага — хана[296] в Пуне (провинция Бомбей), объявил 21-дневную голодовку в знак протеста против репрессий властей в отношении Конгресса. Однако низшая точка для Британской империи была пройдена: под аль-Аламейном в Египте был разбит Роммель (начал отступать 2 ноября 1942 г.), а под Сталинградом — генерал — фельдмаршал Ф. Паулюс (последняя группировка сдалась 2 февраля 1943 г.). Поэтому британский кабинет решил, что на этот раз Ганди можно позволить умереть. В случае его смерти вице — король Линлитгоу должен был известить Лондон по телеграфу кодовым словом «Рубикон», и власти уже завезли на территорию дворца Ага — хана несколько сот фунтов сандалового дерева, чтобы без шума кремировать Махатму[297]. Однако умерщвление плоти, которое он постоянно практиковал, помогло ему пережить трёхнедельную голодовку.
Выйдя из Киля, подводная лодка с Босом обошла вокруг Шотландии, чтобы избежать глубинных мин в Ла — Манше, и дозаправилась севернее Азорских островов. Между тем в Британии в Правительственной школе кодов и шифров в Блетчлипарке, 12 марта 1943 г. состоялась встреча сотрудников трёх спецслужб — Индийской политической разведки, разведки МИ-6 (Секретной разведывательной службы) и контрразведки МИ-5 (Службы безопасности). Для них плавание Боса через Атлантику и Индийский океан не было тайной двух океанов. Радиосообщения германского флота, закодированные шифровальной машиной «Энигма», британцы читали ещё с июня 1941 г.[298] Участники встречи должны были оценить разведданные о Босе и решить, что с ним делать: ведь в Азии он был способен нанести Британии куда больший вред, чем в Европе.
При желании британцы могли перехватить Боса в океане — но не стали этого делать. Во — первых, как перед немецкой бомбардировкой Ковентри в 1940 г., спецслужбы опасались, что, если будут реагировать, самим этим фактом раскроют существование своей программы криптоанализа
В ходе плавания Бос диктовал секретарю Абид Хасану исправления для книги «Индийская борьба» и готовился к беседе с премьер — министром Японии генералом Тодзё Хидэки. Немецкая подводная лодка прибыла в Мозамбикский пролив, в воды нейтральной Португалии, колонией которой был Мозамбик, и 26 апреля встретилась с японской подводной лодкой 1-29, которая пришла сюда из малайского порта Пинанг. Море было неспокойным, и два индийца смогли пересесть с одной субмарины на другую (с помощью надувной лодки) лишь через день.
Смена Босом подводной лодки стала во время Второй мировой войны единственным случаем такой пересадки пассажиров в водах, где противник имел преобладание. Смертность на немецких подлодках превышала 80 %, и риск был огромным[299]. Бос и его спутник встретили у японского экипажа тёплый приём. Если это и не была родная Индия, по меньшей мере это была родная Азия. 6 мая 1943 г. японская субмарина высадила индийцев на берег, но не в Пинанге (чтобы избежать британских лазутчиков), а на островке Сабанг, к северу от Суматры. Небольшой истребитель с несколькими остановками домчал Боса до Токио, где 16 мая 1943 г. его разместили в престижной гостинице «Тэйкоку» («Имперская»).
С Тодзё Бос встретился лишь 10 июня. Отчасти Индия не была в списке приоритетов премьер — министра из — за уже начавшихся неудач в тихоокеанской войне с США. Отчасти же японское руководство всё ещё толком не знало, что делать с индийским гостем. Однако встречаться с Тодзё Бос не торопился и сам: понимал, что положение японского премьера у себя в стране в корне отличается от положения вождей тоталитарных обществ в Европе[300]. Предварительно Бос хотел создать лобби индийской независимости среди японской правящей элиты. До Тодзё он успел повидаться с начальником Генерального штаба армии (1940–1944) Сугиямой Хадзимэ, министром иностранных дел (1943–1944) Сигэмицу Мамору и другими высокопоставленными лицами.
Встретившись с Тодзё, Бос произвел на него большое впечатление силой своей личности, поэтому через четыре дня японский премьер встретился с ним ещё раз, с участием Сигэмицу. Если были у Тодзё сомнения в способности индийской общины играть в войне активную роль, Бос их развеял, а Тодзё ситуацию схватывал быстро: недаром в бытность начальником военной полиции Квантунской армии в Маньчжурии в 1935 г. получил за острый ум прозвище Бритва. Индийского гостя он заверил в безоговорочной поддержке своей страны. 16 июня Боса пригласили на заседание имперского парламента, где премьер объявил, что для дела индийской независимости Япония сделает всё возможное. 19 июня Бос провёл пресс — конференцию, где повторил, что гражданское неповиновение должно перейти в вооружённую борьбу. Добиваясь военной помощи Японии против Британии, сразу дал понять, что индийцы не останутся в стороне от конфликта двух держав, и говорил, что за свободу индийцев требуется заплатить их собственной кровью. Из Токио Бос возобновил радиопередачи, призывая соотечественников воспользоваться войной для завоевания независимости и не внимать британской пропаганде. Однако пока он полагался не столько на 377 млн. жителей Британской Индии, сколько на 3 млн. индийцев в странах Юго — Восточной Азии. Индийская община региона была той синицей в его руках, с помощью которой он рассчитывал добраться и до журавля.
Комплекс экономических, социальных и культурных связей Индии с Индокитаем и Нусантарой (Малайским архипелагом) уходит корнями в последние века до н. э. Неслучайно из — за мощного индийского влияния на культуру Юго — Восточной Азии европейцы называли этот регион Великой Индией (по аналогии с Великой Грецией на юге античной Италии). Именно здесь, а не в Индии воздвигнуты крупнейший в мире храмовый комплекс индуизма — Ангкор — Ват в Камбодже (XII в.) и крупнейшая буддийская ступа — Боробудур на Яве (IX в.). Вхождение Бирмы и Малайи в состав Британской империи в XIX в. дало индианизации этих стран новый импульс: началась массовая иммиграция индийцев, в основном тамилов, —
Между тем отношения японских оккупационных властей с индийской общиной стран Юго — Восточной Азии оставляли желать лучшего. Начались эти отношения в 1941 г. хорошо — из — за паназиатской демагогии японцев. В сентябре под руководством начальника разведки 15‑й японской армии майора Фудзивары Иваити (1908–1986) была создана организация Фудзивара — кикан (ведомство Фудзивара). Её задачей было привлечь на сторону Японии индийских националистов в Юго — Восточной Азии, а по возможности и малайских султанов и даже китайскую диаспору. Вскоре штаб — квартира организации была перемещена в Бангкок. Там Фудзивара установил контакт с сикхом по имени Притам Сингх Дхиллон (1910–1942). Будучи членом панджабской революционной организации «Гхадр», он участвовал в планировании армейского бунта в Лахоре в 1915 г., а теперь возглавлял в Таиланде антиколониальную организацию индийских эмигрантов.
Пытаясь сделать индийцев инструментом японской политики, сам Фудзивара, похоже, искренне верил в общность интересов двух народов[301]. Он знал, что индийцы не одобряют японских действий в Корее, Маньчжурии и Китае, поэтому считал, что Япония не должна навязывать Индии своих принципов и методов[302]. Майор писал: «Мы должны остерегаться макиавеллиевской политики и, опираясь на идеи свободы и равенства, всеми силами помочь Индии достичь независимости и побуждать индийский народ к сотрудничеству в установлении нового порядка Великой Восточной Азии»[303]. В ходе завоевания японцами Малайи Фудзиваре удалось расположить к себе ещё одного влиятельного сикха — пленного капитана 14‑го панджабского полка Мохана Сингха (1909–1989). Взывая к его патриотическим чувствам, Фудзивара и Притам Сингх заверили его, что японцы не видят в индийцах врагов.
Через два дня после капитуляции Сингапура, 17 февраля 1942 г., японские оккупационные власти собрали индийских военнослужащих сдавшейся британской армии в парке Фаррер. Там подполковник Дж. Хант официально передал их под начало Фудзивары, а тот, в свою очередь, — под начало Мохана Сингха. Фудзивара выступил перед индийцами с яркой речью, в которой призвал их освободить Родину, обещал всемерную поддержку своей страны и подал идею основать Индийскую национальную армию (ИНА). Спустя ещё два дня такая армия во главе с Моханом Сингхом начала — при содействии японцев — формироваться. Всего в её ряды вступили 20 тыс. из 45 тыс. индийских пленных[304].
Почему индийские солдаты и офицеры Британской империи почти в одночасье массово пошли служить в антибританскую армию? Мотивы были разными.
Во — первых, стремление индийцев избавиться от статуса военнопленных, который грозил скверным обращением оккупационных властей и депортацией на далёкий Тимор или другие острова. Во — вторых, намерение вернуться к британцам через сдачу в плен. Это относилось к тем индийцам, которые оставались всё же лояльными Британии, — хотя наиболее лояльные вступать в ИНА просто отказались. В-третьих, стремление избавить Родину от того, что они — кто втайне, кто полусознательно — считали чужеземным владычеством. Таких идейных новобранцев было тоже немало. В-четвёртых, роль сыграла харизма Мохана Сингха, который горячо убеждал соотечественников внести вклад в освобождение родной страны.
Что же определило выбор «идейной» категории пленных? На него серьёзно повлияла британская политика в англо — индийской армии в вопросах продвижения индийцев по службе, доверия к ним и обращения с ними офицеров. Хотя в межвоенный период власти взяли курс на постепенную индианизацию армии, в 1939 г. индианизированные части составляли всего 1/8 её общего состава и менее 1/10 престижных боевых частей[305]. К 1941 г. офицеров — индийцев насчитывалось уже 596 человек, но соотношение британцев и индийцев в офицерском корпусе всё же составляло 12:1[306]. К этому добавлялись различия в жалованье: рядовой — индиец получал в месяц (25 рупий) втрое меньше коллеги — британца в Индии же, а лейтенант — индиец (350 рупий) — вдвое меньше[307]. Это не считая такой «мелочи», как расовая дискриминация в офицерских клубах.
ИНА в противоположность этому сулила индийским офицерам перспективы быстрого продвижения по службе и командования частями в реальном бою. Перестраховка британцев вышла контрпродуктивной. Показательно, что в ИНА не пошли офицеры — индийцы с королевским патентом — те, у кого за плечами было образование в метрополии: привилегированная средняя школа
Отчуждению и пленных индийцев, и индийского населения Юго — Восточной Азии от британцев способствовал сам факт их поспешного ухода из региона под натиском японцев: индийцы ощутили себя брошенными. Кроме того, хотя, согласно международному праву, пленные офицеры (независимо от расы и национальности) должны содержаться в одном лагере, а низшие чины — в другом, вновь дало себя знать расовое высокомерие британцев. Их командование с готовностью согласилось на требование японцев отделить всех индийцев, включая офицеров, — как будто более в них не нуждалось и ответственности за их дальнейшую судьбу не несло[309]. Как с горечью вспоминал служивший тогда капитаном англо — индийской армии Шах Наваз Хан (1914–1983), у него было ощущение, что его «передали как скот»[310]. Постоянно требуя от индийского военнослужащего полной преданности, британец в минуту, злую для него, сам дал ему моральное право и повод от этой преданности отказаться.
Какими бы ни были мотивы вступавших в ИНА, её формирование оказалось значительно большим успехом, чем усилия Боса среди пленных индийцев в Европе. Неслучайно он стремился быть поближе к Индии: понимал, что здесь у его дела есть перспективы. Кстати, именно Мохану Сингху быстро пришла в голову мысль пригласить возглавить ИНА Боса. Сикхский капитан считал, что ни сам он, ни кто — либо другой из видных индийцев в Юго — Восточной Азии для столь важной роли не годится, тогда как в лагере «оси» находится один из индийских политиков первой величины. Чуть позднее, в марте 1942 г., у индийской общины Юго — Восточной Азии возникла и единая общественно — политическая организация: в Токио прошла конференция делегатов индийских антиколониальных организаций стран региона, на которой они объединились в Лигу индийской независимости.
Однако вскоре отношения индийской общины с японскими властями стали портиться. По пути на учредительную конференцию Лиги в авиакатастрофе погибла группа националистов, включая Притама Сингха. (В той самой катастрофе, как утверждали британские СМИ, и погиб Бос.) По странному совпадению к намерениям Японии все эти лидеры были настроены скептически. Их гибель позволила японцам провести в руководители Лиги кандидатуру Рашбехари Боса (1886–1945). Как и Притам Сингх, этот бенгалец, однофамилец Субхаса, имел в Индии террористическое прошлое, организовал в Дели метание бомбы в вице — короля (1910–1916) лорда Хардинга, а с 1915 г. жил политическим изгнанником в Токио. Женился на японке, успел натурализоваться и Японии пел только дифирамбы. Покровителя Рашбехари Бос нашёл в лице Тоямы Мицуру (1855–1944) — духовного лидера влиятельного Общества Чёрного дракона (Кокурюкай) и горячего поборника паназиатизма. С командующим ИНА Моханом Сингхом отношения у Рашбехари не сложились: свободолюбивый сикх не без оснований считал его японским рупором.
После падения Сингапура японское командование заменило Фудзивару, нашедшего общий язык с индийцами, полковником Ивакуро Хидэо (1897–1970). Японская служба, отвечавшая за связи с индийским движением, стала называться Ивакуро — кикан. Её новый начальник был прагматиком, к компромиссам был не склонен, а индийцев использовал ради краткосрочных военных целей — как проводников, лазутчиков, переводчиков, а также как рабочую силу при строительстве аэродромов в Таиланде и на Калимантане. Мохан Сингх всё отчётливее видел, что японцы стремятся использовать ИНА в своих интересах. Особенно раздражала индийских военных надменность японских офицеров. Не для того они порвали с Британской империей, чтобы согнуться перед новыми спесивыми начальниками.
На конференции Лиги индийской независимости в Бангкоке в июне 1942 г. 126 её делегатов назвали главной целью своего движения независимость Индии, а единственным истинным выразителем интересов её народа — ИНК. Делегаты учредили руководящий орган Лиги — Совет действий — и приняли резолюцию из 35 пунктов. В числе прочего они потребовали от Токио всецело передать контроль над ИНА индийцам, признать её равной по статусу армии Японии и её союзников, перед вторжением в Индию подтвердить Лиге, что осуществляется оно в соответствии с пожеланиями ИНК, а также обещать признать после грядущего освобождения Индии её территориальную целостность и полный суверенитет[311]. Тодзё и его генералов такой напор озадачил.
Одним из пунктов резолюции Лига сделала требование к Японии пригласить из Германии знаменитого однофамильца своего председателя. В стремлении заменить одного Боса другим выразилось недовольство индийской общины откровенной прояпонской позицией Рашбехари. Ещё майор Фудзивара в декабре 1941 г. отметил, что все индийцы, каких он встречал в Таиланде и Малайе, восторгались Субхасом и доходило это почти до религиозного поклонения.
Однако подготовка к переезду Боса затянулась, а от ответа на Бангкокскую резолюцию по пунктам правительство Японии уклонилось. На переговорах с членами Лиги в октябре 1942 г. сотрудник политического отдела военной администрации Бирмы Ютани не нашёл ничего лучше, как всерьёз спросить их: «Да что плохого в том, чтобы быть марионетками?»[312] Майор Огава заявил: «Мы всегда держим слово. Можете видеть это по Маньчжурии. Мы дали ей независимость». Мохан Сингх отрезал: «Именно этого мы и не хотим. Кто будет утверждать, что у Маньчжурии есть какая — то независимость?»[313]
Отчаявшись улучшить индо — японские отношения, Мохан Сингх издал приказ о расформировании ИНА. Тогда несговорчивого сикха арестовала
2 июля 1943 г. Нетаджи вместе с Абид Хасаном и Рашбехари Босом прилетели из Токио в Сингапур, который японцы переименовали в Сёнан (Свет Юга). Наконец перед Босом открывались перспективы масштабной деятельности. Три миллиона индийцев Юго — Восточной Азии сулили ему широкую социальную опору. Причём это были не только оторванные от дома военнопленные, как в Северной Африке и Европе. Помимо военнослужащих капитулировавших англо — индийских частей это были члены живущей полной жизнью многочисленной диаспоры. По сути, то была мини-Индия.
4 июля в сингапурском 16-этажном небоскрёбе «Катай» (первом в Юго — Восточной Азии) состоялось заседание Лиги индийской независимости, на котором Субхас принял у Рашбехари руководство организацией. Оказанный членами Лиги горячий приём ошеломил его. Впрочем, он и сам их ошеломил. Выступив с характерной для него пламенной речью, Бос выразил убеждённость в грядущей победе держав «оси», но призвал избегать недооценки врага[315]. Говорил на хиндустани, а в паузах его переводили на тамил: «Что точно он говорил, неважно… Ему предстояло произнести так много речей в следующие несколько дней, а затем в следующие два года, что в умах слушателей их содержание, должно быть, неизбежно смешалось. Однако все сходятся в том, что зал он взял штурмом. Когда он закончил, человека, место которого он занял, уже практически забыли»[316].
Ил. 8. Бос на параде ИНА в Сингапуре (1943).
В рукописном календаре важных событий напротив июля 1943 г. Бос пометил просто: «Начал работу». Взялся и за улучшение индо — японских отношений: убедил Токио сменить полковника Ивакуро на полковника Ямамото Бина, с кем имел дело в Берлине как с военным атташе. Ямамото отошёл от практики именовать ведомство по делам индийцев по его руководителю и дал ему оптимистичное название Хикари — кикан (Светлое ведомство), а штаб — квартиру перевёл из Бангкока в Сингапур.
На следующий день после принятия на себя руководства гражданской организацией индийских патриотов Нетаджи объявил о воссоздании организации военной, т. е. Индийской национальной армии (хиндустани
В речи перед армией Бос бросил боевой клич «Вперёд на Дели!» (хиндустани
В ИНА и вообще к индийцам Юго — Восточной Азии Бос перенёс из Германии всю принятую там для Индийского легиона символику — гимн «Джана — гана — мана» на слова Тагора, приветствие «Джай Хинд!» и трёхцветный флаг. В его центр вновь поместили гандистскую чаркху: прялка вернула себе место, занятое было тигром. Этим Бос хотел подчеркнуть, что делает одно дело с оставшимся в Индии Конгрессом. Внушал военнослужащим ИНА и особый девиз: «Единство, вера, самопожертвование» (хиндустани
В июле — сентябре 1943 г. Нетаджи ездил по странам региона, выступая перед соотечественниками и бросая лозунг «Тотальная мобилизация для тотальной войны»[319]. Дотошно вникал в дела и хватал информацию на лету. Как вспоминал полковник ИНА Прем Кумар Сехгал (1917–1992), когда он вёз Боса на автомобиле на один из митингов, тот забросал его вопросами, как правильно выразить ту или иную мысль на урду, а, приехав на место, использовал в своей речи выражения, которые только что узнал, все до одного[320].
Ораторское искусство приносило Босу большой успех. Не менее 18 тыс. индийцев пополнили ряды ИНА, а десятки тысяч вступили в местные отделения Лиги индийской независимости и занимались снабжением новой армии[321]. Помимо прочего, в ИНА был сформирован женский полк, который назвали в честь почитаемой национальной героини Индии
По словам соратника Боса по Берлину Г. К. Мукерджи, «настоящее величие Субхаса заключалось в его способности организовывать людей на какое — то решительное дело. Она была тем более примечательной, если учесть условия нашей страны и наш национальный характер. Мы так привыкли к неточному
Параллельно приёму добровольцев Бос организовал масштабный сбор денег. К октябрю 1943 г. ведавший финансами подполковник — бенгалец А. Чаттерджи собрал почти 2 млн. долларов Проливов[323]; ожидал, правда, что вербовка и обучение солдат потребуют средств впятеро больше[324]. Как мы помним, принципом Боса было: принимая помощь извне, Индия никому не должна быть своей свободой обязана. Из этого следовало: чем больше соберут соотечественники, тем меньше придётся опираться на чужую помощь, которую Нетаджи и без того рассматривал лишь как заём.
Бос не сумел бы поднять соотечественников в Юго — Восточной Азии на национальное дело, если бы не выработал метода их сплочения ещё в Индии. Нетаджи наводил мосты и между религиозными общинами, и между имущественными группами, что было труднее. Поразительно, что энтузиазм в жертвовании средств на общее дело демонстрировали, как мужик из стихотворения в прозе «Два богача» И. С. Тургенева, главным образом средние и низшие слои, тогда как верхушка делала это неохотно. Прося денег у зажиточных предпринимателей, Бос сначала полагался на добровольные взносы, но когда столкнулся с безразличием, припугнул: заявил, что в состоянии войны частной собственности нет, а жизнь и имущество людей принадлежат Индии. В выступлении 26 октября 1943 г. возмутился: «Богачи спрашивают меня, сколько процентов их богатств означает тотальная мобилизация — десять или пять? Я хотел бы спросить этих людей, которые говорят о процентах: можем ли мы велеть нашим солдатам пролить в сражении лишь 10 % своей крови, а остальную сберечь?»[325] В 1944 г. для обложения налогом предпринимателей он учредил из их же представителей специальные органы; те оценивали собственность состоятельных индийцев и изымали 10–25 % в качестве налога. Впрочем, не будь Боса, японские оккупационные власти изъяли бы гораздо больше, если не всё[326].
Защищая идеи равенства, Нетаджи однажды отклонил эксклюзивное приглашение жрецов шиваитского храма Шри Тхендайютхапани тамильской торговой касты
Первая дивизия ИНА была сформирована и прошла подготовку в Малайе. В ноябре 1943 г. её перебросили в Бирму. Дивизия делилась на три бригады, которые ещё Мохан Сингх назвал в честь Ганди, Азада и Неру. Сохранив эти названия, Бос тоже акцентировал свою лояльность ИНК. В отличие от Индийского легиона в Германии все офицеры ИНА были индийцами. Правда, она полностью зависела от японского командования в снабжении оружием, боеприпасами, продовольствием. Кстати, оружие японцы индийцам отпускали не своё, а трофейное англо — индийской армии, причём только стрелковое. Военной техники, автотранспорта и даже современных средств связи индийцам не полагалось. Однако за статус и численность ИНА Бос боролся упорно. Начальника Генерального штаба маршала Сугияму Хадзимэ он сумел убедить формально рассматривать ИНА как союзную армию и инициировать обучение второй и третьей дивизий по 10 тыс. человек. В начале 1944 г. общая численность ИНА достигнет 40 тыс. солдат и офицеров[329].
Поработать Босу пришлось и с командующим в Юго — Восточной Азии маршалом Тэраути Хисаити (1879–1946): тот заявил было, что роль ИНА должна ограничиться полевой пропагандой. У Боса видение задачи индийской армии было противоположным. Он настаивал, что она должна находиться на острие вторжения в Индию. Маршал, которого Бос сумел расположить к себе с самого начала, согласился опробовать в бою один полк. Общались они, кстати, по — немецки (в начале XX в. Тэраути работал военным атташе в кайзеровской Германии).
Из стран Юго — Восточной Азии особое место в планах Боса занимала Бирма — сопредельная с Индией страна, которая должна была стать
Уместно подчеркнуть, что независимость Бирме Япония дала ненастоящую: страна входила в Великую восточноазиатскую сферу сопроцветания, в ней оставались гарнизоны оккупантов. Официальная смена власти была созданием ширмы: Япония пыталась поднять свой престиж в обстановке неудач в войне с США и роста недовольства населения, которое успело ознакомиться с «благами» сопроцветания. (В октябре 1943 г. такую же «независимость» японцы даровали Филиппинам.) Бос, к сожалению, реального положения дел не видел или не хотел видеть: в своих выступлениях выгодно сравнивал японскую политику в Бирме с пустыми обещаниями британцев в Индии. Правда, формально японцы пошли в самом деле дальше своих колониальных соперников.
Между тем Бенгалию в 1943 г. поразил голод — самый масштабный в Южной Азии в XX в. В отличие от предыдущих вспышек эта была полностью вызвана неприродными факторами: с захватом японцами Бирмы её экспорт риса в Индию был прерван. Британцы усугубили проблему, уничтожив в устье Ганга несколько тысяч лодок с целью помешать возможному японскому вторжению в Бенгалию. Число жертв голода превысило 3 млн. человек[330]. Бос предложил правительству Индии оградить её мирное население от ужасов войны и принять в дар голодающим от Лиги индийской независимости 100 тыс. т зерна[331]. Однако британцы, готовые воевать до последнего индийца, отвергли предложение, да ещё проследили, чтобы оно не попало в газеты.
Для Индии Бирма была не только традиционным поставщиком риса. С ней были связаны символы индийской борьбы с Британской империей. В Рангун после показательного суда в 1858 г. был отправлен в ссылку последний шах Мошльской империи и видный урдуязычный поэт Бахадур II Зафар (правил в 1837–1857 гг.). Томились в бирманских тюрьмах и репрессированные индийские националисты, включая Тилака и самого Боса. 26 сентября 1943 г. Бос устроил у гробницы Бахадур — шаха в Рангуне парад и молитву. То была попытка вновь мобилизовать историческую память индийцев о Первой войне за независимость, как часто называют в Индии восстание 1857–1859 гг.
Вскоре Нетаджи сделал следующий после воссоздания армии логичный шаг. 21 октября 1943 г. на митинге в Сингапуре с участием 50 тыс. человек[332] он провозгласил создание Временного правительства свободной Индии (хиндустани
Ил. 9. Временное правительство свободной Индии (октябрь 1943 г.).
К концу ноября Временное правительство свободной Индии признали девять государств лагеря «оси», включая три главных из них (правда, фашистская Италия к тому времени съёжилась до Республики Сало). К досаде Боса, не признала его вишистская Франция. Похоже, давала себя знать «колонизаторская солидарность»: оставаясь второй колониальной державой мира, Франция не собиралась признавать орган, который рассчитывал заменить собой «законную» колониальную администрацию, пусть и другой метрополии. Правительство Боса открыло консульства в Бангкоке, Сайгоне, Токио и других городах. Если Временное правительство Индии в Кабуле в годы Первой мировой войны было органом горстки революционеров без социальной опоры, то Временное правительство свободной Индии в Сингапуре имело солидную поддержку соотечественников, пусть и не в самой Индии. Кстати, государственный аппарат правительству Боса строить не пришлось: его функции стала выполнять Лига индийской независимости.
В ночь на 24 октября Временное правительство Боса официально объявило войну Британии и США. Не все соратники были уверены, что в число врагов стоит включать американцев: ведь индийцы с ними не ссорились. Однако Бос объяснил, что присутствие войск США в Индии — «мрачная реальность», которая сделает задачу ИНА победить британцев «вдвойне трудной»[334]. В Дели американцы ещё в 1942 г. разместили штаб — квартиру своего Китайско — бирманско — индийского театра военных действий под началом генерала Джозефа Стилуэлла (1883–1946). После создания в октябре 1943 г. Юго — восточно — азиатского командования союзников авиация США составляла половину (1230) боевых самолётов коалиции в регионе, а её доля среди транспортных самолётов была и того выше[335].
Добиваясь международного признания своего правительства, Бос был больше озабочен его легитимностью в глазах соотечественников. Поэтому на одном из митингов у него вырвалось обещание ступить до конца 1943 г. на землю Индии. И всё же люди были важнее территории, тем более в ситуации, в какой оказался Бос. Его государство пыталось объединить разбросанную по разным странам Юго — Восточной и Восточной Азии индийскую диаспору. В одной отечественной работе оно удачно названо виртуальным[336], но, быть может, ещё уместнее назвать его сетевым. Это по необходимости сетевое (диаспорное) государство было в миниатюре той Индией, к которой Бос стремился в Южной Азии. Зарубежным индийцам Временное правительство давало возможность принять гражданство не чужой страны, а собственной — в надежде на воссоединение с Родиной. Не отделяя себя от «большой Индии», государство Нетаджи по сути было политически оформленным движением ирредентизма.
Гражданами этого государства считались все индийцы, вступившие в Лигу индийской независимости, а таких в конечном счёте оказалось 1,8 млн. человек[337]. В одной Малайе их число превысило два лакха[338]. При Босе отделения Лиги появились не только в Малайе, Бирме и Таиланде, где проживало больше половины индийской общины региона, но и в Индонезии, на Филиппинах, в городах Китая, в Маньчжурии и Японии. Лига имела радиостанции в Сингапуре, Бангкоке и Токио и издавала пять газет — по две на английском и хиндустани и одну на тамиле. Для большинства индийцев Юго — Восточной и Восточной Азии правительство Боса было единственным средством получить уверенность в турбулентном мире военной эпохи. Деятельность Боса внесла немалый вклад в пробуждение политического самосознания и у живших бок о бок с индийской диаспорой коренных народов Юго — Восточной Азии. Когда первый премьер — министр (1957–1970) независимой Малайзии Тунку Абдул Рахман прилетел в Калькутту, он заявил журналистам: «Из пыли нас поднял Нетаджи»[339].
Как и можно было ожидать, сетевая природа государства Боса вошла в противоречие с территориальной природой государств, в которых проживали его граждане. Сразу возникли трения по вопросу реального гражданства индийцев, а конкретнее — по вопросу о том, кому они должны платить налоги. Например, власти Таиланда обязывали индийских жителей страны платить налоги в свою пользу, так что окончательно вопрос решён не был[340].
Поделиться книгой: