Помоги проекту - поделись книгой:
Выстроенная Дасом политическая коалиция рассыпалась в течение года после его смерти, и его бывшие соратники грызлись за власть. Место Даса в качестве председателя партии Свараджья, председателя Бенгальского провинциального комитета ИНК, а позднее и мэра Калькутты занял самый видный из них, Джатиндра Мохан Сенгупта (1885–1933). Его фигура устраивала Ганди, который и назвал его преемником Даса. Когда же обескураженный Сарат Бос спросил Махатму: «Что же ты оставил Субхасу?», тот со своей беззубой улыбкой ответил: «Субхасу — всю Индию». Сарату было не смешно[63]. Впрочем, как покажут события, эта неудача даст Босу импульс выйти за рамки Бенгалии и в самом деле стать общеиндийским национальным лидером.
Вернувшись в 1927 г. в политику, Бос почти сразу потеснил Сенгупту, будучи избран председателем Бенгальского провинциального комитета ИНК. В декабре того же года он вместе с Джавахарлалом Неру и Шуайбом Куреши был назначен генеральным секретарём Всеиндийского комитета Конгресса. Так Бос попал в высшие эшелоны власти крупнейшей партии страны.
Своей первой задачей Бос видел восстановление мира между религиозными общинами. В 1926–1927 гг. по Индии прокатилась волна столкновений индуистов с мусульманами. Везде было одно и то же: мусульмане назло индуистам резали коров, а индуисты назло мусульманам играли на музыкальных инструментах перед мечетями. Так рухнуло детище Даса — Бенгальский пакт 1923 г. Будучи намерен восстановить добрые отношения общин, Бос выступил с речью на митинге в городском парке. Как можно добиться свободы, вопрошал он, если индуисты не в состоянии жить бок о бок с мусульманами? К сожалению, упрощал проблему: не был исключением среди индийских националистов, которые считали коммунализм почти всецело порождением британской власти с ее принципом «Разделяй и властвуй». Правда, это не значит, что британцы непричастны к углублению противоречий, ведь арбитраж межобщинных отношений служил им одним из оправданий сохранения власти, как, например, и в подмандатной Палестине.
Вообще сначала индийские мусульмане и британцы относились друг к другу настороженно. И те и другие помнили, что Британская империя наследовала мусульманской Могольской империи, точнее, её политиям — преемникам. Неудивительно, что во второй половине XIX в. британское правление благоприятствовало индуистским высоким кастам, члены которых приобщались к процессу вестернизации много охотнее мусульман. В то же время открытие европейской наукой истоков индуизма, начавшееся возрождение этой религии пробудило дремавшую неприязнь индуистов к мусульманам как к былым завоевателям (Делийский султанат те основали в XIII в., а в Индию пришли ещё в VIII в., включив в состав Умайядского халифата Синд). Межобщинные проблемы не были воображаемыми и уходят корнями в доколониальное прошлое Южной Азии. К 1920‑м гг. конфессиональные общины медленно, но верно скатывались во взаимную ненависть. Хотя власти и играли на противоречиях двух общин, главная ответственность за их взаимное отчуждение в последнее десятилетие перед разделом страны лежит на индуистских коммуналистских организациях[64]. Содействие британцев исламскому сепаратизму в виде основания в 1906 г. партии «Всеиндийская мусульманская лига» было лишь одним из необходимых, но недостаточных факторов, которые в конечном счёте привели к рассечению субконтинента в 1947 г. на Индийский Союз и Пакистан.
Бос стал одним из немногих политиков — индуистов, кто заработал уважение мусульман за попытки наладить межобщинный диалог. Его опыт на этом поприще подготовил его к той религиозной политике, какую он будет вести среди индийцев Юго — Восточной Азии в годы Второй мировой войны. Правда, даже у попыток Боса двигаться в этом направлении были пределы. В Бенгалии на религиозные различия наслаивались социальные: основу крестьянства составляли мусульмане, а
Когда Бос вышел из тюрьмы, национальное движение в стране переживало спад. Административная система диархии не функционировала, похороненная партией Свараджья. Однако тактика свараджистов сработала лишь в краткосрочной перспективе, а в долгосрочной была контрпродуктивна.
И тут националистам помог сам Радж. Реформы 1919 г. установили правило, согласно которому конституционное устройство Индии должны были пересматривать каждые десять лет. В 1927 г. британское консервативное правительство назначило для этого комиссию из семи членов. Председателем комиссии министр по делам Индии (1924–1928) граф Биркенхед утвердил сэра Джона Саймона (1873–1954), заранее зная, как скверно тот относится к азиатам. Кроме будущего лейбористского премьер — министра (1945–1951) Клемента Эттли остальные члены комиссии были людьми невыдающимися: «Эта команда демонстрировала то, как Уайтхолл всегда обращался с Индией. Она могла быть жемчужиной короны и основой британского могущества, но в течение более ста лет отправляемые в Индию британские политики были за редкими исключениями посредственностями»[66].
Мало того что в комиссию Саймона не вошёл ни один индиец; она, похоже, отрицала само понятие Индии как нации, рассматривая эту страну как мозаику пререкающихся общин и группировок, примирить которые способен лишь парламент Британии. Применение к Индии той поры термина «нация» в самом деле спорно, но за определённым восприятием этой страны стояла определённая политическая воля. ИНК, Мусульманская лига и даже Национальная либеральная федерация Индии дружно бойкотировали комиссию Саймона, а в 1928 г. Конгресс учредил альтернативную комиссию во главе с Мотилалом Неру. Это была первая попытка индийцев самим выработать основы республиканской и федеральной структуры управления страной[67]. Пригласили в комиссию и Боса, которого на Калькуттской сессии ИНК того года впервые ввели в центральный исполнительный орган партии — Рабочий комитет. Неофициально этот орган называли Высшим командованием
Когда комиссия Саймона в феврале 1928 г. прибыла в Индию, Конгресс призвал к харталу. Бос активно участвовал в деятельности студенческих и молодёжных организаций, профсоюзов и зарождающегося женского движения. В 1928 г. в ходе крупной забастовки в Джамшедпуре он вёл от имени рабочих переговоры с администрацией ведущей металлургической фирмы Индии
Политическая турбулентность конца 1920‑х годов создала условия для новой сатьяграхи. Решительно настроенная часть национальных деятелей считала, что Конгресс должен этим воспользоваться. В мае 1928 г. Бос посетил Ганди и просил его объявить начало такой кампании. Однако тот предпочёл выжидать. Это было первое серьёзное разногласие между двумя лидерами. После встречи с Махатмой Бос решил проявить инициативу сам и объехал всю Индию, выступая с речами.
Бос стоял за такой вариант национализма, который не был бы узким или агрессивным, а внушал бы «дух служения» и проявлял бы в людях «созидательные способности». Индию видел независимой федеративной республикой. По взглядам на место религии в обществе Бос стоял за средний путь между секуляризмом Неру — младшего, который не принимал выражения религиозных различий, и Ганди, который стремился объединить конфессиональные общины в одном политическом движении. Бос подчёркивал три принципа, которыми должны руководствоваться разработчики будущей индийской конституции: народный суверенитет, равные права граждан и система объединённых электоратов в противоположность общинным избирательным куриям.
Когда комиссия Неру — старшего работала над проектом будущей конституции страны, Бос задал вопрос: зачем мусульманам своя курия, если в районах с мусульманским большинством они и без того могут легко выиграть выборы? Однако отчёт Мотилала Неру предусматривал резервирование для мусульман мест, правда, только в центре и тех провинциях, где они составляли меньшинство. Поэтому Мусульманская лига отчёт не одобрила. Её председатель и будущий основатель Пакистана Мухаммад Али Джинна (1876–1948) считал, что избирательная курия — лучшее средство защитить интересы индийских мусульман. Консенсус по общинной проблеме был утрачен.
На Калькуттской сессии ИНК декабря 1928‑го — января 1929 года Бос поддержал кандидатуру Мотилала Неру в председатели партии. Однако не мог смириться с мнением большинства его комиссии, согласно которому политической целью Индии объявлялся лишь статус доминиона — самоуправляющейся страны (с ответственным перед парламентом правительством) в рамках Британской империи. В августе 1928 г. Бос встретился с Джавахарлалом Неру и другими молодыми единомышленниками в североиндийском городе Лакхнау (Соединённые провинции), где они основали радикальную организацию — Лигу индийской независимости. Для националистов Индии требование независимости было поистине революционным.
В декабре 1928 г. Бос выступил на третьем Всеиндийском конгрессе молодёжи с критикой гандизма: «На нашей святой земле ашрамы не новые институты, а аскеты и йоги не новые явления; они занимали и будут занимать почётное место в обществе. Однако, если мы хотим создать новую Индию, одновременно свободную, счастливую и великую, мы должны следовать не за ними… В Индии нам нужна сегодня философия активизма»[69]. До этого, если не считать индийских коммунистов во главе с деятелем Коминтерна, тоже бенгальцем, Манабендранатхом Роем (1887–1954), никто не критиковал Ганди внутри Конгресса. Даже Джавахарлал Неру, призывая к социализму, избегал прямых нападок на Махатму. Бос был первым, кто бросил ему вызов открыто.
На начавшейся спустя два дня Калькуттской сессии Конгресс обсуждал отчёт Мотилала Неру и рекомендацию им статуса доминиона. Для обозначения этого статуса индийцы и употребляли санскритский термин
Самого Боса во многом радикализовала позиция членов Бенгальского провинциального комитета ИНК, председателем которого он был. Он предупреждал, что не за горами ещё одна мировая война, поэтому индийцам тем более необходимо объявить своей целью независимость. Однако Ганди прочно контролировал Конгресс и придерживался старой тактики: кто не со мной, тот против меня. Члены партии знали, что без Махатмы массового движения не будет, поэтому поправку Боса о немедленном требовании независимости отклонили.
С Калькуттской сессии 1928 г. началось противоборство двух новых сил внутри ИНК. Если в 1920‑е гг. главная борьба в партии шла между противниками перемен (гандистами) и свараджистами, то в 1930‑е — между правым и левым крыльями Конгресса.
Бос продолжал ездить по Индии, готовя молодёжь к активным действиям. На митингах говорил о необходимости социальной реконструкции, о сотрудничестве классов ради достижения свободы. Свои экономические взгляды Бос разработал ещё не полностью, но остальных индийских политиков опередил уже далеко: никто из них, кроме Джавахарлала Неру и горстки коммунистов, не был готов идти дальше взглядов Ганди. Вообще Бос «никогда не умел прогибаться под давлением или угрозами. Его стихией было плавание не в штиль, а в шторм, борьба и преодоление страданий»[70]. Популярность Боса перерастала рамки родной Бенгалии. Поездки по стране подтвердили его формирующийся статус общеиндийского лидера. Стиль у него был свой. Если Ганди порой вёл себя загадочно, а Неру бывал холодноват, Боса отличали прямота, чёткость и практичность.
Сначала, в октябре 1929 г., вице — король (1926–1931) лорд Ирвин (позднее граф Галифакс и министр иностранных дел Британии в ходе Мюнхенского сговора 1938 г.) заверил: конечной целью конституционного развития Индии мыслится статус доминиона, а после публикации отчёта комиссии Саймона в Лондоне состоится конференция «круглого стола» — обсудить её выводы. Умеренные политики, включая Ганди, Мотилала Неру и гуджаратца Валлабхбхаи Пателя (1875–1950), издали манифест с благодарностью вице — королю и с обещанием помочь в разработке конституции; к ним присоединился Джавахарлал, кандидатуру которого Ганди выдвинул в председатели Лахорской сессии ИНК 1929 г.
Однако, когда перед сессией Ганди встретился с Ирвином лично, вице — король неожиданно не смог дать ему гарантий о предоставлении статуса доминиона. В условиях радикализации части Конгресса это ставило вопрос о правильности курса самого Ганди, и он сыграл на опережение. На сессии Махатма вдруг сам предложил резолюцию с требованием полной независимости. Одним из главных соображений Ганди было умиротворить всё более беспокойную молодёжь. Неслучайно после предыдущей, Калькуттской, сессии ИНК 1928 г. правительство Индии в отчёте о ситуации в стране встревожено отметило «тенденцию политических и коммунистических революционеров к союзу» и предсказало, что «определять будущую политику, похоже, почти всецело станет молодёжь, особенно пандит Джавахарлал Неру и бабу Субхас Чандра Бос»[71]. Так выдвинутое Босом политическое требование наконец пробило себе дорогу.
Однако на Лахорской сессии Бос пошёл ещё дальше. Он предложил резолюцию, согласно которой Конгресс, следуя примеру ирландской «Шинн фейн», уже объявлял создание параллельного правительства при опоре на рабочих, крестьян и молодёжные организации. Столь смелую резолюцию большинство делегатов, конечно, не поддержало, но Бос был рад, что Конгресс впервые объявил Индию страной под чужеземной оккупацией. Этот эпизод показал, что Бос опередил Неру — младшего в их совместной программе радикализации партии[72]. А в конце 1929 г. Боса избрали председателем Всеиндийского конгресса профсоюзов. Здесь он тоже проводил свою линию, хотя старался взять средний курс между реформистской программой правого крыла ИНК и коммунистами, которые находились под влиянием Коминтерна.
26 января 1930 г. Конгресс вызывающе объявил Днём независимости Индии. (С 1950 г. отмечается как День Республики.) Однако Бос отпраздновать его не смог. Власти решили, что пришло время наказать его за публичные выступления. По возвращении из Лахора в Калькутту его вновь арестовали и приговорили к году тюрьмы по обвинению в подстрекательстве к мятежу и участии в незаконном шествии.
Из заключения Бос наблюдал за подъёмом новой сатьяграхи. Она наконец началась в марте 1930 г., и её первым эпизодом стал знаменитый «соляной поход» Ганди к берегу Аравийского моря в его родном Гуджарате. Шествие сотен конгрессистов было предпринято с целью демонстративно выпаривать соль из морской воды, чтобы символически нарушить монополию колониального государства на добычу и продажу соли. Сатьяграха несколько потрепала британцам нервы. К этому времени их репрессивные меры начали отвращать от них даже наиболее лояльных сторонников. Так, отец Боса Джанакинатх в 1930 г. в знак протеста отказался от пожалованного ему ранее официального титула
Такие жесты оказывались плоховатым диагнозом для Британской империи. По мнению чиновника Индийской гражданской службы и либерального историка сэра Пендерела Муна (1905–1987), именно в это время, на рубеже 1920–1930‑х годов, Британии уже следовало «отпустить» Индию, избавив её и себя от многих грядущих тягот[73]. Конечно, современная Индия — в огромной степени продукт колониализма, и, если составлять некий «балансовый отчёт» Британской империи (как делает, к примеру, известный британский историк и медиаинтеллектуал Нил Фергюсон[74]), ещё неизвестно, что перевесит — минусы или плюсы. Другое дело, что в межвоенный период у метрополии едва ли оставалось моральное право властвовать в Индии в условиях растущего недовольства многих групп населения.
Ещё находясь в тюрьме, Бос был избран мэром Калькутты, легко обойдя действующего мэра Сенгупту. В сентябре 1930 г. Боса освободили, и он принял присягу. Правда, возможности его на этом посту были ограничены. Впрочем, и мэром Бос прослужил недолго, так как в День независимости (26 января) следующего, 1931‑го, года опять был арестован, когда мирная демонстрация, которую он возглавлял, подверглась атаке конной полиции. Власти осознали угрозу, исходящую от Боса как от радикального лидера, и на полгода вновь упрятали его за решётку.
5 марта 1931 г. Ганди подписал с вице — королём лордом Ирвином Делийский пакт: Конгресс прекращал сатьяграху и соглашался участвовать в конференции «круглого стола» в Лондоне, а британцы в обмен снимали запрет, наложенный на его деятельность. Боса поступок Ганди неприятно удивил, так же как волюнтаристское прекращение сатьяграхи в 1922 г. По мнению Боса, Махатма уступил давлению своих запаниковавших спонсоров из среды крупного капитала, таких как семья Бирла, и крепнущего правого крыла ИНК.
Сессия Конгресса в Карачи в марте 1931 г. была омрачена казнью панджабского революционера — социалиста Бхагата Сингха (1907–1931) и двух его товарищей. Они убили британского сержанта полиции в отместку за смерть конгрессистского деятеля Лалы Ладжпата Рая: в 1928 г. при разгоне полицией мирного протеста против визита комиссии Саймона в Лахор Рай получил несколько ударов
Под влиянием Бхагата Сингха была создана Индийская организация молодёжи, и, когда Бос вышел из тюрьмы, его пригласили председательствовать на её второй ежегодной сессии. Среди членов этого радикального общества Бос чувствовал себя свободнее, чем среди лидеров Конгресса. В речи на сессии заявил, что основу коллективной жизни индийцев должны составлять справедливость, равенство, свобода, дисциплина и любовь. По мнению Боса, большевизм преподал человечеству «много полезных уроков», но Индия нуждается в «новой форме или типе социализма», чтобы не подражать слепо какому — то другому народу[76].
В очередной раз посетив Ганди в Бомбее, Бос удивился ещё более неприятно, узнав, что тот отказался от требования расследовать жестокости полиции при подавлении сатьяграхи. Однако ничего не мог сделать, так как Ганди давно имел непререкаемый авторитет, а недавно подписал на равных соглашение с самим вице — королём. На сессии ИНК в Карачи стало очевидно, что Делийский пакт изрядно упрочил положение Махатмы. Как удовлетворённо отметил лорд Ирвин, «оппозиция Субхаса совершенно рухнула»[77].
Когда в сентябре 1931 г. Ганди прибыл в Лондон на вторую конференцию «круглого стола», Бос встревожился, что представлять Конгресс тот поехал в одиночку. По мнению Боса, ИНК допускал грубую тактическую ошибку: Махатме было трудно удерживать дискуссию на общеиндийских вопросах, а британцы как раз старались «растворить» их в проблематике разных групп интересов. Бос предпочёл бы полноценную делегацию и переговоры о независимости. На его взгляд, бесплодные месяцы переговоров в Лондоне притупили вкус Конгресса к массовым действиям и дали правительству передышку для новых репрессий. Впрочем, британский истеблишмент не следует воспринимать как монолитную силу, нацеленную только на репрессии: наряду с консерваторами существовали либералы, понимавшие, что Индии необходимы дозированные политические уступки. Пока руководство ИНК пыталось усмирить массы, которые требовали решительных действий против властей, последние, в свою очередь, пытались сдержать натиск консервативной части правящих кругов метрополии, которые требовали не менее решительных действий против индийцев[78].
В декабре 1931 г. Ганди вернулся из Лондона в Бомбей. Бос опять съездил к нему и имел с ним беседу. Объяснял Махатме, что от разговоров молодёжь устала. Когда новый вице — король (1931–1936) маркиз Уиллингдон отказался принять Ганди кроме как на неприемлемых для того условиях, Бос убедил Махатму объявить Делийский пакт с Ирвином расторгнутым. Руководство Конгресса заявило, что возобновляет кампанию ненасильственного несотрудничества. На обратном пути в Калькутту Бос был арестован за попытку расследовать события в Дакке (Дхаке), где после выстрелов в окружного магистрата полиция творила произвол. Тогда же в тюрьму впервые попал Сарат. Оставив юридическую практику в знак солидарности с гандистским движением, он заплатил за свою гражданскую позицию четырьмя годами тюрьмы.
Находясь в очередной раз в заключении, Бос читал французского философа А. Бергсона (1859–1941), биографии В. И. Ленина (1870–1924) и Л. Д. Троцкого (1879–1940), мемуары А. И. Герцена (1812–1870). Его переводили из тюрьмы в тюрьму всё дальше от Бенгалии. Узник жаловался на боли в животе, ко времени перевода в Мадрасскую тюрьму потерял 37 кг и мог принимать лишь жидкую пищу[79]. Учитывая это, власти разрешили ему отправиться за свой счёт на лечение в Европу. До этого Субхас, будучи профессиональным политиком, зависел в финансовом отношении от Сарата; теперь, поскольку брат сам находился в тюрьме, содержание семьи Сарата в Калькутте и расходы Субхаса в Европе взяли на себя другие родственники и друзья.
В феврале 1933 г. на борту итальянского судна, отплывавшего из Бомбея, Боса освободили.
5. Годы в Европе (1933–1936)
В марте 1933 г. Бос прибыл в Вену и прошёл обследование в санатории доктора Фюрта. Вскоре его здоровье пошло на поправку. Бос давно считал, что индийские националисты пренебрегают международной дипломатией, и сетовал, что слишком мало представителей индийской молодёжи имеют опыт общения с зарубежными странами, кроме Британии и США, поэтому привыкли смотреть на мировые события глазами англосаксов[80]. Три года Бос неустанно разъезжал из Вены по Европе: учреждал ассоциации дружбы Индии с европейскими странами, встречался с политическими деятелями в поисках поддержки делу индийской независимости, популяризировал свои взгляды в СМИ. Подчёркивал необходимость пропаганды, признавая, что индийцы научились этому искусству у британцев[81].
В эти годы Бос поднялся ещё на одну ступень: вырос из радикального общенационального лидера в международного государственного деятеля. Индию он называл полупробуждённой нацией, которой должен помочь достичь независимости. Признавался, что чувствует себя на этом пути одиноким, но был уверен: и один в поле воин. В венском санатории Бос нашёл единомышленника в лице соучредителя партии свараджистов Виттхалбхаи Пателя (1873–1933), старшего брата одного из лидеров правого крыла ИНК, преданного гандиста Валлабхбхаи Пателя. Виттхалбхаи успел побывать председателем Центрального законодательного собрания в Дели, а в Вене лечился по возвращении из США. Когда Ганди в мае 1933 г. в очередной раз приостановил сатьяграху, Бос и Патель — старший были разочарованы и отправили в Индию совместный манифест с призывом вверить руководство освободительным движением другим силам. Они писали: «Мы определённо считаем, что Ганди как политический лидер провалился. Поэтому пришло время радикальной реорганизации Конгресса на основе нового принципа и новым способом»[82]. Характеризуя гандистское движение как реформистское, Бос пытался сбить возникший вокруг его лидера ореол святости[83]. У Боса и самого были к Ганди вопросы, а критическое отношение к Махатме авторитетного для него Даса лишь укрепило у него отсутствие пиетета. В 1924 г. Дас ставил даже такой вопрос: «Как нам избавиться от Ганди и вернуть народ на путь захвата власти, что сейчас вполне в наших силах?»[84].
В мае 1933 г. Бос получил приглашение председательствовать на третьей Индийской политической конференции в Лондоне. В министерстве по делам Индии задёргались. За всё более частыми политическими заявлениями Боса там следили с тревогой. Не случайно в течение всего пребывания в континентальной Европе он находился под наблюдением тайных агентов Индийской политической разведки — британской спецслужбы, задачей которой было выявлять опасных для Раджа националистов среди индийской диаспоры в Европе и США. Теперь британцы беспокоились, что, если Бос объявится в Лондоне, ему удастся объединить индийскую общину метрополии, в среде которой шли склоки. При этом британцы уже тогда пускали в свою столицу Джавахарлала Неру. Это показывает, насколько по — разному они воспринимали двух лидеров индийского национализма. Впрочем, за Неру в его приезды в Британию спецслужбы тоже следили; так, контразведка МИ-5 (Служба безопасности) перехватывала его почту и слушала телефонные разговоры[85].
Однако, к счастью для властей, Бос неверно думал, будто для въезда в Британию ему требуется специальное разрешение. Поэтому просто отправил в Лондон текст своей заочной речи на конференции, где выразил двойственное отношение к гандистской сатьяграхе. Речь была программной, так как в ней сжато выразились политические взгляды автора, и стала известна как «Лондонский тезис».
Докладчик серьёзно раскритиковал Ганди за то, что тот опять внезапно прервал сатьяграху: «Сегодня наше положение подобно положению армии, которая внезапно безоговорочно капитулировала перед врагом в разгар затяжной и напряжённой кампании. Причём капитуляция произошла не потому, что этого потребовала нация… не потому, что оказались перерезаны пути снабжения, а потому, что либо главнокомандующего истощили его неоднократные голодовки, либо его ум и суждения оказались затуманены по субъективным причинам, понять которые внешний наблюдатель не в силах»[86]. Подверг Бос критике и Делийский пакт 1931 г. за отсутствие обязательств Британии предоставить сварадж и освободить ряд категорий политических заключённых. Настаивал, что «основы компромисса между Индией и Великобританией не существует», за последнее десятилетие индийский народ политически пробудился, а «моральная основа британского правления разрушена, и сегодня оно зиждется на обнажённом мече и ни на чём ином»[87]. Для успешной антиколониальной борьбы индийский политик подчеркнул важность «научного изучения взлёта и падения империй в других частях мира» и «истории освободительных движений в других странах»[88].
Ставя целью привести Индию к независимости, Бос был убеждён, что этой задачей ИНК ограничиться не должен: долг партии перед страной — вести её дальше, иначе «наступит период хаоса и в Индии могут повториться инциденты, подобные таковым французской революции XVIII в.»[89]. Однако не был уверен, что Конгрессу всё это по силам, поэтому высказался за создание партии нового типа — «партии полных решимости мужчин и женщин, которые возьмут на себя задачу вызволить Индию, каких бы страданий и жертв им это ни стоило»[90]. Задачу новой партии видел двухступенчатой: привести Индию к свободе, а затем «выполнить всю программу послевоенного социально — экономического восстановления»[91]. Назвать эту «централизованную и хорошо дисциплинированную всеиндийскую партию»[92] Бос предложил «Самьявади сангх», что обычно переводят как «Социалистический союз».
Если для Ганди социальным идеалом было общество
Санскритское слово
Отвергая британскую власть над Индией, Бос вместе с тем призывал учиться социальным и технологическим нововведениям Европы. В частности, на него оказала большое впечатление практика муниципального социализма в Вене, где он встретился с бургомистром (1923–1934) Карлом Зейцем. Интересовался и опытом Чехословакии с Польшей. Изучал то, каким образом во время Первой мировой войны с помощью России был сформирован Чехословацкий корпус с целью освободить чешские и словацкие земли от австро — венгерского господства, а также то, как Польский легион извлёк выгоду из действий Японии для борьбы с Россией. В годы Второй мировой войны Бос будет приводить пример этих слабых восточноевропейских стран, которые искали помощи у более сильных для завоевания своей независимости. Побывав в Праге, имел конструктивную беседу с министром иностранных дел Чехословакии (1918–1935) Эдвардом Бенешем.
А вот визит в Германию в июле 1933 г. Боса разочаровал. Привыкший брать быка за рога, Бос уже в первый приезд в эту страну попытался добиться встречи с её новым рейхсканцлером. Однако, несмотря на непростые англо — германские отношения, ожидать поддержки от Гитлера было нереалистично. Тот считал британцев людьми высшей расы наряду с немцами и верил в возможность сотрудничества с ними ради господства над миром. Индийское национальное движение Гитлер презирал. Ещё в 1923 г., после занятия французами Рура, он издевался над тем, что правительство Веймарской республики призвало население этой области оказать оккупантам пассивное сопротивление по примеру Ганди[95].
Встретиться с Гитлером Босу не удалось, пришлось довольствоваться беседой с бургомистром Берлина и рядом чиновников МИДа. Кроме германской столицы Бос посетил Мюнхен — для встречи с известным геополитиком Карлом Хаусхофером (1869–1946). Тот анализировал мировую борьбу с точки зрения германской теллурократии (сухопутной державы), иными словами, во враждебном «владычице морей» ключе. Это не могло не привлечь к нему внимания Боса.
В сентябре 1933 г. Бос выступил с речью об Индии в Женеве под эгидой Международного комитета по Индии Лиги Наций. Однако скоро ему стало ясно, что заправляют в Лиге две крупнейшие колониальные державы Британия и Франция, поэтому возлагать надежды на эту организацию бесполезно[96]. А в октябре скончался его друг и политический союзник Виттхалбхаи Патель. Во многом благодаря беседам с Пателем — старшим Бос и пришёл к выводу, что Индия никогда не завоюет свободы без иностранной помощи[97].
Находясь в Ницце, Бос получил приглашение в Рим на первый Конгресс азиатских студентов, назначенный на декабрь 1933 г. Как и в случае с Райхом, решение Боса ехать в Италию было продиктовано прагматизмом: Италия была региональной державой, к тому же имела конфликт геополитических интересов с Британией. Кроме того, бенгальским националистам импонировали деятели итальянской истории Джузеппе Мадзини (1805–1872), Джузеппе Гарибальди (1807–1882) и граф Камилло ди Кавур (1810–1861). Сама Италия, организуя такой конгресс, рассчитывала на него как на инструмент, который сегодня вслед за американским политологом Джозефом Наем (род. 1937) принято называть «мягкой силой».
На открытии конгресса выступил премьер — министр Италии (1922–1943) Бенито Муссолини, и Босу понравилось упоминание в его речи дружеских отношений и сотрудничества древнего Рима со странами Азии. Индийский гость отметил: «Речь была хороша — что бы мы ни думали об ораторе»[98]. Это замечание передаёт суть отношения Боса к режимам, у которых в годы Второй мировой войны он будет искать помощи. Бос в целом не симпатизировал итальянскому фашизму как социально — политическому устройству, но видел в нём потенциального союзника индийского национализма в борьбе с мощным врагом, от которого никак не удавалось избавиться своими силами. 6 января 1934 г. Муссолини принял Боса лично, а всего в 1930‑е гт. таких встреч будет пять. Впрочем, Ганди, возвращаясь в декабре 1931 г. через Италию с конференции «круглого стола», тоже встретился с дуче, а также посетил лагерь фашистской молодёжной организации «Балилла».
Гостеприимство Италии в отношении Боса было одной из причин, по которым австрийские правительства Э. Дольфуса (1932–1934) и К. фон Шушнига (1934–1938) не препятствовали его деятельности, несмотря на острый интерес к ней британской разведки. Италия была в ту пору важнейшим политическим партнёром Австрии на международной арене[99]. В 1934 г. Бос совершил из Вены ещё одну масштабную поездку, посетив Германию, Италию, Чехословакию, Венгрию, Румынию, Турцию, Болгарию и Югославию. Во второй приезд в Германию столкнулся с расизмом лично: в Мюнхене школьники на улице обозвали его черномазым. На этот раз Босу удалось встретиться с главным нацистским идеологом Альфредом Розенбергом (1893–1946), но беседа его удручила. Розенберг был убеждён, что с «нордической и немецкой точки зрения» британское владычество в Индии следует поддерживать[100]. Бос написал в индийскую газету возмущённую статью о расистских воззрениях Розенберга и представил МИДу Германии меморандум с жалобами на состояние индо — германских отношений.
Бос недаром посетил Турцию: очень уважал основателя Турецкой Республики и её первого президента (1923–1938) Мустафу Кемаля Ататюрка. Вот был лидер, который сумел защитить свою страну от интервентов и весьма содействовать её модернизации. Под влиянием кемалистских реформ Бос даже решил добиваться перевода индийских языков на латинский алфавит. Получил удовольствие и от поездки в Югославию, хотя британский посол в этой стране помешал местной прессе напечатать интервью с ним[101].
В июне 1934 г. Бос вернулся в Вену и сел писать книгу «Индийская борьба, 1920–1934 гг.». Во введении дал краткий очерк истории Индии и подчеркнул: лишь при британском правлении она почувствовала, что её завоевали, — до того отличались британцы от индийцев и до того потребительски к ним относились. Автор подробно проследил ход борьбы ИНК и других политических партий за самоуправление страны, подъём Ганди к власти в Конгрессе и его деятельность. Особое место отвёл взглядам и действиям тех сил, которые не следовали за Ганди, а воспринимали его учение критически. Подверг его критике и сам Бос, называя Диктатором[102]. В частности, сетовал, что со смертью Даса, Налы Ладжпата Рая и Мотилала Неру «весь разум Конгресса отдан в заклад одному человеку, и те, кто осмеливается мыслить свободно и говорить открыто, воспринимаются Махатмой и его учениками как еретики и подвергаются соответствующему обращению»[103].
Автор книги описал деятельность свараджистов во главе Калькуттской корпорации, удовлетворённо отметив, что «народ впервые стал смотреть на муниципалитет как на свой собственный институт»[104]. Описал и поведение свараджистов в законодательных советах ряда провинций, не без гордости привёл мнение калькуттской газеты
Также в «Индийской борьбе» изложены британские предложения реформировать управление Индией по итогам конференций «круглого стола» и острая критика этих предложений за сохранение старой системы в завуалированном виде. Бос был убеждён, что британцам не удастся и дальше душить индийский национализм и сводить проблемы страны к тематике межобщинных отношений, так как среди мусульман, неприкасаемых и индийских христиан уже много сторонников ИНК. О своей роли в политике автор упомянул весьма скромно.
В конце книги Бос допустил высказывание, которое ему потом долго припоминали. Отметив, что многие в Европе интересуются тем, какое будущее в Индии у коммунизма, автор покритиковал своего коллегу Джавахарлала Неру. В 1933 г. тот заявил прессе, что мир стоит перед выбором «коммунизм или фашизм», среднего пути между ними нет и он выбирает коммунизм. Бос, механически применив диалектику Гегеля, настаивал: «Выраженное здесь мнение совершенно неверно… следующая стадия мировой истории произведёт синтез коммунизма и фашизма. И будет ли удивительным, если осуществлён этот синтез будет в Индии?»[110]. Основу для такого синтеза автор книги усмотрел в том, что обе идеологии стояли за верховенство государства над индивидом, власть одной партии, плановую индустриализацию. Бос даже поставил знак равенства между таким синтезом и своим общественным идеалом самьявад. Спустя годы эти несколько добрых слов о фашизме сильно подставят Боса под огонь критики. Привлекал его в этой идеологии чисто организационный момент — акцент на дисциплине и целеустремлённости членов движения, которых, по его мнению, так недоставало объединениям индийских националистов. Переоценивать симпатии Боса к фашизму не стоит.
В поисках машинистки для диктовки Бос в июне 1934 г. познакомился с австрийкой Эмили Шенкль (1910–1996), которая позднее станет его женой. Она принадлежала к католической семье из низшей части среднего слоя, знала английский, умела стенографировать и печатать.
В ноябре 1934 г., едва закончив рукопись книги, Бос получил телеграмму о тяжёлой болезни отца и отбыл в Индию, на этот раз самолётом. В живых отца уже не застал, а когда самолёт приземлился, его сразу окружила полиция, и Боса поместили под домашний арест, как и Сарата. Всё же семь братьев беспрепятственно провели
Тогда же, в январе 1935 г., в Лондоне вышла «Индийская борьба». В Британии книгу раскупали, но ввозить её в Индию колониальные власти запретили. Министр по делам Индии (1931–1935) сэр Сэмюэл Хор заявил в парламенте, что книга поощряет методы терроризма и прямых действий. Это было передёргивание, так как автор, напротив, предложил способы свернуть революционеров с террористического пути на мирный. Бос писал: «Возможно ли в нынешних обстоятельствах прийти к пониманию с революционерами? Да, возможно, при условии что подход — верный, а намерения в самом деле искренние… Во — первых, правительство должно действительно быть в состоянии либеральной политикой показать, что индийцы могут обрести политические права, не прибегая к насилию… Во — вторых, правительство должно озаботиться, чтобы те, кто должен отказаться от революционных методов, получили другие возможности служить своей стране — мирным и конструктивным путём»[111].
Несмотря на враждебность властей, «Индийская борьба» получила положительные рецензии в британской прессе и высокую оценку в литературных и политических кругах континентальной Европы. Ромен Роллан нашёл книгу столь интересной, что заказал второй экземпляр — для жены и сестры. Кстати, в апреле 1935 г. Бос встретился с ним у него дома в Вильнёве (Швейцария). В том же месяце перенёс в Вене операцию.
Затем Бос собрался ещё в одну масштабную поездку по Европе. В числе прочих стран намеревался посетить и СССР. Контакты со Страной Советов Бос завязал ещё в 1933 г., когда тамильский коммунист Арадил Кандетх Нараянан Намбийяр (1896–1986) свёл его с представителями ТАСС в Берлине. Намбийяр был выпускником Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) в Москве, а в германской столице руководил Индийским информационным бюро, которое четырьмя годами ранее создал Неру. Правда, в том же 1933 г. гестапо совершило налёт на помещение бюро, Намбийяра арестовали и выслали из страны. Он перебрался в Прагу, где помог Босу наладить индо — чехословацкие связи.
Однако в советской визе Босу неожиданно отказали. Он объяснил это сближением СССР с Британией и сетовал, что такое решение навредит репутации Страны Советов в Индии. Что касается отношения Боса к общественным преобразованиям в СССР, то если Неру их приветствовал, то Бос в «Индийской борьбе» позволил себе покритиковать коммунизм. Так, он выделил несколько причин, по которым «Индия не станет новым изданием Советской России», в том числе отсутствие у коммунизма симпатии к националистическим движениям (с учётом тогдашнего курса Коминтерна это было верно), антирелигиозность коммунизма и материалистическое толкование им истории[112]. Возможно, эта критика и была истинным мотивом отказа в визе.
В марте 1935 г. Бос отозвался из Женевы на учреждение полугодом ранее в Индии Конгресс — социалистической партии — левой партии внутри ИНК. Её генеральным секретарём стал политик из Бихара Джаяпракаш Нараян (1902–1979), который войдёт в историю прежде всего как лидер оппозиции премьер — министру (1966–1977) Индире Ганди во время введённого ею чрезвычайного положения 1975–1977 гг. Новая партия стояла за всеобщее избирательное право, аграрную реформу, национализацию промышленности. Бос приветствовал создание этой партии как ещё один мятеж против косности ИНК, проведя параллель с созданием в 1923 г. партии Свараджья. Вместе с тем считал ошибочным её ориентацию на фабианский социализм Англии и на идею созвать учредительное собрание. Бос высказался за более радикальное решение — однопартийное правление, приведя в пример СССР, Италию, Германию, а всего более кемалистскую Турцию.
В последнее турне по Европе Бос отправился в январе 1936 г., рассчитывая вернуться в Индию к сессии ИНК в Лакхнау. В Праге вновь имел беседу с Бенешем, уже президентом (1935–1938). В третий раз побывав в Берлине, Бос назвал Германию «теперь весьма пробританской». Чувствовал и расистскую составляющую нацистской идеологии. В марте 1936 г. сокрушённо писал генеральному секретарю Индийского института в Мюнхене Францу Тирфельдеру (1896–1963): «Впервые посещая Германию в 1933 г., я питал надежды, что новая немецкая нация, которая поднялась к осознанию своей силы и самоуважению, инстинктивно будет чувствовать глубокую симпатию к другим народам, борющимся в том же направлении. Сегодня я сожалею, что в Индию мне приходится возвращаться с убеждением, что новый национализм в Германии не только узкий и корыстный, но и высокомерный. Недавняя речь господина Гитлера в Мюнхене передаёт суть нацистской философии»[113]. После этой речи, в которой фюрер заявил, что белая раса призвана править цветными народами, Бос отправил в индийскую прессу призыв бойкотировать немецкие товары. Речь Гитлера в самом деле вызвала в Индии взрыв возмущения, и немецкий консул в Бомбее К. Капп с трудом отговорил торговую палату города от резолюции о бойкоте[114].
Особое место в турне Боса занял визит в Ирландию. Общее с Индией колониальное прошлое этой страны обеспечило ему тёплый приём. «Для радикальных индийцев, особенно бенгальцев, Ирландия была страной волшебной. Она добилась невозможного — доказала, что даже могущественная Британская империя уязвима»[115]. «Отец независимости» Ирландии и председатель Исполнительного совета страны Имон де Валера (1882–1975) принял Боса на уровне высокого представителя дружественной страны. Встретился Бос и с рядом министров, с которыми обсуждал отмену крупного землевладения, роль частного и государственного предпринимательства в индустриализации и другие вопросы. Сведения о его визите в Ирландию занимали первые строчки новостей и в Ирландии, и в Индии. У ирландцев Бос искал совета, как бороться дальше.
Проведя три года в Европе, Бос сформировал собственное мнение о нацистском и фашистском режимах. В ноябре 1935 г. опубликовал в калькуттском ежемесячном журнале
В марте 1936 г. Бос собрался вернуться на родину, но от министра иностранных дел Британии (1935–1938) Энтони Идена получил предостережение: в таком случае его вернут в тюрьму. Проведя неделю со своей невестой Эмили Шенкль на австрийском горном курорте Бадгаштайн, Бос всё же отплыл в Индию. Парадоксальным образом, несмотря на длительные зарубежные поездки в 1930‑е гг., а позднее добровольный отрыв от Индии в годы Второй мировой, жизнь изгнанника не любил и рвался обратно на родину. Уже в египетском Порт — Саиде власти забрали у Боса паспорт и на время стоянки парохода приставили к нему полицейского, запретив сходить на берег[117].
Прибыв в апреле в Бомбей, Бос был вновь помещён в тюрьму. Негодование общественности власти проигнорировали. К 1936 г. Бос был уже настолько значимой фигурой, что вопрос о запрете ему возвращаться на родину обсуждался в Центральном законодательном собрании в Дели. Чтобы оказать на власти давление, Неру, избранный тогда председателем Конгресса, призвал страну провести 10 мая 1936 г. Всеиндийский день Субхаса. Даже это мероприятие не возымело действия, но заключённого хотя бы перевели в родную Бенгалию.
6. Заключительный этап политической деятельности в Индии (1936–1940)
Годы изгнания внесли большой вклад в развитие личности Боса и его лидерских качеств. Вместе с тем, как считают историки, его вынужденное отсутствие нанесло ущерб национальному движению, тем более что в 1932–1935 гг. из движения выпал и Сарат, которого посадили в тюрьму. Выйдя на свободу, он принял на себя руководство Бенгальским провинциальным комитетом ИНК: «Во время второго этапа гражданского неповиновения и революционных движений 1932–1934 гг. остро не хватало не только смелости взглядов братьев; ни у одного другого лидера не было великодушия и дальновидности, чтобы в эти критические годы прекратить ухудшение индуистско — мусульманских отношений»[118].
В 1935 г. британский парламент принял Акт об управлении Индией, который часто именуют её первой конституцией. Распространено мнение, что этот закон был одной из самых изощрённых попыток колониальной державы укрепить свою власть, создавая видимость обратного. Однако он в самом деле был уступкой национальному движению, так как распространил диархию уже на центральные органы власти, а в провинциях сделал следующий шаг: отныне провинциальные министры отвечали не перед губернаторами, а перед законодательными собраниями. Так до Индии, пусть пока на уровне провинций, наконец дошла система ответственного правительства, которую Британия впервые внедрила в 1848 г. в одной из своих канадских колоний — Новой Шотландии — и позднее распространила на все «белые» колонии. В соответствии с Актом об управлении Индией зимой 1936–1937 гг. в стране прошли выборы в провинциальные легислатуры. ИНК одержал внушительную победу и сформировал правительства в восьми из 11 провинций, в том числе в Бенгалии.
Бос, как и Конгресс в целом, категорически не принял федеральной части конституции 1935 г., поскольку она давала значительную автономию провинциям и непропорционально большое влияние князьям. Федеральная часть конституции исключала возможность сильного центрального правительства. В итоге из — за противодействия Конгресса в действие её так и не ввели.
Выступая против конституции, Бос стоял за свараджистскую тактику борьбы: пусть Конгресс участвует в выборах согласно новой политической схеме, а затем отвергнет эту схему. Недаром правительство опасалось, что, если Боса выпустить, он постарается парализовать систему управления в духе своего наставника Даса. Однако когда в Бенгалии возникла перспектива коалиционного правительства партии Кришок проджа (Крестьянская народная) и Мусульманской лиги при уходе ИНК во главе с Саратом в оппозицию, губернатор провинции (1932–1937) сэр Джон Эндерсон распорядился выпустить Боса. Это сделали в марте 1937 г. в больнице Медицинского колледжа в Калькутте, где его лечили. Вскоре Боса чествовали на собрании делегатов ассоциаций, затем он встретился с Ганди в Аллахабаде, по пути на горный курорт, куда ему пришлось поехать после очередной тюрьмы.
В сентябрьском номере журнала
В октябре 1937 г. Ганди, приехав в Калькутту, вопреки обыкновению остановился у Босов. Это стало началом кратковременного сближения Субхаса с Махатмой. Похоже, в Калькутте Ганди и решил, что преемником Неру на посту председателя ИНК на следующий год надо сделать Боса. Формально председатели Конгресса выбирались делегатами Всеиндийского комитета партии. Фактически же с 1920‑х годов их назначал лично Ганди. Судя о Босе по Неру, он, верно, решил, что пост председателя послужит средством приручить склонного к мятежу лидера. С Неру этот механизм сработал прекрасно. Тот побывал председателем в 1936 и 1937 гг., как раз когда левые были особенно беспокойны, поэтому не мог и не хотел защищать их интересы. Те, со своей стороны, не могли в полной мере критиковать ИНК — ведь возглавлял партию их человек: «Кроме того, Бос был теперь очень крупной публичной фигурой: его влияние на молодёжь равнялось влиянию Неру, если не превосходило его, а его репутация лидера левых националистов была нерушимой. Ганди тщательно следил за политическим ростом Боса и заметил усиление его влияния среди крестьянства»[122]. Бос, со своей стороны, тоже делал шаги навстречу Ганди и оказывал ему знаки почтения.
Чтобы поправить здоровье перед избранием на ответственную должность, Бос в ноябре 1937 г. улетел в Европу и провёл Рождество в Бадгаштайне с Эмили. Там написал свою автобиографию «Индийский паломник», которая осталась неоконченной[123]. 26 декабря пара поженилась — секретно, так как не хотела, чтобы что — то отвлекало Боса от общественно — политической деятельности. Брак был заключён в такой тайне, что о нём не узнала даже вездесущая Индийская политическая разведка.
Из Австрии Бос в январе 1938 г. наконец вновь посетил Британию. Правительство не стало препятствовать человеку, который вскоре должен был сделаться председателем ИНК. На встрече с соотечественниками он подчеркнул, что вопреки пропаганде Раджа, превозносившей конституцию 1935 г., индийский вопрос остаётся нерешённым. В ходе интервью с Босом известный левый интеллектуал полубенгалец — полушвед Раджани Пальме Датт (1896–1974)[124] просил его разъяснить похвалу фашизму и критику коммунизма в книге «Индийская борьба». Бос выразил убеждение, что Индия, завоевав свободу, должна «двигаться в сторону социализма», а своё выражение «синтез коммунизма и фашизма» признал неудачным. Оправдывался тем, что на момент написания книги (1934) фашизм ещё не стал на путь империализма, а многие индийские коммунисты ещё занимали антинациональные позиции и проявляли враждебность к ИНК[125]. В этом потеплении взглядов Боса на коммунизм отразилась резкая смена курса Коминтерна, причём уже вторая: если после II конгресса (1920) эта организация стояла за тактический союз компартий стран Азии и Африки с национальной буржуазией этих стран, то в 1928 г. такой курс был заклеймён как соглашательство (что отправило коммунистов в изоляцию), и лишь после VII конгресса 1935 г. Коминтерн вернулся к политике единого фронта. Правда, в преддверии мировой войны направлен он был не столько против колониализма, сколько против германского нацизма и японского милитаризма.
В январе 1938 г. ИНК избрал Боса председателем. За всю историю Конгресса он был лишь вторым председателем — бенгальцем (первым был Дас). Повидавшись с женой в аэропорту Вены, вернулся через Рим в Индию и вновь с головой ушёл в антиколониальную политику. В феврале 1938 г. в деревне Харипура в Гуджарате состоялась 51‑я сессия Конгресса. Приезд Боса в родную страну Ганди, который по национальности был гуджаратцем, называют символичным. Это была встреча двух поколений, двух течений национального движения и двух Индий — городской и аграрной. В Харипуру председателя торжественно привезли в колеснице, запряжённой 51 белым быком. Для Конгресса сессия 1938 г. была праздником: то была его первая ежегодная конференция с момента прихода к власти в провинциях. Именно после выборов 1937 г. в ИНК была создана новая, унитарная структура отношений между его главными региональными подразделениями — фактически готовая основа для управления страной после передачи власти индийцам[126]. Вид Ганди и Боса за беседой на пленарном заседании воодушевил миллионы индийцев. Как писал за 30 лет до этого Ауробиндо Гхош, на пути к справедливости и праведности благочестие святого следует дополнить мечом воина. Тандем Ганди — Бос многим казался именно таким сочетанием.
Ил. 2. Ганди, Бос и Патель на сессии ИНК в Харипуре (1938).
Между тем два лидера отличались разительно. Их разногласия не ограничивались методами антиколониальной борьбы. Если Ганди мечтал о Рамраджье — мифическом царстве благоденствия, которое было бы основано на самоуправляющихся и самодостаточных деревенских общинах, то Бос свободную Индию видел современной, промышленно развитой страной. Ближайшая цель тем не менее была у них общая — избавить Родину от британского владычества. Однако дело осложняли правые сподвижники Ганди в «Высшем командовании» Конгресса, провинциальные правительства ИНК и спонсоры партии из крупного бизнеса.
Председательскую речь 19 февраля Бос начал с того, что напомнил судьбу Римской, Османской и Австро — Венгерской империй, а также империй Маурьев, Гуптов и Моголов[127] в Индии. В связи с этим задал слушателям оптимистичный вопрос: «Может ли кто — нибудь перед лицом этих объективных фактов истории взять на себя смелость утверждать, что Британской империи уготована иная участь?»[128] Приведя слова Ленина о том, что реакция в Британии укреплялась и подпитывалась порабощением других народов, оратор заключил, что борцы за политическую свободу Индии и других стран империи борются и за экономическое освобождение британского народа[129]. Проанализировал сильные и слабые стороны империализма британцев и призвал их превратить империю в «федерацию свободных наций». Пройдясь по федеральной части акта 1935 г., резко выступил против права вице — короля контролировать 80 % федеральных расходов и призвал Конгресс «протянуть руку помощи нашим товарищам по борьбе в княжествах»[130].
Коснувшись проблем меньшинств (этнических, религиозных, социальных), новый председатель напомнил, что, согласно резолюции о фундаментальных правах, принятой Всеиндийским комитетом Конгресса в 1937 г., гражданин пользуется всеми правами и свободами, а это предполагает и защиту прав меньшинств[131]. Проблему мирного сосуществования конфессиональных общин пытался решить по — иному, нежели Неру: выступал не за жёсткое отделение религии от политики, а — по Дасу — за равное уважение ко всем общинам. Также в отличие от других лидеров Конгресса, включая Неру и Пателя, Бос стоял за значительную автономию меньшинств в делах управления и культуры. Рабочий комитет Конгресса он назвал не только «направляющим мозгом национальной армии борцов за свободу», но и «теневым кабинетом независимой Индии»; считал, что и действовать этот орган должен соответственно[132].
Сварадж, подчеркнул Бос, не конечная цель, а средство реконструкции Индии. В отличие от Ганди не считал, что Конгресс после достижения свободы должен сойти со сцены; напротив, в процессе национальной реконструкции отводил партии ключевую роль. Индию после независимости видел социалистическим государством, нацеленным на борьбу с бедностью, неграмотностью и болезнями. Искоренение бедности, по мнению Боса, требовало радикальной реформы землевладения и предоставления дешёвого сельского кредита. В области промышленной политики поддержал идею Планового комитета. Коснувшись старой проблемы единого языка для Индии, он, наступив на горло своей бенгальской идентичности, высказался за радикальное решение: хиндустани, причём на латинице. Будучи всего одним из двух (вместе с Неру) лидеров ИНК, которые всерьёз интересовались мировой политикой, Бос высказался за активность индийских националистов на международной арене и призвал «создавать в каждой стране ядро мужчин и женщин, которые будут чувствовать симпатии к Индии»[133]. Одним из методов на этом пути считал культурную дипломатию, т. е. «мягкую силу».
Речь Боса на сессии Конгресса в Харипуре была триумфом. Благодаря международной известности оратора получила она резонанс и за рубежом. Так, 7 марта 1938 г. он появился на обложке нью — йоркского журнала
После сессии новый председатель Конгресса взялся за воплощение своей повестки дня в жизнь. В мае 1938 г. собрал в Бомбее глав семи провинциальных правительств ИНК и обсудил с ними проблемы развития промышленности, энергетики и координации действий. В октябре организовал в Дели конференцию министров промышленности провинций с конгрессистскими правительствами. Отметил, что ресурсов у Индии не меньше, чем у США; имеется и пример того, как страна может быстро превратиться из аграрной в индустриальную, — Советский Союз[134].
В декабре 1938 г. Бос созвал в Бомбее первое заседание Национального планового комитета, причём возглавить его предложил Неру, чтобы заручиться его поддержкой. Первой задачей новой структуры Бос назвал содействие развитию «тех отраслей промышленности, которые обеспечивают успешное развитие других отраслей, — энергетики, металлургии, производства химикатов, машин и инструментов, а также производства средств сообщения, таких как железные дороги, телеграф, телефон и радио»[135]. Таким образом, именно Бос инициировал институциональное нововведение, которое легло в основу экономического развития Индии на десятилетия — интенсивного развития государственного сектора в промышленности, которое вошло в историю как «курс Неру». Плановый комитет был учреждён под влиянием успехов крупной промышленности в СССР и Германии, а также «нового курса» президента США (1933–1945) Ф. Д. Рузвельта с его вмешательством государства в экономику. В независимой Индии этот орган продолжал функционировать даже после отхода от «курса Неру» и либерализации экономики с 1980‑х гг., а упразднён был лишь в 2014 г.
Функционирование Конгресса удручало Боса: он был убеждён, что партия выродилась в бесхребетную электоральную машину и её членов заботит лишь сохранение своего места на следующий год. Что приносило ему удовлетворение, так это работа с людьми. В течение всего 1938 г. Бос ездил по Индии, где его приветствовали стотысячные, а иногда и миллионные толпы[136]. Впрочем, порой он, как человек на вершине огромной организации, остро чувствовал одиночество. Отдушиной служило общение с давним и самым близким другом Дилипом Кумаром Роем, который стал известным певцом и музыкантом. Ещё в 1928 г. Рой удалился в ашрам Ауробиндо Гхоша в Пондишери, но теперь временно проживал в Калькутте. Бос просил его не возвращаться в ашрам, так как нуждался в ком — то, кому можно облегчить душу. Рой, со своей стороны, звал друга с собой в ашрам, но тот отказывался уехать даже на короткое время, опасаясь потерять боевой дух. Бос писал: «Ничто не притягивает меня больше, чем полная приключений жизнь вдали от проторённого пути и в поисках Неведомого»[137].
Бос старался сотрудничать с Ганди и в важных вопросах заручиться поддержкой Рабочего комитета — своего «правительства». Несмотря на идеологические симпатии к социалистам, старался сохранять нейтралитет и равноудалённость от левого и правого крыльев партии. Иногда делал правым уступки, например поддержал законопроект, обеспечивший бомбейским фабрикантам помощь государства против забастовщиков[138]. Однако, хотя внешне отношения Боса с Ганди в этот период были хорошими, напряжённость в них присутствовала. Так, два политика не смогли договориться о правительстве Бенгалии. Ганди поддержал коалиционное правительство политика — мусульманина Абул Касема Фазл — ул — Хака (1873–1962), которое проводило далеко не светский курс и выступало против принципов ИНК.
Бос тщетно пытался убедить Ганди, что Конгресс необходимо привести к власти во всех провинциях: ведь это позволит ему выдвинуть британцам ультиматум покинуть страну. Кроме того, если Бос был убеждён, что трудности Британии — это шансы Индии, Ганди не считал, что Индии помогут международные события или что она вообще готова к борьбе.
Аргументация Боса в пользу коалиции индуистов и мусульман контрастировала с позицией Неру, который выступал против партнёрства с неконгрессистскими элементами. В долгосрочной перспективе прав оказался Бос. Если в 1937 г. Мусульманская лига была одной из второстепенных партий Бенгалии, то через десять лет, побывав у власти, сделалась наиболее важной в провинции. Это сыграло немалую роль в расколе Индии по религиозному признаку, кульминацией чего стал Раздел 1947 г.
Руководя Конгрессом, Бос не терял интереса к международным делам. В знак солидарности с Китаем против японской агрессии отправил гоминьдановскому правительству медицинскую миссию, поощрял поездки индийских деятелей культуры в Европу. Следя за происходившими там политическими и военными событиями, критиковал предательство Британией и Францией Чехословакии в Мюнхене.
В сентябре 1938 г. на сессии Всеиндийского комитета Конгресса в Дели разногласия между левым и правым крыльями партии обострились в вопросе о том, какую позицию следует занять в случае новой войны в Европе. Правые предложили допускающую двоякое толкование резолюцию, взывая к здравому смыслу британцев. Левые выдвинули поправку: «Бескомпромиссная борьба за освобождение Индии должна быть нашей основной политикой, и мы не должны повторить ошибку, которую допустил в прошлом Махатма Ганди»[139]. Последний пришёл в ярость и писал о желательности раскола партии, который должен её очистить.
Кризис наступил в конце 1938 г. «Кроме личностного фактора выдвинутая Босом политическая программа бескомпромиссного антиколониализма и социалистической реконструкции свободной Индии противопоставляла его Ганди и большинству коллег в Рабочем комитете. Возглавляемые Валлабхбхаи Пателем, они считали Боса слишком агрессивным и высокомерным. Он упорно отвергал федеральную часть акта 1935 г. целиком и был категорически против любого компромисса с британским Раджем. Поэтому правое крыло Конгресса бешено противилось его переизбранию председателем»[140]. На этом переизбрании в письмах к Ганди и Неру настаивал, в частности, Тагор, но Ганди пренебрёг мнением поэта.
Выборы председателя ИНК 1939 г. предоставили возможность померяться силой. Ганди было ясно, что методы приручения, которые сработали с Неру, в отношении Боса провалились. Возможно, против Боса Махатму настроили и подозрения в связях с немцами. В декабре 1938 г. Бос встретился в Бомбее с двумя нацистами, одним из которых был доктор Освальд Урхс — агент дочерней фирмы германского концерна «ИГ Фарбен» и руководитель отделения НСДАП в Индии. Бос объяснил немецким собеседникам причины враждебности индийской прессы к их стране и заявил, что режим Гитлера должен прекратить оскорблять индийцев. Под влиянием этой беседы Урхс в письмах на родину пытался добиться изменений в направленности пропаганды, чтобы подправить образ Германии в глазах индийцев[141]. Однако интереса там не проявили. А вот разведка Раджа не дремала, и власти, получив информацию о встрече Боса с нацистами, позаботились, чтобы она достигла ушей Ганди. Тот забеспокоился, что сподвижник вернулся на традиционный для бенгальцев путь заговора и революции.
Когда подошли выборы председателя ИНК, Бос вновь выдвинул свою кандидатуру. Патель в телеграмме Сарату заявил, что переизбрание Субхаса считают вредным для дела страны. С подачи Ганди Патель и ряд других членов Рабочего комитета выпустили заявление, где, по сути, утверждали: Бос идёт на выборы по причине своей амбициозности. Вопрос этот неоднозначен. С одной стороны, Бос часто описывал идеального национального лидера как человека бескорыстного. С другой — по свидетельству одного соратника, он выражал желание «остаться в истории»: поскольку Неру побывал председателем Конгресса дважды, Бос — возможно, по личным и политическим причинам — считал, что тоже должен быть избран на второй срок[142]. Вместе с тем, похоже, тоже искренне, настаивал, что ради общего дела в выборах обязательно должен участвовать левый кандидат, а другой сильной кандидатуры не видел (её и не было). Особенно Боса заботили появившиеся признаки компромисса правых конгрессистов с британцами по вопросу федерации.
Выборы председателя 1939 г. стали первыми альтернативными в истории ИНК. Прошли они 29 января. Бос победил, располагая поддержкой студенческих, рабочих и крестьянских делегатов Всеиндийского комитета Конгресса и набрав 1580 голосов против 1375 у ставленника Ганди Патгабхи Ситарамайи (1880–1959) из Андхры[143]. Это был первый успешный вызов авторитету Махатмы внутри ИНК за 20 лет его неоспоримого лидерства. Бос был настроен на сотрудничество с оппонентами ради общей цели, считая, что разногласия предвыборной борьбы можно предать забвению.
Однако Ганди вернулся к идее раскола партии. Через день после выборов он в привычной для него юродствующей манере заявил: «Поскольку именно я убедил доктора Патгабхи не снимать свою кандидатуру, поражение больше моё, чем его. Ия — ничто, если не представляю определённых принципов и политики. Поэтому для меня очевидно, что делегаты не одобряют принципов и политики, за которые я стою. Я рад этому поражению»[144]. Махатма призвал тех, «кому в Конгрессе неудобно» (т. е. всю массу своих сторонников), выйти из него — якобы ради большей эффективности деятельности партии. Ганди явно имел в виду, что одновременно для Боса и его оппонентов в руководстве Конгресса места нет.
«Ганди характерным для него образом объявил войну. Пока Бос праздновал победу, Ганди скрупулёзно готовился уничтожить его. Человек, который мог так искусно использовать ненасилие, намеревался теперь применить все свои политические навыки, чтобы справиться с этим самым серьёзным вызовом своей власти изнутри конгрессистской партии»[145]. Отрекаясь от власти в духе Ивана Грозного, удалившегося в Александрову слободу, Ганди делал вид, что умывает руки.
Правые пошли на обострение ситуации: по инициативе Пателя 12 членов Рабочего комитета подали в феврале в отставку. В комитете остались лишь Неру и Сарат Бос. Неру при этом сделал двусмысленное заявление, которое привело многих к мысли, что он заодно с Пателем. Вопрос встал ребром: кто сформирует новый Рабочий комитет — законно избранный председатель или Махатма, слово которого всегда было для партии законом?
В марте 1939 г. подошла сессия ИНК в Трипури (в Центральных провинциях, ныне штат Мадхья — Прадеш). Тут Боса постигла первая досадная неудача: он не смог присутствовать на заседании лично. Заболев накануне сессии лихорадкой, Бос вопреки совету врачей всё же проделал долгий путь из Калькутты в Трипури на поезде — но, приехав, так ослабел, что вообще слёг[146]. Правые пустили слух, будто болезнь притворная. Речь председателя за брата зачитал Сарат. Напомнив о сложившейся в партии непростой ситуации, Субхас начал речь с международных дел и лишь затем перешёл к индийским. Он подчеркнул значение Мюнхенского сговора сентября 1938 г. и отметил, что в континентальной Европе гегемония без единого выстрела перешла от Франции к Германии. «Так называемые демократические страны Франция и Великобритания присоединились к Италии и Германии в заговоре с целью выдавить сейчас Советскую Россию из европейской политики… Что Франция и Великобритания выиграли, пытаясь унизить Россию?»[147] — недоумевал Бос. Отметил и то, что в условиях международной напряжённости Британия стала чувствовать себя менее уверенно, что проявилось в её попытках замириться с арабской частью населения Палестины.
Бос понимал, что время работает на индийских националистов, и предсказал, что примерно через полгода в Европе вспыхнет новая война. Желая воспользоваться трудностями империи и подтолкнуть ход истории, предложил предъявить британцам ультиматум: если в течение шести месяцев те не предоставят Индии свободу, поднять новую волну гражданского неповиновения[148]. Однако правым в Конгрессе Бос виделся ещё более насущной угрозой, чем даже британцы. Один год его терпели, Бос в кресле[149] председателя партии второй год подряд — это было уж слишком. Между тем Ганди уехал за тысячу километров от Трипури, в свой родной Гуджарат, и объявил там трёхдневную голодовку из — за конфликта с
Поделиться книгой: