Помоги проекту - поделись книгой:
На сессии ИНК его правое крыло устами премьер — министра Соединённых провинций (ныне штат Уттар — Прадеш) Говинда Баллабха Панта (1887–1961) предложило резолюцию: председатель Конгресса должен пользоваться доверием Ганди и назначать членов Рабочего комитета в соответствии с его пожеланиями. Решающей в этой ситуации оказалась позиция Конгресс — социалистической партии во главе с Нараяном: она воздержалась от голосования — и 218 голосами против 133 резолюция Панта прошла[150]. Конгресс — социалисты не желали раскола материнской организации и к тому же расходились с Босом по вопросу о том, надо ли при выдвижении британцам требований ставить конкретные сроки. Стало ясно, что созданная Босом коалиция левых разваливается. Хотя за его переизбрание левые в январе проголосовали, далеко не все были готовы поддержать его теперь, коль скоро вопрос максимально упростился до такого: Бос или Ганди? Главным фактором, сработавшим против Боса, была популярность Ганди — квазирелигиозная по характеру[151]. Атмосфера на сессии в Трипури была самой напряжённой за всю историю Конгресса.
Возникшую в партии ситуацию Бос понимал не до конца. Своё избрание воспринимал как поражение лишь правого крыла Конгресса, а самого Ганди ошибочно считал стоящим над схваткой. Бос уверял его, что не мстителен и не обидчив; всё, чего он хочет, это возродить массовую борьбу. Опираясь на левых, Бос боролся против правых, не сознавая, что его главный враг не лидер правых Патель, а лидер всего Конгресса Ганди. Боса называют великолепным организатором публичных акций, но скверным интриганом.
В Индии и за рубежом сложился образ Ганди как святого, который при достижении политических целей никогда не ошибался. Согласно легенде, люди для него были не менее важны, чем идеи. «На деле же Ганди был весьма хитрым политиком, который сознавал, что самый лёгкий способ поднять индийский народ — обратиться к религии и древней индийской культуре. Это была основа, на которой он построил национальное движение против британцев, превратив неэффективный индийский либерализм в сильный, почти непреодолимый индийский национализм. Теперь это должно было принести ему последнюю крупную политическую победу… Он хитроумно добился того, что его ненасильственное сопротивление британцам, которые, пусть и оккупанты чужой страны, всегда претендовали на высокую мораль, было его козырной картой, крыть которую им было нечем. Это объясняет то, почему британцы часто с такой готовностью осуждали гандизм как надувательство… Также это доказало, что председатели Конгресса могут приходить и уходить, а он всегда будет оставаться суперпредседателем»[152]. Конституция ИНК не предусматривала смещения председателя; голосования нельзя было отменить. Однако сторонники Ганди парализовали Рабочий комитет и по — прежнему контролировали Всеиндийский комитет Конгресса. Без их поддержки председатель просто не мог работать.
Ощущая давление правых, Бос не собирался сдаваться, вдохновляясь, по его собственному признанию, примером швейцарского национального героя XIII–XIV вв. Вильгельма Телля[153]. Вместе с тем настаивал, что точек соприкосновения у руководства двух крыльев партии больше, чем разногласий. Кроме того, как сказано выше, Бос ошибочно отделял Ганди от его ближайших соратников. Что касается главного предмета разногласий — состава Рабочего комитета ИНК, — то Бос предпочитал «составной» комитет из представителей разных течений национального движения. Для Ганди же был приемлем лишь «однородный» комитет из его собственных приверженцев. Как показывают письма Боса к Ганди в марте — апреле 1939 г., в вопросе формирования комитета он до последнего был готов к компромиссу. Однако Ганди опирался на принцип «Или по — моему, или никак».
Удивляясь призывам правых отправить председателя в отставку под предлогом его болезни, Бос уверял Махатму: «У меня нет ни малейшего желания цепляться за должность. Однако не вижу причины уходить в отставку по состоянию здоровья. Ни один председатель не уволился, будучи даже в тюрьме»[154]. 2 апреля Ганди в телеграмме из Дели призвал Боса сформировать Рабочий комитет самостоятельно, сформулировать программу и представить её на одобрение Всеиндийского комитета: если тот её не одобрит, Босу следует подать в отставку[155]. Бос в ответе от 6 апреля писал: «Чувствую, что Ваш совет дан от отчаяния. Он разрушает всякую надежду на единство… Совершенно ли Вы уверены, что совместная работа невозможна? С нашей стороны, мы так не думаем… В Великобритании три крупнейшие партии в случае чрезвычайной ситуации всегда могут взяться за руки и работать в одном кабинете. В странах континентальной Европы, таких как Франция, каждый кабинет — обычно составной. Разве мы меньшие патриоты, чем британцы и французы?»[156] Несогласный с тактикой скрытой манипуляции, Бос призвал Ганди выйти из — за кулис и «управлять делами Конгресса прямо и открыто», что упростило бы ситуацию и резко уменьшило бы сопротивление левых политике «старой гвардии»[157]. Если это неприемлемо, предлагал альтернативу: «Пожалуйста, возобновите национальную борьбу за независимость, как мы того добиваемся, и начните с ультиматума британскому правительству. В таком случае все мы уйдём со своих официальных постов с радостью»[158]. В любом случае Бос надеялся, что их с Ганди личные отношения не пострадают, иначе это было бы с его (Боса) стороны не по — джентльменски[159]. Переписка 1939 г. ярко демонстрирует сложность его отношения к Махатме. В том же письме от 6 апреля Бос честно писал: «Вы очень хорошо знаете, что в отличие от многих соотечественников я не следую Вам слепо во всём, что Вы говорите и считаете» и вместе с тем назвал его «величайшей личностью в Индии»[160]. В ответе от 10 апреля Ганди юродствовал, что считает себя «полностью некомпетентным убедить воюющие стороны сотрудничать», не может навязывать Босу состав Рабочего комитета, а готовности страны к ненасильственным кампаниям не видит, ибо «в воздухе носится насилие»[161].
Ил. 3. Бос и Неру (1938).
Отказываясь назвать своих кандидатов в Рабочий комитет, чтобы этот орган мог возобновить работу, Ганди применил — внутри Конгресса — тактику несотрудничества, которую отточил на британцах. К середине апреля 1939 г. Бос ради разрешения кризиса был готов позволить Махатме назначить уже весь состав комитета. Однако тот на уступки не шёл. А 28 марта Бос написал письмо Неру с упрёком в том, что он играет на руку его оппонентам. Поскольку во время кризиса Неру пытался быть посредником, Бос обвинил его в нерешительности, создающей впечатление, будто он старается усидеть на двух стульях. К тому же Бос обвинил Неру в отсутствии чёткой политики достижения свараджа. Годы спустя Неру в интервью британскому корреспонденту признает, что в 1939 г. подвёл Боса, но считал, что Ганди и есть Индия. Справедливости ради надо добавить, что в ходе конфликта 1939 г. он пытался убедить Махатму не отталкивать Боса, а сделать шаг навстречу. Но Великая душа не проявил великодушия.
После двух дней переговоров под Калькуттой ситуация зашла в тупик. Чтобы не продолжать парализовывать деятельность партии, 29 апреля, в первый день сессии Всеиндийского комитета ИНК в Калькутте, Бос подал в отставку. Свой шаг объяснил так: «В полное отсутствие духа примирения с противоположной стороны я не видел, как мы сможем работать вместе. У меня не было желания оставаться председателем — муляжом
Временным председателем Конгресса сделался стойкий гандист из Бихара Раджендра Прасад (1884–1962) — будущий первый президент Республики Индия. Он назначил в Рабочий комитет только безоговорочных сторонников Ганди, не включив даже Неру. От Боса стали дистанцироваться коммунисты, с нападками на него выступили бенгальские революционеры. Разъярённые таким отступничеством, сторонники Боса собрались у здания заседания комитета на Уэллингтон — сквер в Калькутте, и ему пришлось сопровождать своих коллег — оппонентов, чтобы оградить их от гнева толпы.
Таким образом, весной 1939 г. Ганди обыграл Боса в конгрессистской политике. И по темпераменту, и с организационной точки зрения Бос, несмотря на огромную личную популярность, не выстоял перед политическим коварством Ганди и его сподвижников. И всё же Махатма из борьбы 1939 г. вышел с запятнанной репутацией: выглядел мелочным и мстительным по отношению к более молодому оппоненту[163]. Тагор же опубликовал в поддержку соотечественника — бенгальца длинную статью под названием «Дешнаяк» («Лидер страны»).
Бос уехал поправлять здоровье, убеждённый в предательстве Неру. И хотя в годы войны он будет по — прежнему протягивать руку Ганди в надежде на сотрудничество, Неру он не простит никогда. Двойственное поведение Пандита действительно способствовало тому, что конгресс — социалисты воздержались от голосования. «То, что Неру и Бос были соперниками, понятно… оба стали видными фигурами националистического движения одновременно. В глазах индийцев у обоих были одни и те же качества: они были молоды, энергичны, красивы, радикальны, левые националисты, считавшие свободу началом масштабных социально — экономических изменений… с конца 1930‑х годов их отношения были тёплыми, и Бос, как признавал сам Неру, “относился ко мне с величайшим уважением и вниманием”; он был политическим старшим братом, к которому Бос часто обращался за советом. Теперь, когда Джавахарлал опять обнаружил свою более примитивную лояльность в отношении Ганди, Субхас не мог скрыть горечи и разочарования»[164].
Отставка Боса не уменьшила его популярности в народе — скорее наоборот. В июне 1939 г. он писал Эмили: «Индия — странная страна, где людей любят не за то, что у них есть власть, а за то, что они её отдают. Например, в Лахоре меня встретили на этот раз теплее, чем когда я посетил его в прошлом году в качестве председателя Конгресса»[165]. Правда, ценой популярности стал кошелёк с письмом и фотографией Эмили, который вытащили у него в Лахоре из кармана, когда его окружила большая толпа.
Для расширения влияния и прихода к власти политику, как правило, необходима собственная партия. Несмотря на феноменальные способности Боса поднимать массы на действия, у него, в отличие от Ганди или Пателя, такой партии не было. События 1939 г. отчётливо показали Босу это слабое место в его стратегии, и он попытался исправить положение. Применив гегелевскую диалектику, Бос заявил, что консолидация правых как тезис требует консолидации левых как антитезиса. В июне 1939 г. объявил о создании ещё одной партии внутри Конгресса — Форвард — блока. По сути, Бос стремился создать на национальном (общеиндийском) уровне лидерство, альтернативное «старой гвардии» правых конгрессистов. Форвард — блок должен был бороться не с самим Ганди, которого Бос продолжал чтить, а с гандизмом. Это показывает, что причин своего политического поражения он так до конца и не понял. Помимо прочего, образование Форвард — блока окончательно отдалило от Боса его бывшего союзника Неру. Если прежде Неру был единственным в руководстве ИНК, кого поддерживали оба крыла, теперь ему пришлось выбирать, и он открыто примкнул к Ганди[166].
Однако проект Форвард — блока провалился. Конечно, появление лично Боса на митингах привлекало огромные толпы, а его полемические статьи считают превосходными. И всё же создать настоящую массовую партию ему не удалось. В Форвард — блок вошли только сторонники самого Боса, которых называли субхаситами. Кроме них левыми силами в стране были Конгресс — социалистическая партия и два объединения коммунистов — Коммунистическая партия Индии (КПИ) и Лига радикальных конгрессменов — ройисты, сторонники Манабендранатха Роя, который основал КПИ, но позднее отдалился и от неё, и от Коминтерна. Все эти силы придерживались разной тактики. Так, Рой стоял за разрыв левых с Конгрессом, а Бос, напротив, замыслил Форвард — блок как организацию внутри него (как в 1920‑е гг. Дас — партию Свараджья). Другие левые были согласны действовать внутри Конгресса, но не хотели давить на его руководство, опасаясь лишить национальное движение единства. Скоро Форвард — блок утратил роль на общеиндийской арене и сохранил позиции лишь в Бенгалии.
Всем, чего сумел добиться Бос, было создание Комитета консолидации левых. Его учредительное заседание состоялось в июне 1939 г. в Бомбее. Однако эта структура оказалась рыхлой и недолговечной. Не дремали и противники. В конце месяца правое крыло Конгресса на заседании Всеиндийского комитета провело две резолюции, прямо направленные против Боса: членам партии запрещалось призывать к сатьяграхе без разрешения руководства, а провинциальные правительства ИНК освобождались от необходимости следовать директивам провинциальных комитетов партии. Комитет консолидации левых счёл эти меры удушением внутрипартийной демократии и призвал провести 9 июля демонстрации по всей стране. Тогда Рабочий комитет ИНК обвинил Боса в нарушении партийной дисциплины и на три года запретил ему занимать выборные должности в партии. Результатом стало отчуждение центрального руководства Конгресса от большинства националистов Бенгалии: те продолжали идти за Босом.
Между тем на Европу надвигалась война. За неделю до неё, в августе 1939 г., Бос писал: «Если между Германией и Польшей вспыхнет война, симпатии индийского народа будут на стороне поляков»[167]. В случае войны он хотел, чтобы ИНК подражал практике национальных кабинетов Европы и сформировал Рабочий комитет в составе всех политических сил. 3 сентября Британия объявила Германии войну, и вице — король Индии (1936–1943) маркиз Линлитгоу объявил Индию воюющей стороной. Бос на митинге в Мадрасе с участием 200 тыс. человек назвал это редкой возможностью в истории Индии — шансом, который страна не может позволить себе упустить[168]. Разворачивавшуюся мировую ситуацию анализировал исключительно с точки зрения освободительной борьбы Индии.
Начало Второй мировой войны смешало в Индии все политические расчёты. Последовав за метрополией в столь важном международном деле, как объявление войны, вице — король не потрудился хотя бы для приличия посоветоваться с Конгрессом, который правил в восьми из 11 провинций страны. Лорд Линлитгоу давно устал от индийских националистов, а те — от него[169]. Боса пригласили на заседание Рабочего комитета в Вардхе (провинция Бомбей, ныне штат Махараштра), где он вновь призвал Конгресс начать массовое движение. Однако «Высшее командование» просто потребовало от британцев разъяснить цели войны. Впрочем, отчасти оно пошло на это под влиянием неутомимой пропаганды Боса. Подобно Катону с его известной фразой «Carthaginem esse delendam»[170], он бил в одну точку: требовать от Британии независимости.
10 октября состоялась единственная в жизни Боса встреча с вице — королём, на которой Бос передал ему национальные требования Индии. Ответ лорда Линлитгоу сильно разочаровал не только Боса, но и весь Конгресс: британское правительство готово консультироваться с представителями партий и общин Британской Индии и княжеств с целью произвести конституционные изменения — но лишь в конце войны. Если индийцы надеялись, что именно война подтолкнёт британцев быть сговорчивее, те, наоборот, дали понять: на время войны любые изменения замораживаются. Это оказалось слишком даже для умеренного руководства ИНК, и оно велело своим провинциальным правительствам в знак протеста уйти в отставку. Лорд Линлитгоу был достойным членом команды Черчилля: покидая Индию в 1943 г., заявил индийскому журналисту, что эта страна не может надеяться стать независимой в течение ближайших 50 лет[171]. И на том спасибо: военный кабинет британского премьер — министра (1916–1922) Дэвида Ллойд Джорджа в августе 1917 г. отвёл Индии на достижение самоуправления лет пятьсот[172].
Бос настаивал, что истинное конституционное собрание возможно только после перехода власти в руки национальных политиков. В пример соотечественникам поставил отказ «Шинн фейн» участвовать в Ирландском конвенте и выход большевиков из российского Предпарламента в 1917 г. Одним из препятствий на пути к объединению национальных сил Бос видел склонность британцев использовать меньшинства как рычаг против Конгресса. Вместе с тем, по его мнению, если бы британцы пошли с ИНК на компромисс, то были бы готовы пожертвовать Мусульманской лигой. Он действительно разглядел то, что произойдёт в 1947 г., когда британцы предадут своих союзников — мусульман и князей, но поторопился ждать раскола в Конгрессе и Лиге в случае компромисса британцев с правыми конгрессистами.
В марте 1940 г. Конгресс собрался на сессию в Рамгархе под председательством Абул Калама Азада (1888–1958) — одного из немногих мусульман в руководстве партии, позднее первого в независимой Индии министра образования. Параллельно Бос провёл в том же городке собственную Конференцию антикомпромисса. Она выгодно отличалась от официального съезда и по числу участников, и по выказанному ими энтузиазму. Поторопился один гандист сказать о Босе: «Те, кто не идут вместе с Гандиджи, — политические мертвецы». Бос заявил, что эпоха империализма подходит к концу, осудил нерешительность руководства ИНК и в очередной раз призвал левых сплотиться.
Когда Германия в мае — июне 1940 г. стремительно захватила Нидерланды и Францию, Бос ожидал в скором времени и британской капитуляции. После падения Парижа он в передовице своей газеты
Стремясь к общинному единству в Бенгалии, Бос призвал провести 3 июля 1940 г. День Сираджа — уд — даулы, чтобы почтить память последнего независимого наваба страны (правил в 1756–1757 гг.). Также призвал к движению за перенос памятника деятелю Ост — Индской компании того времени Джону Холуэллу (1711–1798) с площади Далхузи в Калькутте. Власти перенесли раздражавший бенгальцев монумент, но не упустили случая в очередной раз поместить Боса за решётку. В письмах Сарату из тюрьмы Субхас, уже не стесняясь в выражениях, критиковал моральные недостатки правых конгрессистов. Так, он осудил гандизм за «ханжеское лицемерие» и «поругание демократии». Справедливо обвинял руководство Конгресса в двойном стандарте: оно хотело, чтобы на общеиндийском уровне левое меньшинство партии повиновалось диктату правого большинства, но в Бенгалии от лояльных братьям Босам конгрессистов, которые составляли большинство, требовало подчиняться меньшинству комитета ИНК в этой провинции.
Кажется странным, почему Бос так стремился обратно в тюрьму: понимал же, что проведение Дня Сираджа — уд — даула закончится для него новым заключением. Спецслужбы объясняли это давлением Конгресса: мол, однопартийны требуют, чтобы политические шаги Боса соответствовали его словесной воинственности. Калькуттские революционеры считали, что Бос хотел попасть в тюрьму, чтобы установить контакты с теми, кто способен помочь ему бежать из страны. Однако сам Бос позднее подтвердил догадку своего племянника Сисира, сына Сарата: планы его побега за границу выплыли на поверхность, и он хотел усыпить подозрения.
Достигнув своей цели, Бос в ноябре 1940 г. объявил голодовку, чтобы заставить власти освободить его. Ганди выразил сожаление о своей неспособности и нежелании вмешаться, несмотря на дружбу и уважение к Босам, — пока братья не извинятся за «нарушение дисциплины».
За три дня до голодовки Бос написал письмо губернатору Бенгалии, которое назвал своим политическим завещанием. Потребовал от властей прекратить попытки расколоть индуистов и мусульман и призвал соотечественников не идти на компромисс с несправедливостью. Британцы, бросив своего самого непримиримого оппонента в тюрьму, не хотели обвинений в его смерти. В то же время вице — король инструктировал губернатора Бенгалии держать Боса в заключении любой ценой. Поэтому через неделю после начала голодовки, 5 декабря 1940 г., губернатор отпустил его под домашний арест. Субхаса вынесли из тюрьмы на носилках и перевезли в семейный дом на Элджин — роуд. За посетителями следили, переписку Субхаса вскрывали.
7. С Райхом против Раджа (1941–1943)
Между тем Бос готовился бежать из Индии. Весной 1940 г. он активизировал попытки контакта с СССР: расспрашивал знакомых коммунистов, не помогут ли они ему выбраться в Москву на встречу с И. В. Сталиным. Бос всерьёз рассчитывал заинтересовать советского лидера идеей вторжения в Индию. Ведь обсуждался на заседании Совнаркома в 1921 г. план военного похода на Индию, где докладчиком был небезызвестный генерал А. А. Брусилов (1853–1926), а в Ташкенте в 1920–1921 гг. функционировали Индусские командные курсы — военная школа, готовившая командиров будущей индийской Красной армии.
У индийских борцов с колониализмом сложилась прочная традиция надежд на Россию. Родились эти надежды ещё в 1860‑е гг., когда с присоединением Средней Азии к Российской империи недалеко от Индии появились гарнизоны сильной и враждебной колониальному хозяину индийцев державы. В Ташкент — административный центр Туркестанского края — зачастили тогда посланцы индийских князей с предложением помочь в случае вторжения в Индию. Хотя в ходе Большой Игры с Британией в Центральной Азии серьёзных намерений захватить Индию у России не было, русские стратеги отдавали себе отчёт в этих настроениях индийцев. Например, полковник Михаил Африканович Терентьев (1837–1909), назвав британскую власть в Индии паразитом, образно писал: «Нарост этот может быть удалён только хирургической операцией. Индусы пробовали в 1857 г. произвести эту операцию сами, но оказались недостаточно искусными. Теперь они ждут хирурга с севера»[174].
Ещё большую надежду на Россию вселила в индийцев Октябрьская революция. Так, были приняты Лениным революционеры Махендра Пратап (1886–1979) и Мухаммад Баракатулла (1854–1927), которые в 1915 г. учредили в Кабуле орган под названием Временное правительство Индии. Оно выразило надежду «установить с Советской Россией такие же отношения, какие существуют между Антантой и правительствами Колчака и Деникина»[175]. Именно шанс получить военную помощь от Советской России повлиял на превращение многих индийских эмигрантов в коммунистов: национальный фактор определил идеологию.
Ждал «хирурга с севера» и Бос. Утверждал, что, поскольку СССР и Германия благодаря договору о ненападении 1939 г. фактически вступили в союз против Британской империи, Сталин колебаться не будет. Здесь Босу изменяли его способности блестящего аналитика международных отношений. Мечта освободить Родину заставляла выдавать желаемое за действительное.
В Советском Союзе понимали, что война с Британской империей не его война. Это доказывает советская позиция по немецким проектам касательно Индии. В 1939 г. немецкая военная разведка Абвер и служба безопасности рейхсфюрера СД разработали две подрывные операции на рубежах Индии — «Аманулла» (возвращение на трон Афганистана свергнутого в 1929 г. шаха, чтобы получить в этой стране плацдарм для диверсий) и «Тибет» (организация диверсий из этой страны). Разработчики операций рассчитывали на советское содействие[176]. Как в 1801 г. загребать жар русскими руками пытался первый консул Франции Н. Бонапарт, договорившись с Павлом о походе на Британскую Индию, так теперь геополитическая логика толкала к тому же нацистов. Реальной помощи в осуществлении операций Германия от СССР так и не добилась. Тем более не стал бы он участвовать в прямом вторжении в Индию, о котором мечтал Бос. И всё же факт кратковременного советско — германского сближения помог индийскому лидеру.
Руководство связанной с индийскими коммунистами Кирти кисан парта (Рабочее — крестьянской партии) в Панджабе согласилось помочь Босу выбраться из страны через Северо — Западную пограничную провинцию. В июле 1940 г. член этой партии панджабец — сикх Ачхар Сингх Чхина (1899–1981) встретился с Босом в Калькутте, после чего поручил секретарю партии по пропаганде в упомянутой провинции хиндустанцу Бхагату Раму Тальвару (1908–1983) в скором времени провести «очень важную особу международного значения» в Советский Союз. В сентябре 1940 г. Чхина сам нелегально бежал из Индии через Афганистан в СССР и стал работать в Москве референтом Восточного сектора отдела кадров Исполнительного комитета Коминтерна.
Побег Боса был подготовлен мастерски: «Индия — ужасающе открытое общество: каждый знает, что делают остальные, или, по меньшей мере, стремится знать… Дом 38/2 по Элджин — роуд был домом большой семьи, а Бос был публичным политиком, который намеревался совершить поступок, относящийся исключительно к сфере деятельности мелких революционных ячеек»[177]. Кроме того, он знал, что среди информаторов уголовной полиции — один его дальний родственник.
Чтобы усыпить бдительность властей, в беседах и переписке с родными, друзьями и политическими соратниками Бос говорил о предстоящем возвращении в тюрьму. Непосредственно перед побегом объявил семье, что уходит в короткое затворничество, в течение которого его не следует беспокоить. Также написал несколько писем, проставив даты заранее: их должны были отправить после побега. Главную роль в подготовке побега Боса сыграл боготворивший его племянник Сисир (бенг. Шишир, 1920–2000), сын Сарата и отец историка Сугаты Боса.
Ночью 17 января 1941 г. отрастивший бороду Бос переоделся в мусульманское платье и покинул дом брата в автомобиле, за рулём которого сидел Сисир. Свет в его спальне оставили горсть ещё час. Сисир привёз дядю в местечко Барари, в дом своего брата Асокс. В присутствии слуг Сисир «познакомил» Асокс с «Мухаммадом Зия — уд — дином», представив его как страхового агента из Джабалпура (Центральные провинции и Берар). Вскоре Боса вывезли в соседнюю с Бенгалией провинцию Бихар и Орисса, и только там он сел в поезд на Дели.
По прибытии 19 января в Пешавар Боса встретил руководитель отделения Форвард — блока в Северо — Западной пограничной провинции Миан Акбар — шах. В Пешаваре «страховой агент» перевоплотился в каменщика — пуштуна, или патана, как называют этот афганский народ в Индии. При этом Бос прикинулся глухонемым, так как языка пушту не знал. Тут же его ждал Бхагат Рам Тальвар, который должен был сопровождать его в Кабул в роли племянника под мусульманским именем Рахмат — хана.
26 января 1941 г. Бос и его провожатый выехали из Пешавара на машине. Высаженные недалеко от границы с Афганистаном, они пересекли её благополучно. Узнав, что миновал границу, Бос символически топнул ногой и воскликнул: «Я бью Георга VI и плюю в лицо вице — королю!» Путешествие беглецы совершали где пешком, а где автостопом на гружённых чаем грузовиках. По легенде Рахмат — хан сопровождал больного дядю в паломничестве к мусульманской святыне. Общественным транспортом беглецы не пользовались, опасаясь чиновников и осведомителей афганского правительства. 27 января они въехали на
Между тем в Калькутте племянница и племянники съедали подаваемую затворнику пищу, чтобы сохранять впечатление, будто он в доме. Бос просил подержать его исчезновение в секрете четыре — пять дней. На 27 января было намечено заседание суда в связи с одним из обвинений в адрес Боса, и заговорщики сочли за лучшее до этого срока сами заявить о его исчезновении.
26 января в доме Сарата был разыгран спектакль: пища была оставлена несъеденной, и повар поднял тревогу. Два обеспокоенных сына Сарата кинулись к отцу: дядя исчез! От матери Боса Прабхабати план побега скрыли, поэтому для неё исчезновение было неожиданным. Сисира спешно отправили искать дядю — на том же автомобиле, на котором он его вывез. Вместе с отцом Сисир раздувал слух, что Бос скрылся на юг, в направлении Пондишери, с целью присоединиться к другу Дилипу Кумару Рою в ашраме Ауробиндо Гхоша. Версию придумали довольно правдоподобную. Её же Сарат передал Ганди, когда тот удивлённо телеграфировал ему, прося сообщить правду.
Полиция видела, что Прабхабати действительно безутешна. Правда, заместитель комиссара специального отдела засомневался, что причина исчезновения Боса — неожиданное религиозное рвение. Однако маршрут побега оставался нераскрытым. Губернатор Бенгалии осмелился предположить, что отъезд из Индии закоренелого врага британцев не так уж плох. Однако вице — король считал, что побег показал некомпетентность властей и что если Бос столь легко скрылся, то столь же легко может вернуться, чтобы вредить.
Однако побег проходил гладко лишь до Кабула, поскольку там индийского политика никто не ждал. Провожатый Тальвар оказался в незавидном положении: в афганской столице до этого не бывал, язык дари знал плохо и не представлял себе как завязать контакт с представителями СССР. Они с Босом остановились в
Тогда Бос отправился в посольство Германии: ведь именно она находилась в состоянии войны с Британией и именно у неё (и у Италии) были военнопленные индийцы. Немецкий посол в Афганистане (1937–1945) Ганс Пильгер связался с советским коллегой, но тот поделился подозрениями. Между тем жить в сераи беглецам делалось всё опаснее. Туда зачастил соглядатай полиции, подозревавший их в шпионаже или контрабанде. К счастью для них, соглядатай не брезговал вымогательством, и от него удалось откупиться. А вскоре индийцы перебрались в дом соотечественника — коммуниста Уттамчанда Малхотры.
Наконец 22 февраля 1941 г. неопределенность кончилась: Боса пригласили в посольство Италии и предложили помочь с переездом в Европу. На встрече с послом (1936–1944) Пьетро Куарони, с которым Бос виделся до этого в Риме и Индии, он объяснил, что по образцу правительств в изгнании в Лондоне собирается учредить в Европе «правительство свободной Индии», открыть радиовещание на Индию и постараться вызвать в ней революцию, пользуясь помощью держав «оси» в виде займов. Куарони отослал в Рим благоприятный отзыв, считая, что Босу надо содействовать. Германия и Италия просили СССР пропустить Боса через свою территорию в Центральную Европу и даже назвали его путешествие «столь же важным, как пересечение Германии Лениным по пути в Россию с помощью немецкого правительства»[179]. Неслучайно, что выбраться из Афганистана Босу активнее всех помогли итальянцы: довоенные встречи с дуче не прошли даром.
Хотя в 1930‑е гг. Боса в СССР не пускали, а на полях одного коминтерновского отчёта о нём кто — то пометил «Подозрительная личность»[180], в Советском Союзе, похоже, начинали понимать, что конгрессист, который критикует с левых позиций самого Ганди, может пригодиться. Ведь при Сталине на Ганди смотрели совсем не так, как начиная с Н. С. Хрущёва, и делали акцент на его соглашательстве с колониальными властями. Если авторы книги о Ганди 1969 г. индологи Э. Н. Комаров и А. Д. Литман писали о его «пламенном патриотизме, демократизме и гуманизме»[181], то в сборнике о Востоке 1934 г., например, о «соляном походе» Махатмы сказано так: «Старый предатель стремится завести революцию в соляные болота, чтобы утопить её в котелке соляного раствора»[182].
К этому времени британцы научились расшифровывать телеграммы итальянского и японского посольств в Кабуле. Из итальянской телеграммы, а может, от одного из своих агентов в афганской столице они узнали, что индийский политик — беглец находится здесь. Британский посол в Кабуле (1935–1941) сэр Уильям Фрейзер — Тайтлер запросил Дели: хлопотать ли о его аресте? Дели запросил Лондон, но министерство по делам Индии ответило: ничего не делать, иначе это скомпрометирует источник сведений. Что представлял собой последний, неясно. Вместе с тем, зная из телеграмм Куарони в Рим, что он обсуждает возможный маршрут Боса в Европу через Иран, Ирак и Турцию, британское Управление специальных операций (разведывательно — диверсионная служба, 1940–1946 гг.) 7 марта просило своих агентов в Стамбуле и Каире сообщить, могут ли они устроить его убийство[183]. Однако засады Бос избежал: Италия выдала ему паспорт на имя радиооператора своего посольства в Афганистане Орландо Маццотты, а СССР согласился дать Маццотте визу для транзита в Германию.
В Кабуле Бос времени не терял и написал подробное обоснование создания Форвард — блока. Признал, что метод гражданского неповиновения «помог поднять и объединить индийский народ, а также поддерживать движение сопротивления иностранному правительству»[184]. Однако настаивал: «До сих пор Гандиджи был неспособен доказать на деле, что может идти в ногу со временем и вести свою нацию… гандистское движение становится статичным и бесплодным»[185]. Бос был убеждён, что «мирная парламентская жизнь и министерские должности есть и будут политической могилой гандизма»[186]. Сетовал, что многие конгрессисты «свернули с тернистой тропы революции на усыпанный розами путь конституционализма»[187], а это не только отвлекло их от борьбы за свободу, но и поощрило авторитаризм: «Гандисты почувствовали вкус власти и стремятся монополизировать её на будущее»[188]. Бос «олицетворял те силы в рядах конгрессистов, которые играли роль своеобразного возбуждающего фермента и не позволяли увязнуть Национальному конгрессу в болоте соглашательства и бессильного конституционализма»[189]. Хотя обратной стороной бывали излишняя прямолинейность и максимализм Боса.
18 марта «Маццотту» в сопровождении немецкого инженера и двух других спутников вывезли ночью на автомобиле из Кабула через Гиндукуш к афганосоветской границе. Прибыв в Самарканд, Бос и его спутники сели в поезд на Москву. В советской столице с Босом обошлись как с важным визитёром и проводили в немецкое посольство на встречу с послом (1934–1941) Вернером фон дер Шуленбургом. Однако если революционер Махендра Пратап в 1918 г. был принят Л. Д. Троцким, а в следующем году — В. И. Лениным, то Босу ни с одним советским руководителем повидаться не удалось. Есть версия, что советское правительство не могло дать положительный ответ на предложение Коминтерна об официальном визите Боса, так как Британия, напуганная сближением двух континентальных держав (СССР и Германии), разработала в 1940 г. план бомбить нефтяные промыслы Баку[190] (а также Грозного). В этих условиях раздражать Британию ещё сильнее было рискованно. Поэтому Бос провёл в Москве всего несколько часов и вечером 31 марта его проводили на Белорусский вокзал и посадили в поезд на Берлин.
Таким образом, не собираясь таскать для Райха каштаны из огня, Советский Союз просто выполнил его просьбу пропустить индийского политика. Оказать посильную помощь антибританскому диссиденту было в интересах и самого СССР: ведь помогали британцы басмаческому движению в 1920‑е гг. Так в 1887 г. редактор «Московских ведомостей» Михаил Никифорович Катков (1818–1887) в пику Британии добился от властей разрешения приехать в Москву последнему
Стоит подчеркнуть, что, совершив побег из Индии, Бос первоначально рассчитывал оказаться не в Германии, а именно в СССР, на помощь которого надеялся вдвойне — по соображениям геополитики и идеологии. Во — первых, Советский Союз нависал над Индией географически, и вторгнуться с армией освобождения было бы всего удобнее с его территории. Во — вторых, эта страна не только имела давние традиции вражды с Британской Индией (в имперский период), но и выступала теперь крупнейшей антиимпериалистической силой в мире. Однако после неудачи с Советским Союзом выбор у беглеца был невелик.
Когда Субхас благополучно добрался до Европы, Сарат, навестив уже смертельно больного Тагора, открыл ему правду о побеге брата и его целях. Под впечатлением от услышанного Тагор в одном из своих последних рассказов — «Опозоренный» («Bodnām», 1941 г.) — описал путешествие одинокого странника, который пробирается через Афганистан в поисках свободы.
Кроме желания следить за ходом войны вблизи и мобилизовать против британцев индийских военных и гражданских лиц за рубежом Бос назвал ещё одну причину приезда в Германию: в случае её сепаратного мира с Британией дать Индии громкий голос за столом переговоров. Опасался, что иначе его Родина сделается пешкой в борьбе новых имперских держав со старой. Правда, Гитлер предпочитал расовую солидарность «нордических народов» союзу с теми, кого называл азиатскими фокусниками. Он всегда питал слабость к Британской империи и восхищённо видел в ней реализованный проект господства над «низшими расами», с которого Германии не зазорно брать пример. Собственно, именно вековой опыт британского Раджа с его идейными установками и методами поддержания господства больше, чем что — либо другое, вдохновил германский Райх на планы колонизации Восточной Европы[192]. (Кстати, родственны сами эти слова: санскритское
Все пишущие о Босе историки не могут обойти моральную проблему: оправдывала ли его цель средства? Многие авторы настаивают, что, принимая помощь от держав «оси», Бос запятнал свою репутацию, так как игнорировал их злодеяния, одержимый лишь идеей свободы для собственной страны. Другие авторы (как правило, индийцы) не делают на этом акцента, ограничиваясь констатацией принятия Босом такой помощи. Для третьих, тоже прежде всего соотечественников, действия Боса заслуживают похвалы без всяких оговорок, ибо Индия превыше всего. Проблема восточного коллаборационизма, т. е. сотрудничества лидеров ряда стран Азии с нацистским блоком в годы Второй мировой войны с целью избавиться от ярма колониализма, сложна и неоднозначна. Мировоззрение этих людей было сформировано десятилетиями имперского гнёта, хуже которого они ничего не видели и не знали. Для Боса образцом зверств служили Амритсарская бойня 1919 г. и другие жестокие подавления мирных акций гражданского неповиновения в Индии. Именно это было в его глазах тем, чем для европейцев стали Аушвиц, Бабий Яр и Орадур, а для китайцев — Нанкинская резня и другие преступления японской военщины. Неслучайно британский писатель Джордж Оруэлл (1903–1950) накануне войны счёл правомерным вопрос: может ли индиец в обстановке насаждаемых метрополией двойных стандартов быть надёжным антифашистом?[193]
Бос давно решил, что враг его врага — его друг. Выступая в Берлине в декабре 1941 г. перед группой соратников, он разъяснит свою позицию: «В принятии такого предложения помощи от кого — либо нет ничего ошибочного. Международная история полна таких примеров. Империя, над которой “никогда не заходит солнце”, выпрашивает сейчас помощи у всех подряд… мы примем разумную поддержку от тех врагов нашего врага, кто предложит её без всяких условий и возьмётся соблюдать наше право на равенство»[194]. В глазах Боса немецкие нацисты и японские милитаристы были не лучше, но и не хуже британских империалистов. Он не питал (или почти не питал) иллюзий в отношении держав «оси», но считал, что союз с ними — единственный шанс попытаться сбросить иго Британии с помощью сопоставимых с ней по силе держав (отсюда же — надежды на СССР). В противном случае Индия так и будет обречена бороться с метрополией один на один и оставаясь на коленях. Не оправдывая выбора Боса, следует понимать, что им двигало.
Прибыв в Берлин, Бос был размещён в гостинице «Эксельсиор», куда к нему из Вены приехала жена, взяв годичный отпуск (она работала на почте). На следующий день после приезда, 3 апреля 1941 г., Боса принял директор политического департамента МИДа и штандартенфюрер СС Эрнст фон Вёрманн (1888–1979). 9 апреля индийский гость представил правительству Германии план сотрудничества между державами «оси» и Индией, где наметил конкретную программу действий. В Европе предложил учредить Свободное индийское правительство, с которым державы «оси» заключили бы договор. Это должно было убедить индийский народ, что в случае их победы независимость его гарантирована. Предложил наладить радиовещание на Индию с призывами к населению подниматься против властей. В Афганистане автор меморандума рекомендовал основать центр для поддержания связи Европы с Индией. В Зоне племён[195] агенты Боса должны были инициировать нападения на британские военные базы, отправить туда военных советников, основать там пропагандистский центр и радиостанцию. В самой Индии предлагалось инструктировать агентов и «членов нашей партии» (по — видимому, Форвард — блока и идейно близких ей организаций) «наносить максимально возможный вред британским властям Индии»[196]. Их работа состояла бы в «интенсивной пропаганде с призывом к индийскому народу не давать британскому правительству ни одного солдата и ни одной рупии»[197]; поднимать на бунт индийский личный состав армии; организовывать забастовки на фабриках военного значения; вести подрывную деятельность на железнодорожных мостах и других объектах; организовывать выступления гражданского населения, что мыслилось ступенью к всеобщей революции. Средства на всю эту деятельность должны были выделить страны нацистского блока. С самого начала Бос дал понять, что все такие средства будут рассматриваться как заём Свободному индийскому правительству, который после войны будет погашен, чтобы независимая Индия ничего никому не была должна.
С Британской империей Бос призвал державы «оси» поступить так же, как сама она в 1918–1919 гг. поступила с Австро — Венгерской и Османской империями. «Если отплатить Великобритании её собственной монетой, то следует полностью разрушить Британскую империю и освободить страны, находящиеся сейчас под британским ярмом»[198]. Автор меморандума заверил читателей, что эта империя уже клонится к упадку, а угнетённые ею народы пробуждаются. «Понадобилась война, такая как нынешняя, чтобы раскрыть миру тот факт, что могучий британский лев на деле не так силён, как кажется, а лапы у него глиняные… Когда начался внутренний упадок, а разные части империи стали бороться за независимость, другие западные нации быстро развивались в областях науки, промышленности, методов ведения войны и т. д., и Великобритания была не способна угнаться за ними. Для проницательного наблюдателя было совершенно ясно, что Британская империя обречена и для её быстрого падения требуется лишь международный конфликт»[199].
Напомнив, что Британия приютила беженцев из Чехословакии, Польши и других стран и позволила им учредить правительства в изгнании, Бос призвал страны «оси» сделать то же в отношении угнетённых британцами народов. Оценив общую численность англо — индийской армии в 250 тыс. человек, автор меморандума подчеркнул, что европейские части составляют лишь 70 тыс. Указал на пошатнувшийся престиж британцев в Индии из — за поражений в текущей войне и выразил убеждённость в осуществимости восстания индийских подразделений: «В ходе этого революционного кризиса британское правительство сможет опереться только на британских солдат. Если в таких обстоятельствах будет доступна некоторая военная помощь из — за рубежа (т. е. небольшая армия в 50 тыс. человек с современным вооружением), британская власть в Индии может быть сметена полностью»[200], Конечно, именно вторжение в Индию немецкой армии автор меморандума видел стержнем осуществления всего плана.
Несмотря на осуждение Босом японской агрессии в Китае (см. гл.6), нашёл он в плане место и азиатскому союзнику Райха: «Если вспыхнет война, кажется более чем определённым, что ост — индская и дальневосточная эскадры британского флота в нынешних обстоятельствах не справятся с японским флотом… Поражение британского флота на Дальнем Востоке, включая разгром базы в Сингапуре, автоматически ослабит британскую военную силу и престиж в Индии»[201]. По сути, Бос предсказал потопление японской авиацией линкора
Изложенные предложения «были сформулированы с большой смелостью и чувством достоинства. Бос ощущал себя не просителем, но представителем великого народа и рассчитывал на соответствующее отношение. Он не сразу осознал смысл своего перехода из одного состояния в другое: из положения признанного национального лидера в эмигранта, лишённого массовой поддержки и какой — либо материальной базы. Он, как Алтей, лишился своей опоры после пересечения индийской границы, а следовательно, и весьма значительной доли своего политического веса»[202].
На первых порах Вильгельм — штрассе (МИД Германии) отреагировала на приезд Боса осторожно. Вёрманн не проявил интереса к идее правительства в изгнании и лишь снабдил индийского гостя небольшой суммой денег. В записке начальству дипломат пояснил, что согласие Германии на такой план будет означать необходимость объявить одной из целей войны освобождение Индии, а для этого едва ли пришло время. Кроме того, Вёрманн сомневался, что признание правительства Боса в Берлине отвечало бы интересам Германии, так как Бос находится в оппозиции к другим признанным лидерам своей страны, прежде всего Ганди и Неру.
29 апреля 1941 г. Бос встретился в Вене с министром иностранных дел Германии (1938–1945) Иоахимом фон Риббентропом и разочарованно узнал, что тот считает его план преждевременным. Министр лишь выразил убеждение, что британцы отказавшись от предложенного Гитлером мира, обрекли свою империю на гибель. Расовая идеология нацистов не давала Босу покоя, и он предостерёг министра, что индийская общественность настроена против нацистов, считая, что те стремятся к господству над другими народами. Риббентроп «успокаивал» Боса: мол, национал — социализм стоит не за господство одних рас над другими, а лишь за чистоту каждой из них. В целом встреча оказалась безрезультатной. Правда, министр выделил индийскому лидеру 1 млн. марок на пропаганду и личное пособие в 12 тыс. марок, а также нашёл ему жильё[203]. Однако жил Бос по — прежнему под итальянским именем. Гестапо слушало его телефонные разговоры и вообще плотно за ним следило.
3 мая 1941 г. Бос представил немецкому правительству дополнительный меморандум, в котором просил державы «оси» как можно скорее издать официальную декларацию в поддержку свободы Индии, а заодно и арабских стран. Дело в том, что в апреле копившаяся ненависть к британцам в Ираке прорвалась в виде военного переворота. Новый премьер — министр (апрель — май 1941 г.) Рашид Али аль-Гайлани вступил в вооружённый конфликт с Британией, которая даже после отмены мандата Лиги Наций в Ираке (1932) считала эту страну сферой своего влияния. Бос указал на открытое сопротивление британцам в Ираке, сильное подполье в Палестине, возобновление требований партии «Вафд» в Египте не участвовать в англо — германской войне, ежедневные вести о брожении в ряде крупных городов Индии. «В этот психологически важный момент державы “оси” могут захватить воображение всего Востока открытой декларацией политики в отношении Востока и в частности Индии и арабских стран. Последние ненавидят Британию как империалистическую державу и могут быть втянуты в орбиту “оси”, если убедятся, что державы “оси” будут бороться за их освобождение из — под британского ярма»[204]. Не забыл Бос напомнить, что для успешного изгнания британской власти и влияния из стран Ближнего и Среднего Востока следует сохранять статус — кво между Германией и СССР.
Настаивая на идее советско — германского партнёрства, Бос шёл по стопам других индийских революционеров. Так, в марте 1916 г. в Ташкент прибыл член Временного правительства Индии в Кабуле Мухаммад Али, который вёз Николаю II выгравированное на золотой пластине письмо Махендры Пратапа. Последний назвал Россию и Германию «нашими подлинными друзьями» и выразил надежду, что конфликт между ними скоро уладится и, более того, они объединятся, чтобы опрокинуть «жестокого узурпатора всего мира», т. е. Британию. Пратап предостерёг, что этот союзник по Антанте предаст Россию[205]. История вскоре доказала правоту индийского революционера, но, конечно, интерес у него был свой. Хотя пластину в Петербург переслали, ответа от властей Пратап не дождался. И всё же единомышленники в России у него имелись. Пример — выдающийся геополитик Алексей Ефимович Вандам (Едрихин) (1867–1933): ещё в 1913 г. он настаивал на близости интересов континентальных держав (России, Франции, Германии) перед лицом общего врага — Британии, которая, пользуясь своим положением владычицы морей, заперла их в Европе и душит экономически[206].
Во второй половине мая Бос составил черновик декларации Германии и Италии о признании ими независимости Индии. В тексте говорилось, что Индия, страна древней культуры, всегда захватывала воображение немецкого народа[207], То была правда: интерес немецкой научной и общественной мысли к Индии возник ещё на рубеже XVIII–XIX вв.; именно немцы лидировали в европейской индологии XIX в. Связано это было с подъёмом национального сознания немцев и их поисками своих этнических корней после открытия индоевропейской семьи языков.
Из общего интереса Германии к Индии Бос выводил естественность её интереса к борьбе Индии за свободу. «Теперь Германия в состоянии пойти дальше и объявить, что право индийского народа на владение собственной страной и неограниченный контроль над её судьбой суверенно и не нуждается в доказательствах… Поэтому Германия признаёт неотчуждаемое право индийского народа на полную независимость… Она заверяет индийский народ, что Новый порядок, который она стремится установить в мире, будет означать для него свободную и независимую Индию»[208]. Уповая на дипломатическую и военную помощь Райха, Бос подстраховался: «Конечно, индийский народ после освобождения сам примет решение о форме правления, которая у него будет. Также его задачей будет определить устройство национальной конституции, будь то посредством Учредительного собрания, народных лидеров или какого — либо иного механизма»[209].
К идее декларации независимости Индии немецкое руководство отнеслось холодно. И всё же в МИДе Германии задумались над тем, какую конкретную пользу можно было бы получить от Боса. В министерстве сформировали Особый отдел Индии, который стал контактировать с Босом и командой индийских патриотов, собранной им в Европе. Возглавлял отдел выпускник Оксфорда бывший социал — демократ Адам фон Тротт цу Зольц (1909–1944). До войны он установил связи с «кливденской кликой»[210] и рядом видных лейбористов, пытался организовать визит в Германию Ганди. В годы войны фон Тротт стал видным членом антинацистского подполья и будет повешен за активную роль в покушении полковника Клауса фон Штауффенберга (1907–1944) на Гитлера 20 июля 1944 г. Приезд Боса обернулся для Тротта удачей, так как МИД принялся выделять средства, и он смог бороться с врагами на их же деньги.
Уже к июню 1941 г. Бос разочаровался в позиции Райха по Индии. В это время его пригласил к себе в Рим Муссолини. Беседовал Бос и с министром иностранных дел Италии (1936–1943) графом Галеаццо Чиано, женатым на старшей дочери дуче.
В Риме Бос узнал о нападении Германии на СССР. Эта весть привела его в смятение.
Стратегия Боса целиком зависела от сохранения германо — советского договора 1939 г. План «Барбаросса» сделал индийского лидера товарищем по несчастью немецкого геополитика Карла Хаусхофера, познакомиться с которым он ездил в 1933 г. в Мюнхен. В первую очередь Хаусхофер вошёл в историю как автор доктрины Континентального блока Берлин — Москва — Токио. Во многом под его влиянием германское руководство перед войной пошло и на союз с Японией, и на пакт Риббентропа — Молотова. Крах этого договора для Хаусхофера означал гибель идеи союза двух евразийских теллурократий против англосаксонских талассократий, а для Боса — гибель плана сухопутного освободительного похода на Индию.
Хотя Чиано в записи дневника от 6 июня 1941 г. отметил, что «ценность этого юнца пока неясна»[211], возвращаться в Берлин Бос не торопился. Так он сигнализировал немцам, что у итальянцев встретил больше понимания. И всё же вернуться пришлось: сознавал, что Италия — младший партнёр нацистско — фашистского тандема. По возвращении Бос без обиняков заявил Вёрманну, что симпатии индийского народа в германо — советской войне определённо на стороне СССР, поскольку агрессором индийский народ считает Германию и для него она становится ещё одной опасной империалистической державой. Говорить такое чиновникам Райха никто не осмеливался даже в частных беседах. Однако в немецком посольстве в Риме уже уяснили себе, что Бос не льстец, пожаловались Вёрманну, что работать с ним трудно, и рекомендовали до поры держать его в нейтральной стране вроде Швейцарии. В письме Риббентропу от 15 августа 1941 г. Бос выразил ту же идею: если декларации о свободе Индии не будет, то чем ближе немецкие армии будут подходить к Индии, тем враждебнее к Германии будет становиться индийский народ. Вёрманн сопроводил письмо Боса комментарием, в котором назвал декларацию весьма желательной[212]. То, что Бос почти всегда говорил, что думает, он доказал ещё в Индии, не страшась открыто критиковать самого Ганди. Теперь не делал секрета из того, что, если Германия ему не поможет, выпрашивать ничего не будет, а вернётся на индийскую границу и станет бороться как умеет.
Стряхнув охватившую его после 22 июня депрессию, Бос продолжил работать. Вообще, как показывает вся его жизнь, рук он не опускал никогда. Активные молодые индийцы, команду которых он собрал, различались по идеологическим убеждениям, но все были преданы делу индийской свободы. В группу входили упомянутый журналист — коммунист А.К. Н. Намбийяр из Кералы, инженер компании
Именно в Берлине Бос получил от соратников почётное прозвище, которое сделалось его политическим именем. Как вспоминал один из них, Гириджа Канта Мукерджи (1905–1974), соратникам казалось плохим тоном называть руководителя «мистер Бос» или «Бос сахиб»[213], поскольку он был для них кем — то большим, чем просто соотечественником. Так родилось прозвище Нетаджи, Уважаемый вождь (хиндустани
Сдвиги в индийской политике Германии, к которым призывал Бос, наметились осенью 1941 г., а импульс дала Италия. В октябре в Риме был учреждён Центр Индии, который возглавил бывший коммунист панджабец — мусульманин Мухаммад Икбал Шедаи (1888–1974). С началом боевых действий в Северной Африке Италия задействовала его в пропаганде среди индийских военнослужащих британской армии. Именно Шедаи набрал среди попавших там в плен индийцев первых добровольцев, готовых обратить оружие против недавних хозяев.
Итальянская инициатива заставила немцев шевелиться. Фон Тротт съездил в Рим и договорился координировать политику в отношении Индии. Правда, у Боса с Шедаи сразу не заладилось: панджабец поддерживал идею Пакистана да ещё, в отличие от аскетичного Боса, был бонвиваном[215]. Позднее под давлением Берлина и Токио итальянцы отстранили Шедаи от радиовещания на Индию.
2 ноября 1941 г. в Берлине в районе Тиргартен (где размещались все иностранные посольства) по адресу Лихтенштайн — аллее, 2а, открылся Центр свободной Индии (хиндустани
Обсуждая с соратниками будущее устройство Индии, Бос уделил внимание символике. В качестве национального флага был просто принят шафраново — белозелёный «флаг свараджа» ИНК (использовался с 1931 г.); после обретения страной независимости в 1947 г. он станет её государственным флагом. Национальным гербом Бос выбрал тигра в прыжке — эмблему врага британцев правителя Майсура Типу Султана (правил в 1782–1799 гг.). Как более воинственный символ, тигр заменил собой давно принятую Конгрессом прялку (
Ещё в июле Бос с Эмили перебрались из гостиницы в бывший дом американского военного атташе в берлинском пригороде Шарлоттенбург. Работал Бос так же, как в Индии, по ночам, редко вставал раньше 11 утра, после обеда шёл в свой центр. Часто выезжал по делам в Париж, Вену, Рим и другие европейские города. Отношения с женой, правда, омрачались ссорами по политическим мотивам, так как Эмили не нравились левые взгляды Боса. Она была весьма консервативна и поддерживала фюрера, тогда как Бос не скрывал неприязни к нему и называл его «твой Гитлер». Правда, важные дела супруги обсуждали на прогулках, зная, что в доме могут быть подслушивающие устройства гестапо.
Помогая мужу, Эмили переводила на немецкий его книгу. В Германии Бос доработал и расширил её, поэтому в окончательном виде она называется «Индийская борьба, 1920–1942 гг.». Правда, в годы войны книга вышла только на итальянском: её издал (в 1942 г.) Итальянский институт Ближнего и Дальнего Востока. Позднее английская рукопись была получена от Эмили из Вены и опубликована сначала в Лондоне, затем в Индии. Автор разделил книгу на две части: в первой изложил историю национального движения в Индии, дополнив её событиями после 1934 г., а вторую часть составил из своих важнейших речей и записок.
Вновь скромно умолчав о себе, Бос почти сразу перешёл к началу войны. Осудил Джинну за несотрудничество с ИНК в общем деле освобождения страны, а идею Пакистана назвал «фантастическим планом и непрактичным предложением», ошибочно считая её инициаторами британцев[218]. Осудил и позицию Конгресса, который не собирался воспользоваться трудным положением Британии и продолжал рассчитывать на компромисс. Свой побег из Индии объяснил так: «Было бы грубой политической ошибкой оставаться бездеятельным в тюрьме, в то время как история вершилась в другом месте»[219]. Изложение событий завершил резолюцией Конгресса «Вон из Индии!» (см. ниже) и репрессиями властей. Вторую часть книги составили такие документы, как совместный с Пателем — старшим манифест 1933 г. и меморандумы немецкому правительству 1941 г.
Одним из направлений деятельности Боса в Германии стало воплощение в жизнь идеи Индийского легиона. Ещё в 1940 г. Абвер, рассчитывая устроить диверсии на индо — афганской границе, набрал 90 индийцев для обучения по программе спецназа в тренировочном лагере Мезериц под Гамбургом. Бос посетил этот лагерь и просил командование расширить масштабы проекта. Посетил и лагерь в Аннабергс в Саксонии, где содержались военнослужащие — индийцы, взятые в плен в Северной Африке. Кстати, в Германии Бос, подчёркивая военное время, сменил обычный костюм на строгую одежду чёрного цвета с воротником под горло и такого же цвета шапочку конгрессистского типа.
Как сказано выше, у индийских патриотов существовала давняя традиция надежд на Россию. Однако не только на неё. Несколько позднее, с Первой мировой войны, схожие надежды стали возлагать на Германию. Видя, что у их колониального хозяина появился ещё один могущественный враг, антибритански настроенные индийцы объявились в Берлине и вступили в контакт с властями. До известной степени интерес был взаимным: Германия подумывала нанести противнику удар в сердце его афро — азиатской империи. Поэтому уже в 1914 г. немецкое правительство разрешило учредить Берлинский комитет индийских националистов, и канцлер (1909–1917) Теобальд фон Бетман — Гольвег подписал с ним договор о предоставлении финансовой помощи. В 1915 г. немецкие агенты перебрасывали оружие революционным организациям Индии, таким как панджабский «Гхадр» (араб. «Восстание»), которые готовили вооружённые выступления в Лахоре, Калькутте и Бирме (все они были сорваны). В 1915–1916 гг. немецкая дипломатическая миссия Оскара фон Нидермайера (1885–1948) — Отто фон Хентига (1886–1984) в Кабуле пыталась толкнуть афганского амира Амануллу напасть на Индию (тоже не удалось)[220]. В Цоссене близ Берлина был создан особый лагерь для военнопленных мусульман из Французского Алжира, Британской Индии, России; в германском штабе подумывали сформировать из них корпус и бросить его на Индию. В вышедшей в 1917 г. книге руководителя Пангерманского союза, позднее члена НСДАП графа Эрнста цу Ревентлова (1869–1943) о геополитическом и экономическом значении Индии настойчиво проводилась мысль, что крушение власти Британии в Индии покончит и с её мировым владычеством[221]. Контакты с недовольными Раджем индийцами Второй Райх осуществлял в рамках общей стратегии заигрывания с антиколониальными движениями Востока. Третий Райх перенял эстафету. Кстати, имя Боса в антибританской пропаганде немцы задействовали ещё до его приезда в Германию. В 1940 г. в книжной серии «Англия без маски» вышло сочинение Райнхарда Франка «Господство Англии в Индии»[222], где автор припомнил британцам все отрицательные стороны их правления — от жестокого подавления восстания 1857–1859 гг. до репрессий против национального движения в современной ему Индии. Последний параграф книги назывался «День освобождения Индии должен прийти!», а завершался цитатой из Боса: «Я выступаю за полностью независимую федеративную Республику Индия. Это цель всех целей, которая стоит перед моим мысленным взором…»[223]
Ведя переговоры с Абвером о комплектовании индийской военной части, Бос поставил условием, что её солдаты будут сражаться только на одном фронте — в Индии с британцами. В середине декабря 1941 г. министерство обороны Германии санкционировало формирование Индийского легиона, и во Франкенберге в Саксонии был создан второй тренировочный лагерь. Солдаты носили униформу немецкого типа с шёлковой эмблемой на левом рукаве: трёхцветный флаг с тигром посередине.
Вербовка среди военнопленных в лагере Аннаберг шла медленно, так как сержанты отговаривали рядовых от записи в легион, тем более что присягнувшие британскому королю — императору солдаты тревожились о благосостоянии оставленных в Индии семей. Чтобы создать ядро армии, Босу потребовалась вся сила убеждения. Однако и отдача оказалась немалой. Как вспоминал Г. К. Мукерджи, Бос зажигал аудиторию; так, после полуторачасовой речи вокруг него столпились десятки пленных
Теоретически Индийский легион был зародышем национальной армии независимой страны. Однако на деле он находился под полным контролем немецкого командования. Офицерами были только немцы, командовал частью австрийский подполковник Курт Краппе. По отзыву редактора журнала «Азад Хинд» коммуниста Промода Сенгупты, он уважал Нетаджи и относился к индийским солдатам «как к собственным детям»[227]. Правда, по другим данным, в целом немецкие офицеры обращались с индийцами презрительно и называли их «цветными вспомогательными народами»[228]. По сути, они вели себя в легионе так же, как британцы в своей англо — индийской армии. Недаром бенгальский коммунист Шаумендронатх Тагор, племянник поэта, ещё в 1933 г. призвал соотечественников не обольщаться уважением нацистов к арийской культуре, так как индийцев те считают давно выродившимися арийцами[229].
Ил. 4. Краппе и Бос (1942).
Германия допустила возникновение Индийского легиона главным образом в целях пропаганды. Неслучайно ни немецкие, ни итальянские военные власти в Ливии так и не разрешили Босу посетить эту страну, чтобы оценить ситуацию с пленными индийцами на месте и агитировать их массово вступать в легион. Поэтому в эту часть попали не более 4 тыс. из 17 тыс. индийских военнопленных[230]. Командующий немецким Африканским корпусом известный полководец генерал Эрвин Роммель (1891–1944) рассматривал этих пленных как рабочую силу.
Для связи с семьёй и друзьями в Индии Бос пользовался двумя каналами — через Кабул и Токио. В Кабуле сообщения от него принимал и передавал далее в Индию регулярно наведывавшийся в афганскую столицу Бхагат Рам Тальвар. Правда, Бос не подозревал, что теперь эта сабля сражается за противоположный лагерь (игра слов:
Пытаясь поднять восстание в Индии, Бос невольно помог антигитлеровской коалиции создать ценного разведчика, который стал, пожалуй, самым удивительным двойным агентом Второй мировой войны (с иерархией лояльностей). Его провожатый Бхагат Рам Тальвар, расставшись с ним в марте 1941 г., начал было работать на итальянскую и немецкую разведки. Однако, вернувшись в Панджаб из второй поездки в Кабул, он узнал о нападении Райха на родину социализма. Будучи членами левой партии, Тальвар и его товарищи сделали выбор и запросили советскую разведку: провалить теперь контакты Боса? Им ответили: контакты сохранять, но не вредить Британии как союзнику СССР. Получаемые от Боса из Берлина инструкции Тальвар (под кодовым именем Ром) стал передавать агенту Заману — резиденту НКВД в Афганистане Михаилу Андреевичу Аллахвердову (1900–1968). В то же время немцев, итальянцев и японцев он снабжал ложными — завышенными — сведениями об обороноспособности Индии (те щедро платили, а немцы даже наградили «своего» агента Железным крестом). Советская разведка пыталась узнать через Тальвара изменения стратегических планов нацистского блока.
В октябре 1942 г. при очередном переходе индо — афганской границы Тальвар был арестован британцами. Тогда советские спецслужбы раскрыли им его истинную роль и выразили готовность поделиться агентом. Тальвар стал работать и на британцев (с кодовым именем Серебро), а сведения передавал через Коммунистическую партию Индии, деятельность которой британцы в 1934 г. запретили, но незадолго до описываемых событий вновь разрешили из — за союзнических отношений с СССР. Работал Тальвар под надзором подполковника Питера Флеминга (1907–1971), который приходился старшим братом создателю Джеймса Бонда Йену Флемингу (1908–1964). В штаб — квартире англо — индийской армии в Дели Питер Флеминг возглавлял отделение дезинформации. «Разведка — это игра, и мастера шпионажа, будь они друзья или оппоненты, начинают уважать даже врагов. Флеминг издали наблюдал за Босом и, что удивительно, восхищался им. Японцами он был сыт по горло: они были готовы верить любым невероятным историям, а соображали медленно. С Босом дело было другое»[231]. Однако об истинной роли Тальвара Нетаджи не догадывался. Некоторые историки сравнивают этого агента с выдающимся советским разведчиком в Японии Рихардом Зорге (1895–1944) и сетуют, что деятельность панджабца в Афганистане не оценена потомками по достоинству. Его первая биография появилась лишь недавно[232].
Вторым каналом связи Босу служила столица Японии, точнее, цепочка Берлин — Токио — японское консульство в Калькутте — Сарат Бос. Однако японский телеграфный код оказался уязвим для взлома, и 5 сентября 1941 г. телеграмма министра иностранных дел Японии своему послу в Берлин с сообщением Сарата брату легла на стол Черчиллю. Поэтому, когда в декабре кандидатуру Сарата наметили в министры внутренних дел провинциального правительства Бенгалии, власти арестовали его и выслали до конца войны в Южную Индию. Его японские контакты сочли угрозой имперской безопасности.
В ноябре 1941 г. секретарь МВД Индии заявил, что Бос «перешёл к врагу» и подписал с державами «оси» пакт, нацеленный на вторжение в Индию. Британцы развернули против него масштабную пропаганду. Лондонская газета
В октябре 1941 г. Босом заинтересовались японцы: военный атташе в Берлине полковник Ямамото Бин[235] получил указание навести о нём справки. Япония спешно готовилась к войне с англосаксонскими державами, поэтому стала присматриваться к Индии. Состоялась встреча Боса с Ямамото и японским послом (1941–1945) генерал — лейтенантом Осимой Хироси, после которой индийский политик стал частым и желанным гостем в посольстве Японии. Уже 17 декабря 1941 г., после неудачной итало — германской конференции по вопросу всё той же декларации, Бос осведомился у Осимы, согласится ли Токио устроить его возвращение на Восток.
Сама Индия не занимала места в империи, которую намеревалась выкроить себе Япония в Азии. Когда в 1940 г. министр иностранных дел (1940–1941) Мацуока Ёсукэ, а позднее Генеральный штаб военно — морского флота Японии очертили пределы Великой восточноазиатской сферы сопроцветания (эвфемизм для обозначения Японской колониальной империи), Индию туда не включили. От Японии она удалена географически, к тому же японцам хватало Китая, где они увязли. Не упомянули они Индию и при заключении в сентябре того же года Тройственного пакта, когда просили своих европейских союзников признать сферу сопроцветания: не исключали, что Индией попробуют приманить к пакту СССР. Профессор Токийского университета геополитик Рояма Масамити (1895–1980), политический советник премьер — министра (1937–1939, 1940–1941) Коноэ Фумимаро, приветствовал договор СССР и Германии 1939 г. и считал, что японскому паназиатизму как региональному блоку выгодно формирование этими державами и Италией «нового империализма» в противовес «старому» англо — французскому[236]. В Японии сложилась к тому времени школа геополитики (
Тем не менее в Японии понимали, что без сотрудничества с Индией установление «Нового порядка» на востоке Азии едва ли возможно, а единственный способ добиться сотрудничества — помочь ей обрести свободу, а точнее, независимость от Британии. Налаживать связи с индийским антиколониальным движением японцам было необходимо хотя бы ради овладения британскими колониями в Юго — Восточной Азии. Там стояли англо — индийские войска, и японцы нуждались в подрывной деятельности среди них. Отсюда их интерес к Босу. Его выдающиеся способности как лидера и переговорщика посол Осима оценил быстро. Однажды в неформальной обстановке он признался: «Я встречал в своей жизни много азиатских, европейских и американских дипломатов, но второго человека масштаба Боса ещё не встречал»[237].
В декабре 1941‑го — мае 1942 г. колониальные империи Британии (Малайя, Сингапур, Саравак, Сабах, Бирма), Нидерландов (Нидерландская Индия — современная Индонезия) и США (Филиппины) сложились под ударами японцев как карточные домики. (Французский Индокитай по указанию вишистского режима метрополии пустил к себе японские войска ещё в 1940 г.) 15 февраля 1942 г. для Британской империи наступил один из самых чёрных дней в её истории: капитулировал 130-тысячный гарнизон Сингапура, который был главным имперским аванпостом в Юго — Восточной Азии. Падение Сингапура называют «Йорктауном Британской империи в Азии»[238]. Одной из основных причин разгрома британцев стало их расовое высокомерие, уверенность в своём природном превосходстве над азиатами. Так, Черчилль обозвал японцев итальяшками Востока
Ил. 5. Бос в ходе радиопередачи из Берлина (1942).
Именно падение Сингапура позволило Босу перестать даже в Берлине прятаться за итальянским псевдонимом. В начале февраля он создал для радиовещания на Индию канал «Азад Хинд радио» («Радио свободной Индии»), а 19 февраля впервые выступил по нему сам и под настоящим именем. «Падение Сингапура означает крушение Британской империи, конец чудовищного режима, который она символизирует, и зарю новой эпохи в индийской истории», — заявил Нетаджи[240]. Он выразил убеждение, что между Индией и британским империализмом не может быть ни мира, ни компромисса, а враги империализма — естественные союзники Индии и, наоборот, союзники империализма — её естественные враги. Эта передача произвела впечатление на Геббельса, который, правда, признал, что, пока японцы не одержат дальнейших побед в Азии, качественных изменений не будет.
К октябрю 1942 г. «Азад Хинд радио» наладило коротковолновое вещание на английском, хиндустани, бенгали, фарси, пушту, тамиле и телугу, а также чередовало гуджарати и маратхи. Для передач использовались японские радиостанции в Бангкоке и Шанхае. Правда, коротковолновыми радиоприёмниками в Индии владело всего около 30 тыс. человек (индийцами из них были 3/4); если бы у Берлина были технологии передачи сигналов на длинной волне, Бос мог бы охватить ещё 90 тыс.[241]. Сотрудники Центра свободной Индии слушали мировые новости (как правило, по Би — би — си и Всеиндийскому радио), выбирали интересные для соотечественников, составляли новости со своими комментариями, писали обращения на злободневные темы, переводили тексты на разные языки.
Поделиться книгой: