Помоги проекту - поделись книгой:
De Personae / О Личностях
Том II
А. И. Фурсов (сост.)
Предисловие
Второй том сборника «De Personae / О личностях» открывает монография К. А. Фурсова «Взлёт и падение Субхаса Чандры Боса». Она посвящена одной из наиболее противоречивых фигур истории Южной Азии первой половины XX в. Будучи левым лидером Индийского национального конгресса, этот политик из Бенгалии был самым бескомпромиссным антиколониальным деятелем такого масштаба. В годы Второй мировой войны бескомпромиссность толкнула Боса на союз с Германией и Японией, куда он бежал из — под ареста в Калькутте. Воспользовавшись их помощью, Бос попытался противопоставить Британской империи современную армию из индийцев. Державам «оси» он, в свою очередь, был нужен как символ поддержки Индией их войны с Британией. На фигуре Боса сфокусировались многие процессы мировой истории первой половины XX в. — антиколониальное движение, утрата Британией остатков легитимности в колониях, распространение в Азии идей социализма, попытка держав «оси» выстроить новый мировой порядок и распад колониальной системы.
В статье «Нацисты в Аргентине: мифы и реальность» Н. Н. Платошкин пытается разобраться в вопросе, действительно ли Гитлеру, Борману и Мюллеру и другим «бонзам» Третьего рейха удалось бежать в Латинскую Америку и скрыться то ли в Аргентине, то ли в Чили, то ли в Парагвае. Автор даёт отрицательный ответ на вопрос по поводу Гитлера, Бормана и Мюллера, приводя свои аргументы. Не вступая с ним в полемику, отмечу, что убедительные аргументы в пользу положительного ответа на поднятый автором статьи вопрос даёт ряд серьёзных исследователей, в частности весьма информированный П. Файан де Вильмаре (Неприкасаемый. Кто защищал Бормана и Гестапо — Мюллера после 1945 года. М.: РОССПЭН, 2014). В то же время Н. Н. Платошкин представляет широкую картину присутствия 20–30 тыс. бывших нацистов в Аргентине и их использования Западом в борьбе против СССР.
Работа А. В. Багаева «Британские агенты, легендарные и настоящие» логически продолжает тематику предыдущей работы автора — «Презумпция лжи». А. В. Багаев поставил задачу — разобраться, что такое «британский агент», оттолкнувшись от биографии Яна Флеминга — разведчика, представителя богатейшей семьи и автора 12 романов о Джеймсе Бонде. Исследование показало, что без анализа британского истеблишмента, британского правящего класса с его специфической организацией ответить на вопрос о британском агенте невозможно. Особенностью британских спецслужб является наличие ряда неформализованных структур, состоящих из представителей самых богатых и знатных семей и не получающих за свою службу зарплату. При этом они верно служат своему классу. Поэтому А. В. Багаев подробно описывает ряд британских семей с самого верха социальной пирамиды, с одной стороны, и британский (и даже шире — англо — американский) истеблишмент, с другой. Когда — то кто — то из советских вождей сказал, что настоящий коммунист должен быть хорошим чекистом. Британцы вполне могли бы сказать: настоящий представитель британского истеблишмента должен быть хорошим разведчиком — в этом и заключается суть того, что именуется «British agent».
Работа И. И. Смирнова «Римский клуб — отцы — основатели. Опыт криптобиографий». Формально у истоков Римского клуба — три персоны: Аурелио Печчеи, Александр Кинг и Джермен Гвишиани. Однако за каждым из них стояли определённые политические силы, а за двумя первыми ещё и закрытые наднациональные структуры. Автор рассматривает Римский клуб как форму межэлитного взаимодействия Запада и СССР, а потому кроме биографий создателей Римского клуба обращается к более широкому контексту, без и вне которого ни возникновение Римского клуба, ни логика межэлитного взаимодействия не будут понятны. Широкий контекст, о котором идёт речь, включает столь разные события и явления, как деятельность Кембриджской пятёрки и свержение Мосаддыка в Иране, закрытую наднациональную структуру «Круг» и берлинское восстание в июне 1953 г., борьбу не на жизнь, а на смерть в советском руководстве и структуру итальянской аристократии, швейцарские банки, Ротшильдов, Рокфеллеров и многое другое. Перед нами — живая картина мира как он есть и как он создаётся персонами Печчеи, Кинга и Гвишиани, а в ещё большей степени силами и структурами, стоящими за ними.
Работа известного британского специалиста по Ближнему Востоку П. Сила «Абу Нидаль: наёмник — убийца» (в реферативном изложении К. А. Фурсова) посвящена одному из самых известных террористов XX в. Абу Нидалю. Несмотря на его известность, книг о нём почти нет, работа П. Сила находится почти что в гордом одиночестве. Её плюсом является то, что биография Абу Нидаля становится средством показа политической борьбы на Ближнем Востоке во второй половине XX в.
Завершает сборник работа известного специалиста по истории Ватикана О. Н. Четвериковой «Политика Ватикана в период перехода и утверждения неолиберальной стратегии (середина 70‑х гг. XX — начало XXI в.). В центре работы — с одной стороны, высшие иерархи католической церкви, включая понтификов, с другой — различные структуры католической церкви, прежде всего «Опус Деи». Хорошо показана, во — первых, та роль, которую Ватикан в союзе с западными спецслужбами непосредственно сыграл в 1980‑е гг. в ослаблении, а затем и разрушении СССР; во — вторых, его роль в объединении Европы. При этом, как считает автор, католическая верхушка ревизует христианское учение о Церкви Христовой.
Символично, что наш сборник (том I) о тайных пружинах, субъектах и структурах истории начался христианской тематикой — статьёй о Маркионе и, в частности, о его критике иудаизации христианства — и завершается христианской же тематикой: тайным и явным в политике Ватикана, критическими размышлениями об экуменизме и других «фокусах» папства. Экуменизм в том виде, в котором его продавливают глобальные элиты, идёт, конечно же, в разрез с духом истинного христианства. Католический истеблишмент зашёл столь далеко, что устами антисоветчика и русофоба папы Павла II признал традицию ифа/вуду (ифа — в Нигерии, на Гаити — это вуду) частью католической религии, дав ей статус конфессии, т. е. практически уравняв с протестантизмом и православием. Так что вуду — католицизм из цикла романов А. Панова «Анклавы» — это не еретическая хрень, а реальность.
По принципу конструкции он полностью отвечает замыслам глобалистов — один мир, одна власть, одна религия. Однако из этого вряд ли что получится. Терминальный кризис позднего (финансиализированного) капитализма опрокидывается и на христианство, прежде всего западное, католико — протестантское, тянет его за собой. Похоже, этой религии и стоящей за ней финансово — политической спецслужбистской структуре, возникшими в последнюю треть существования античного мира, пережившими феодализм и капитализм (правда, постоянно меняясь — mutabor! — и утрачивая первоначальные суть и замысел), придётся столкнуться с серьёзными проблемами. Особенно в Европе, где будет нарастать давление ислама, а роль и значение христианства — падать.
Символично, что в 93‑м районе Парижа, в Сен — Дени, где находится базилика с прахом Карла Мартелла, остановившего в 732 г. в битве при Пуатье продвижение арабов, 30 % населения — мусульмане и только 15 % — католики, но при этом даже в частных католических школах 70 % — дети из мусульманских семей. Среди мусульман — школьников о важности религии в своей жизни говорят в два раза больше детей, чем среди белых французов. Трудно представить, как Ватикан будет решать эту проблему в условиях продолжения курса мультикультурализма, поощрения миграции и т. п. В этой ситуации экуменизм, похоже, представляется для папства спасительным кругом для сохранения — нет, не веры, а власти.
Заключая, остаётся повторить слова, сказанные в конце Предисловия к первому тому о том, что несмотря на все различия, у личностей, которым посвящён данный сборник, есть ряд общих черт. Кроме личностей здесь был рассмотрен и ряд организаций, структур: структуры сквозь призму личностей, личности с их биографиями — сквозь призму структур. А завершить я хочу фразой Б. Дизраэли, вынесенной А. В. Багаевым в качестве эпиграфа к его работе: «Забудьте историю, читайте лучше биографии, ведь только в них и отражена безо всяких мудростей настоящая жизнь». Жизнь личностей, персон, а потому — De Personae / О Личностях.
ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ СУБХАСА ЧАНДРЫ БОСА
К. А. Фурсов
Фурсов Кирилл Андреевич — кандидат
Введение
Субхас Чандра Бос (на его родном языке бенгали — Шубхаш Чондро Бошу)[1] — исключительно любопытная и неоднозначная фигура. Как справедливо выразился один из биографов Боса, его внучатый племянник, известный историк и член индийского парламента Сугата Бос (бенг. Сугото Бошу), жизнь двоюродного деда кажется ему «призмой, сквозь которую отразились все противоречивые силы мировой истории первой половины XX в.»[2]. Этот человек в 1930‑е гг. был одним из лидеров Индийского национального конгресса (ИНК), пожалуй, не менее влиятельным и популярным, чем сам Джавахарлал Неру, в отличие от большинства индийских националистов много поездил по Европе и хорошо разбирался в международных делах, стал единственным индийским политиком, который был избран председателем ИНК вопреки (!) воле Ганди. В годы Второй мировой войны Бос после драматичного побега из — под ареста в Калькутте пытался завоевать для Индии свободу, заключив союз с державами «оси» и действуя сначала в Германии, а затем в оккупированной японцами Юго — Восточной Азии, где выковал боеспособную армию из индийцев, противопоставив её военной машине Британской империи.
Среди индийских историков есть те, кто признаёт достоинства и достижения Боса, но сокрушается по поводу факта его сотрудничества с нацистским блоком. Однако для большинства индийцев Бос входит в пантеон важнейших политических деятелей страны, ну а в исторической памяти соотечественников — бенгальцев он фигура просто сакральная, равная великому поэту и писателю Рабиндранату Тагору (бенг. Робиндронатх Тхакур, 1861–1941). Разделённая ныне политически, Бенгалия — страна с древней и богатой историей и культурой, а язык бенгали стоит на седьмом месте в мире по числу носителей — около 300 млн. человек (русский — на восьмом). Бос популярен прежде всего в индийском штате Западная Бенгалия, хотя уважают его и в восточной части страны, т. е. в соседнем государстве Бангладеш. Популярность Боса очевидна, если хотя бы просто пройтись сегодня по улицам Калькутты (бенг. Колката) и взглянуть на висящие портреты Боса и воздвигнутые ему памятники. Есть даже более наглядные вещи. Как известно, международные аэропорты обычно называют в честь политических деятелей первой величины: аэропорт им. Имама Хомейни в Тегеране, Индиры Ганди в Дели, Сукарно — Хатты в Джакарте и т. д. Чтобы очертить место Боса в общественно — политическом и историческом сознании бенгальского народа (и не только его), достаточно сказать, что его имя носит международный аэропорт Калькутты.
Между тем в глазах западных людей вообще и историков в частности Бос остаётся по большей части коллаборационистом, который безнадёжно запятнал себя сотрудничеством с нацизмом, фашизмом и японским милитаризмом. Для восприятия Боса на Западе характерна неполнота знания о нём. «Это такая неполнота, одна из причин которой — отказ взглянуть»[3]. Как отметил другой видный биограф Боса, на этот раз его однофамилец бенгалец Михир Бос, «ни консервативные, ни либеральные историки не готовы принять его как бескомпромиссного патриота, а не фашистскую марионетку. В написании истории индийской борьбы за свободу авторы часто демонстрируют неловкое стремление быстро миновать то, что они очевидно считают незавидной деятельностью Субхаса Чандры Боса»[4]. Для Запада факт сотрудничества этого политика с державами «оси» перевешивает все остальные аспекты его деятельности. А может, дело скорее в том, что Бос был одним из наиболее последовательных борцов с Британской империей и — в отличие от Ганди и Неру — никогда не шёл с ней на компромиссы?
В советской и российской индологии отношение к Босу двойственное. С одной стороны, историкам импонируют его левые взгляды и радикализм. С другой стороны, граждане страны, пережившей Великую Отечественную войну, не вправе закрывать глаза на факт союза Боса с агрессорами, хотя этот союз, во — первых, был тактическим, а во — вторых, не был направлен против СССР.
Историки Британской империи нередко отмечают, что она создала свою демонологию — череду образов исторических деятелей, которые особенно упорно противодействовали её экспансии. Из деятелей афро — азиатского мира в эту демонологию были включены такие фигуры, как правитель южноиндийского княжества Майсур конца XVIII в. Типу Султан (самый непримиримый враг Ост — Индской компании в её «собирании земли индийской»), военный лидер Египта конца XIX в. Араби — паша (пытался дать отпор британской оккупации), религиозный лидер Сомали начала XX в. Мухаммад бин Абдулла Хасан (за стойкое сопротивление британцам получил от них прозвище Безумный Мулла), второй президент Египта Гамаль Абд — ун — Насыр (национализировал главную транспортную артерию империи Суэцкий канал) и другие. Все эти люди заработали активное неодобрение британцев — своих современников и их потомков — тем, что посмели не принять британского диктата (пусть далеко не всегда успешно). Бос не только стоит в череде этих фигур, но и занимает среди них одно из самых видных мест. По мнению выдающегося отечественного индолога Леонида Борисовича Алаева, «личность эта крайне противоречивая, его реальное значение в деле освобождения Индии может быть предметом дискуссии, но тем важнее нам знать о нём как можно больше»[5].
Настоящая монография не претендует на то, чтобы быть полной биографией Боса. Свою задачу я вижу в том, чтобы познакомить русского читателя с одной из самых незаурядных и, пожалуй, парадоксальных фигур индийской истории, которая долго незаслуженно находилась в тени.
1. Происхождение и юность (1897–1919)
Субхас Чандра Бос родился 23 января 1897 г. в семье состоятельного бенгальского юриста Джанакинатха Боса и его жены Прабхабати в городке Каттак — административном центре области Орисса. Тогда это была часть провинции Бенгалия, а сегодня — отдельный штат Индии. Субхас был шестым (предпоследним) сыном и девятым ребёнком в семье (из 14). Имя, которое ему дали, означало «красноречивый», что стало пророческим: Бос действительно сделается одним из выдающихся индийских ораторов своего времени.
Отец Субхаса Джанакинатх Бос (1860–1934) получил юридическую степень в Калькуттском университете, в Каттак переехал в 1885 г., начал там судебную практику, а позднее стал первым выборным председателем муниципалитета и государственным защитником и обвинителем. Род Босов происходил из деревни Махинагар южнее Калькутты, насчитывал 27 поколений и включал Махипати Боса, который служил финансовым и военным министром одного из султанов Бенгалии[6]. Семья принадлежала к касте
Отец Субхаса был типичным продуктом британского колониализма — индийским
Джанакинатх находился под влиянием религиозно — реформаторского общества «Брахмо самадж», которое основал в 1828 г. известный бенгальский просветитель Раммохан Рой (1772–1833). Оно акцентировало содержащиеся в
Мать Субхаса — Прабхабати (бенг. Пробхаботи, 1869–1943) — происходила из видной семьи Даттов из Хатхколы в северной Калькутте. Она отличалась сильным характером, и в семейных делах последнее слово обычно оставалось за ней. По признанию Субхаса, в раннем детстве он чувствовал себя «весьма незначительным существом», так как родители внушали ему благоговейный трепет, а отец сознательно держал детей на расстоянии, занятый работой.
Когда Субхасу было пять лет (1902), родители определили его в Протестантскую европейскую школу баптистской миссии, которую уже посещали его братья и сёстры. Учились в этой школе главным образом дети европейцев и англо — индийцев (полукровок); индийцы составляли всего около 15 % учеников[8], и прочие относились к ним свысока. Выбор семьёй Бос этой школы был продиктован тем, что в ней лучше и раньше, чем в других, давали английский язык. Кроме того, школьники получали хорошее представление о географии и истории Британии и учили латынь, а вот индийских языков им не давали вовсе. Субхас учился на «отлично» и, похоже, принимал сложившийся порядок вещей. Лишь к концу семилетнего обучения мальчик стал ощущать, что живёт в двух раздельных мирах, которые не всегда друг другу соответствуют[9].
В 1908 г. Субхас окончил начальную школу и в январе следующего года поступил в университетскую школу Рэйвеншо тут же, в Каттаке. Здесь он обрёл чувство уверенности в себе, в начальной школе ему этого недоставало из — за высокомерного отношения англичан и характерного для их учебных заведений акцента на спорте, а не на собственно учёбе. В средней школе учителями и учениками были в основном бенгальцы и ория (коренной народ Ориссы), и на первых порах новичок даже допускал в эссе на родном бенгали грамматические ошибки. Зато Субхаса выделял среди одноклассников хороший английский. Проявлял в учёбе упорство и на экзаменах добивался высших оценок.
Политику подросток обсуждал дома редко. Как написал Субхас в автобиографии, до декабря 1911 г. он «был столь политически неразвит, что участвовал в конкурсе эссе по случаю коронации короля (Георга V)»[10]. Джанакинатх в 1912 г. был назначен членом Бенгальского законодательного совета и пожалован официальным титулом
Однако зрели перемены. По словам самого Субхаса, он был не по летам развитым ребёнком и в придачу интровертом, поэтому скоро всерьёз задумался над дальнейшей жизнью: «То, в чём я нуждался и к чему бессознательно пробирался на ощупь, было центральным принципом, который я мог использовать как крючок, куда можно было повесить всю мою жизнь, а также в твёрдом решении не отвлекаться в жизни ни на что другое. Отыскать этот принцип или идею, а затем посвятить ему жизнь было делом нелёгким»[11]. В 1912 г., в возрасте 15 лет, в Субхасе произошёл духовный переворот, когда он открыл для себя работы Свами[12] Вивекананды (бенг. Шами Бибеканондо, 1863–1902). Этот бенгальский религиозный философ уже был властителем дум целого поколения. Под его влиянием на британское правление начинала смотреть не так благожелательно, как прежде, даже опора этого правления — бхадралок (бенг.
К началу XX в. представители бхадралока стали задумываться о справедливости порядков, порождением которых он в сущности был. А с 1905 г. Бенгалию захлестнуло массовое движение
Вивекананда глубоко повлиял на Субхаса. Заимствовав западные термины, индийский философ объяснил колониальное подчинение своей страны духовной и идеологической неудачей, которую она потерпела в недавнем прошлом. Свами писал, что Индия должна многому поучиться у Запада: уверенности в себе, мастерству в профессиях, а главное — силе. Своих учеников он призывал играть в футбол так же прилежно, как читать Веды[14] (самые древние священные тексты индуизма).
В работах Вивекананды Субхас и нашёл центральный принцип жизни. Он содержался в санскритской фразе «ради собственного спасения и во благо миру» (точнее, всему живому), которая была взята из Ригведы — первой из четырёх Вед. Найденный идеал Субхас оценил много выше, чем монашество средневековой Европы или утилитаризм английских философов Джереми Бентама (1748–1832) и Джеймса Милля (1773–1836). В понятие «благо миру» он включил и служение собственной стране[15]. Кроме того, у духовного наставника самого Вивекананды — Рамакришны Парамахамсы (бенг. Рамкришно Поромохонсо, 1836–1886) — Субхас воспринял идею необходимости самопожертвования.
Своё изменившееся мировоззрение Бос выразил в девяти письмах к матери 1912–1913 гг. на бенгали. Он поставил под сомнение цель того типа образования, на которое так много средств тратили его родители: зачем оно, если не производит людей, готовых служить богу? Субхас осудил имущий слой Бенгалии, представители которого, по его мнению, стали узколобыми и бесхарактерными. В те же годы он писал письма (по — английски) и одному из своих старших братьев Сарату (1889–1950), впоследствии тоже известному деятелю ИНК. Сарат Чандра Бос (бенг. Шорот Чондро Бошу) в 1911 г. уехал изучать право в Линкольнз — инне, одном из четырёх судебных иннов Лондона, и Субхас просил брата описывать зарубежный опыт. Это не совсем необычное для индийца той поры любопытство к внешнему миру информационно и психологически подготовит его к прорыву в международную политику в годы Второй мировой войны.
В марте 1913 г. Субхас сдал в университетской школе выпускные экзамены, заняв второе место. Обрадованные родители отправили его учиться в Калькутту. Там он поселился в построенном отцом трёхэтажном доме на улице имени одного из бывших вице — королей лорда Элджина
Во время учёбы в колледже Бос вошёл в группу студентов, которые обсуждали философские вопросы и старались следовать учению Рамакришны и Вивекананды. Не удовлетворяясь разговорами и испытывая потребность делать что — то реальное, Субхас нашёл благотворительную организацию, которая каждое воскресенье собирала для бедных деньги и еду в виде милостыни. Он стал одним из добровольцев и тоже ходил по домам с мешком, прося риса. По его признанию, в первый день ему пришлось преодолеть сильное чувство стыда, но вскоре он привык[16].
Тогда же Субхас засел за сочинения ещё одного бенгальского мыслителя — Ауробиндо Гхоша (1872–1950). Тоже последователь Вивекананды, он воодушевлял молодых революционеров эпохи свадеши, а позднее уехал во французский анклав в Южной Индии город Пондишери (тамильск. Пудучерри), где удалился в
(обитель) и погрузился в религиозную философию. Гхош тоже происходил из семьи, считавшей, что всё хорошее идёт из Британии. Более того, он прожил в этой стране 14 лет и держал экзамены на занятие постов в Индийской гражданской службе, верхнем звене административного аппарата Британской Индии, куда попасть было нелегко и очень престижно. Однако вдруг прервал своё поступление и стал чиновником в княжестве Барода в Гуджарате. При этом подчёркивал, что Индия нуждается в силе — физической и духовной.
На каникулах Субхас вернулся в Каттак, где участвовал в уходе за больными холерой в окрестных деревнях: «Недельный опыт открыл моим глазам новый мир и раскрыл картину истинной, деревенской Индии, где торжествует бедность, люди мрут как мухи и царит неграмотность»[17]. А после первого курса, на летних каникулах 1914 г., Субхас внезапно… исчез из дома. Вместе с другом Хемантой Саркаром он отправился на поиски гуру. Приятели посетили главные индуистские места паломничества Северной Индии — Варанаси, Матхуру, Хардвар и др. Однако путешествие принесло разочарование: Субхас оказался свидетелем кастовой дискриминации и мелких склок религиозных деятелей. Из — за его принадлежности к небрахманской касте каястха брахманы в одном месте отказали ему в пище, в другом — в питье[18]. Впрочем, сам Субхас, несмотря на искренние демократические убеждения, всю жизнь будет помнить о собственном высококастовом происхождении. Вернувшись в Калькутту, он слёг с тифом. А вскоре пришла весть о начале Первой мировой воины.
Новости о войне заставили Боса почувствовать, что родная Индия неотделима от остального мира. Другим фактором, который пробуждал его политическое самосознание, был неприятный опыт общения с британцами в повседневной жизни Калькутты. Многие из них были настроены расистски и не думали этого скрывать. Особенно расизм проявлялся в трамвае. Если сиденье напротив занимал индиец, британец нередко вытягивал ноги и клал их туда же, касаясь сидящего туфлями. Многие индийцы, едущие на работу бедные клерки, мирились с оскорблением, но к этому были готовы не все. На улице британцы ожидали, что индийцы будут уступать им дорогу, а если этого не случалось, толкали их или давали пощёчину[19]. Такие инциденты до основания пошатнули воспринятую Босом у южноиндийского философа Шанкарачарьи (788–820) доктрину
Кроме учёбы Бос издавал журнал своего вуза и организовал дебаты как средство развивать у соотечественников способность опираться на свои силы. Уже в 1915 г. пришёл к выводу, что имеет в жизни определённую миссию и не должен «плыть по течению».
Это убеждение укрепил нашумевший в колледже инцидент 1916 г. с профессором истории англичанином Эдуардом Оутеном. Тот применил физическое воздействие к нескольким однокурсникам Субхаса. Студенты устроили забастовку, причем одним из её организаторов был Субхас. Профессор, однако, не успокоился, и после ещё одного случая распускания рук его поколотили. При этом в ходе потасовки в группе студентов видели Субхаса. Индийские историки настаивают, что Оутен воплощал всё отвратительное в британском правлении. Студентам он внушал: «Как греки эллинизировали варварские народы, с которыми вступили в контакт, так и миссия англичан — цивилизовать индийцев»[20]. Правительство Бенгалии закрыло колледж на неопределённый срок и назначило комиссию по расследованию, а Субхаса директор исключил, назвав его студентом, причиняющим наибольшее беспокойство. До конца так и не ясно, участвовал он лично в нападении на преподавателя или нет. Когда много позднее племянники спросили его об этом, Бос улыбнулся и ушёл от прямого ответа.
Осмыслив этот случай с высоты лет, Бос увидел в нём решающий толчок на верный путь: «Директор исключил меня, но обеспечил мне дальнейшую карьеру. Я создал для себя прецедент, от которого не мог легко отойти в будущем. В кризисной ситуации я… выполнил свой долг. Я выработал уверенность в себе и инициативность, которые сослужили мне хорошую службу в дальнейшем. Я впервые вкусил лидерства, пусть и в очень ограниченном масштабе, и мученичества, которое оно подразумевало»[21].
Конфликт принёс Субхасу высокую репутацию: студенты смотрели на него с уважением, старшие братья в Калькутте считали его правым, и даже родители были на его стороне. А вот с группой единомышленников, с которыми Субхас обсуждал вопросы эзотерики, он потерял связь окончательно: товарищи сочли, что прямого конфликта с властями надо было избежать. Бос уже и без того от них отдалялся: писал эссе в защиту материализма и считал товарищей догматиками. По — прежнему стремясь следовать принципу Вивекананды на практике, год после исключения из колледжа провёл в Ориссе, вновь ухаживая за больными холерой и оспой. Тогда же стали проявляться его организаторские способности: он увлекал молодёжь на общественные работы.
В июле 1917 г. Бос был принят в Шотландский церковный колледж, где опять занялся философией. Кроме того, добровольно вступил в университетскую часть Индийских сил обороны, которую сформировали британцы в условиях мировой войны. Бос очень хотел пройти основы военной подготовки. Спортивным не был с детства, но физическую силу ценил высоко. Частично учения проходили близ калькуттского форта Уильям, колыбели Раджа. Именно эта крепость Ост — Индской компании, возведённая ею в конце XVII–XVIII в., послужила ей главным очагом распространения военно — политической власти в Индии. Как объяснил Бос в автобиографии, «эта подготовка дала мне нечто, в чём я нуждался и чего мне не хватало. Чувство силы и уверенности в себе выросло ещё больше. Как солдаты мы обладали определёнными правами, которых не имели как индийцы. Для нас как индийцев форт Уильям был недосягаем, но как солдаты мы имели право входить туда. По правде сказать, в первый день, когда мы вошли строем в форт Уильям, чтобы занести ружья, мы испытали необычное чувство удовлетворения, как если бы мы вступали во владение чем — то, на что имели неотъемлемое право, но чего были несправедливо лишены»[22]. По закону 1878 г. гражданским лицам в Индии было запрещено носить оружие.
Прохождение военной подготовки стало ответом Боса на обидный для многих бенгальцев британский стереотип этого народа как невоинственного, под чем понималась изнеженность и склонность к умозрительности. После восстания
На выпускных экзаменах 1919 г. на степень бакалавра Бос, как прежде в средней школе, занял второе место во всём университете. Продолжать изучать философию в магистратуре не собирался, так как знакомство с ней не решило мучивших его фундаментальных вопросов. Поэтому переключился на экспериментальную психологию. И тут отец предложил ему поехать учиться в Британию. За пять лет до этого старший брат Субхаса Сарат, отучившись в Лондоне, вернулся оттуда барристером[23]. Перед Субхасом отец поставил более амбициозную цель — подготовиться к экзаменам на чин в Индийской гражданской службе. Попасть в её аппарат было пределом мечтаний любого чиновника в Индии, но доля индийцев в нём была ничтожной. Так, за период 1886–1910 гг. на Индийскую гражданскую службу поступило всего 68 индийцев и 1235 европейцев[24].
Субхас принял предложение отца. Был почти уверен, что за восемь месяцев не успеет подготовиться к трудным экзаменам на чин, зато не хотел упускать возможность получить в Англии университетскую степень. По его справедливому мнению, у британцев было чему поучиться: размеренному труду, оптимизму и чёткому пониманию своих национальных интересов. Не любя британцев в целом за то, что они сделали с его Родиной, Бос пытался убедить их, что их некоторые нравственные качества, такие как верность, присущи и индийцам. Американский индолог Леонард Гордон любопытно объяснил это амбивалентное отношение к британской власти синдромом хорошего и плохого мальчика: индиец хотел восстать против неё, но в то же время получить её одобрение[25].
Правда, в своей позиции относительно метрополии Бос был последовательнее своего будущего соратника Джавахарлала Неру (1889–1964), который разрывался между восхищением британскими социально — политическими идеалами и отвращением к британской колониальной практике. И всё — таки Бос тоже был весьма вестернизированным индийцем, взгляды которого на господство Запада сформировали западные же идеологии либерализма и социализма, в том числе не напрямую, а через посредничество Вивекананды. Уже тогда отвергая колониальные порядки (а очень скоро и колониализм как таковой), Субхас всё равно смотрел на вещи во многом европейскими глазами, требуя покончить с двойным стандартом демократии в метрополии и автократии в колонии. Характерно, что, хотя позднее, в годы Второй мировой войны, Бос обратится к образу последнего шаха Могольской империи как к символу антибританской борьбы, вице — короля лорда Кёрзона он за его авторитарные методы заклеймил Великим Моголом.
2. Учёба в Британии и отказ служить Раджу (1919–1921)
В сентябре 1919 г. Бос отплыл из Бомбея в Англию. Прибыв в октябре в Кембридж, он был принят в Фицуильям — колледж (в разное время его окончили биохимик Альберт Сент — Дьёрдьи, экономист Джозеф Стиглиц и премьер — министр Сингапура Ли Куан Ю). После Калькутты с её полицейскими порядками Бос глотнул свободы. Его приятно удивило, что в Кембридже к студентам относятся уважительно, как к ответственным гражданам. Были среди студентов и соотечественники Боса. Один из них, бенгалец Дилип Кумар Рой (1897–1980), стал его ближайшим другом, с которым он впоследствии регулярно переписывался. Как вспоминал Рой, Бос приобрёл у индийских студентов Кембриджа авторитет лидера[26].
Погрузившись в учёбу, Бос посещал необычно большое число лекций, так как готовился одновременно к трайпосу (выпускной экзамен на степень бакалавра в Кембридже) по ментальной и моральной науке и к экзаменам на чин в Индийской гражданской службе. Последние предполагали восемь или девять предметов, включая сочинение, санскрит, философию и английское право. Особенно важным для Боса в долгосрочной перспективе стало знакомство с политической наукой, экономикой, европейской и английской историей. В письмах другу в Индию он признался, что именно в Британии вполне осознал необходимость для Индии массового образования и профсоюзных организаций. Большевистскую революцию в России Бос считал «ярчайшим примером» того, чего может достичь «власть народа»[27]. Проводя социально — политические параллели, назвал шудр и неприкасаемых лейбористской партией Индии (тут хватил лишку).
В Индии между тем положение становилось всё напряжённее. На сессии в декабре 1920 г. в Нагпуре (Центральные провинции, ныне в штате Махараштра) ИНК провёл подготовку к серьёзной борьбе с властями. В частности, он реформировал свою структуру: учредил Рабочий комитет как постоянный руководящий орган партии и создал провинциальные комитеты. Политической целью Конгресс провозгласил самоуправление страны — сварадж, путём к нему объявив «все мирные и законные средства». Это было сделано вскоре после принятия британским парламентом Акта об управлении Индией 1919 г., более известного как конституционные реформы Монтегю — Челмсфорда. Целью реформ было сбить накал индийского протеста, сохранив в то же время реальную власть в руках британцев. В частности, на уровне провинций была введена система двоевластия — диархии, при которой менее важные административные сферы (местное самоуправление, здравоохранение, образование и т. д.) были переданы чиновникам — индийцам. Однако ранее, в марте того же 1919 г., Имперский законодательный совет в Дели принял закон совсем иного рода — репрессивный Акт Роулетта, который дал властям право арестовывать индийцев без судебного ордера и держать их в тюрьме неопределённо долго без суда. Протесты против этого произвола привели к беспрецедентной Амритсарской бойне 13 апреля 1919 г. в Панджабе, когда войска стреляли в безоружную толпу и погибло, по британским данным, 379 демонстрантов, а по индийским (которые ближе к истине) — около тысячи[28]. Учинивший эту резню бригадный генерал Реджиналд Дайер (1864–1927) хотел запугать индийцев, но оказал Раджу медвежью услугу: мера стала контрпродуктивной и всколыхнула всю Индию.
В июле 1920 г. Бос вопреки опасениям успешно сдал в Лондоне все экзамены на чин, причём и здесь с отличием: занял четвёртое место. Однако стал мучиться вопросом: совместимы ли его идеалы служения человечеству со службой Британской империи? Просил совета у Сарата и писал ему: «Только на почве самопожертвования и страданий можем мы выстроить своё национальное здание. Если все мы займёмся исключительно работой и будем оберегать лишь собственные интересы, не думаю, что получим самоуправление
При поддержке двух своих старших сыновей — Сарата и Сатиша — отец предложил компромисс: Субхас поработает чиновником несколько лет и, если ему не понравится, уйдёт в отставку. Сыну было нелегко идти против воли отца, но он чувствовал, что вопрос принципиальный. В Индии поднималась новая волна антиколониального движения: отгремела разорительная Первая мировая война, укреплялся национальный предпринимательский слой, радикализовались требования ИНК. Мохандас Карамчанд Ганди (1869–1948) превращал Конгресс из элитарной организации в массовую.
В это время появился у Боса духовный наставник. Им стал видный бенгальский политик Читтаранджан Дас (бенг. Читторонджон Даш, 1870–1925). Он тоже происходил из известной семьи; как Сарат Бос, получил в Британии образование барристера. После призыва Ганди к массовому несотрудничеству с властями из — за Акта Роулетта Дас оставил адвокатскую практику, демонстративно сжёг свою одежду британского производства, облачился в
Ещё из Британии Бос 16 февраля 1921 г. написал Дасу письмо, в котором кратко рассказал о себе и просил располагать им ради национального дела. «Цель моего письма к Вам, — писал он, — выяснить, как Вы можете использовать меня в этой великой работе на благо страны. Каким образом можете Вы задействовать меня в таком задании, которое требует великой жертвы?»[30] Бос вызвался работать в Индии журналистом националистической газеты, сельским активистом или учителем одной из возникавших в ту пору национально ориентированных школ. Вместе с тем не побоялся покритиковать ИНК и заявил, что эта организация должна срочно решить ряд вопросов: обзавестись постоянным штатом экспертов, а также «отделом разведки» для сбора данных, самостоятельно издавать и распространять книги с объяснением своей политики, выработать чёткую позицию в отношении индийской валюты, князей, избирательного права и «угнетённых классов»[31]. Дас оценил эти предложения, принял их и в ответном письме отметил нехватку искренних работников[32]. Более того, именно он стал политическим отцом Боса.
Сделав гражданский выбор, Бос в апреле 1921 г. подал министру по делам Индии (1917–1922) Эдвину Монтегю прошение об увольнении с Индийской гражданской службы, право на карьеру в которой только что с таким трудом заработал. Индию тем временем с августа 1920 г. захлестнула первая
В коридорах власти отставка Боса стала громом среда ясного неба: возникал нехороший прецедент. «Для британцев человек, который сдал экзамены на ИГС (Индийскую гражданскую службу. —
Британские чиновники, включая постоянного заместителя министра по делам Индии (1920–1924) сэра Уильяма Дьюка, пытались переубедить Боса, но тщетно. Вскоре он получил в Кембридже степень по философии и отплыл домой. Плыл, кстати, на одном корабле с Тагором и обсуждал с ним новый курс ИНК — политику несотрудничества под руководством Ганди. Прибыв 16 июля 1921 г. в Бомбей, Бос в тот же день впервые посетил Ганди в доме Мани Бхаван, где тот обычно останавливался у друга. Бос видел в нём революционного лидера и забросал вопросами о том, какими должны быть методы борьбы Индии за свободу. Однако большинством ответов остался не удовлетворён, в частности тем, как Ганди представляет себе механизм получения самоуправления через гражданское неповиновение. С первой же их встречи стало очевидно, что на Боса — в отличие от подавляющего большинства индийцев — харизма Ганди не действует.
У неудачи Ганди с Босом было несколько причин. Первая относилась к сфере власти. Скептицизм Боса в отношении Махатмы можно считать квинтэссенцией конфликта бенгальского национализма с общеиндийским. До подъёма Ганди во второй половине 1910‑х годов руководства национально — освободительным движением в масштабе всей Индии не было, существовали только региональные группы интересов, организации и лидеры. Вместе они и составляли ИНК, который в первые десятилетия существования был именно конгрессом, съездом, но не партией. Увенчав это здание, Ганди завершил превращение Конгресса в антиколониальную силу. Однако это пришло в противоречие с интересами части региональных элит: те почувствовали непрочность своего положения. Особенно больно это ударило как раз по Бенгалии, которая, по сути, и изобрела индийский национализм. Приход Ганди низвёл Бенгалию в идейно — политическом плане до уровня других провинций. Это во многом объясняет непростые отношения, которые сложились у Махатмы и руководства Конгресса с бенгальской элитой. Ганди эту страну Индии никогда полностью не контролировал, а среди бенгальцев возникло и по сей день сохранилось ощущение, что гандисты их обокрали[36].
Вторая причина антипатии Боса к гандизму была связана с идейными основами национализма. Бенгальский национализм сформировался как синтез индийской системы и западных методов. В Бенгалии была сильна революционная школа, которая выросла на итальянских, ирландских и русских доктринах и методах. Конечно, гандизм тоже сложился отчасти под влиянием европейских мыслителей, включая Джона Рёскина (1819–1900) и Л. Н. Толстого (1828–1910). И всё же от бенгальских националистов Ганди резко отличали и акцент на
Неслучайно Тагор, вернувшись в Индию, отметил появившийся в стране дух преследований, который исходит не от вооружённой силы, но беспокоит ещё больше, так как является невидимым. Поэт уловил нетерпимость нового руководства Конгресса к инакомыслию внутри собственной организации и национального движения в целом. В 1925 г. в письме известному французскому писателю, тоже лауреату Нобелевской премии по литературе, Ромену Роллану (1866–1944) он посетует на то, что их с Ганди понимание истины и её поиски совершенно противоположны, и «невозможно быть несогласным с Махатмой и найти у кого — то в Индии поддержку»[37]. Хотя именно Тагор одним из первых наделил Ганди почётным прозвищем Махатма (в марте 1915 г.), позднее он сильно разочаровался, в том числе в его методах. Поэт был свидетелем тому, как бойкот образовательных учреждений в годы свадеши (вторая половина 1900‑х гт.) поломал жизнь целому поколению молодёжи, и не хотел, чтобы та же участь постигла следующее поколение. Опасался Тагор и того, что механическое подражание Ганди с его прялкой притупит у народа способность критически мыслить.
Расколу между многими бенгальцами — индуистами и гандистами — небенгальцами способствовал и вопрос отношения к культуре вообще и бенгальской культуре в частности. Бенгальцы по праву гордились языком и литературой своей страны, сожалели, что Ганди отвергал искусство, литературу, науку и вообще современную цивилизацию. Они считали себя защитниками одновременно богатой региональной традиции и положительных аспектов западной цивилизации[38].
Наконец, третья причина коренилась в сфере религии. Чуть упрощая, можно сказать, что столкнулись шиваизм с вишнуизмом. После почти полного исчезновения из Индии буддизма неприятие брахманизмом джайнских и буддийских монахов с их ненасилием и аскетизмом вылилось во вражду между
Бос уважал Ганди (как увидим, даже слишком), но в отличие от большинства конгрессистов не чтил его свято. Неслучайно Бос называл его Гандиджи или Махатмаджи («-джи» — присоединяемая к имени уважительная частица), но никогда не Балу (Отец), как делали с подачи Джавахарлала Неру все гандисты. Истинным политическим гуру для Боса стал Читтаранджан Дас — представитель бенгальской элиты, которая была не в восторге от появления общеиндийской надстройки в виде реформированного в 1920 г. ИНК.
Впрочем, в ИНК позиции Дешбандху были ненамного слабее позиций Махатмы. Нередко считается, что Дас представлял более умеренную часть конгрессистов. Однако фактически на сессии Конгресса в Нагпуре 1920 г. была принята программа именно его, а не Ганди. Выборы в законодательные советы после введения диархии уже прошли, и вопрос их бойкота потерял актуальность. Дас стремился к более решительной антибританской кампании, чем Ганди, кампании, нацеленной на реальную передачу власти. К административному бойкоту он потребовал добавить экономический и вместо постепенного развёртывания бойкота в четыре этапа дать Всеиндийскому комитету Конгресса право начать масштабную кампанию, соединив все этапы (включая неуплату налогов). По всем этим пунктам Ганди пришлось уступить[41]. После сессии Дас подал личный пример, оставив юридическую практику в Высоком суде Калькутты.
3. Возвращение на родину и начало политической деятельности (1919–1927)
Вернувшись в Калькутту, Субхас поселился в доме семьи Сарата на Вудбёрн — парк по соседству с домом отца. Вскоре встретился с Дасом лично и окончательно признал в нём лидера. Искренность и таланты Боса, со своей стороны, произвели впечатление на Даса, и тот назначил молодого соратника секретарём Бенгальского провинциального комитета ИНК по работе с общественностью. Кроме того, Дас сделал Боса директором только что учреждённого Бенгальского национального колледжа. Это была попытка найти созидательную альтернативу характерному для гандизма нигилистическому бойкоту всего британского.
Бос погрузился в работу с присущим ему рвением и отличился на поприще написания статей и редактирования антиколониальной прессы. Кульминации его общественная деятельность достигла в декабре 1921 г., когда в Бомбей прибыл принц Уэльский — будущий король Эдуард VIII (1936). Формальной целью визита наследника престола было поблагодарить Индию за поддержку в войне. На деле же британцы рассчитывали напомнить индийцам, что настоящий «балу» для них — монарх Великобритании. Однако визит принца лишь подлил масла в огонь недовольства. Конгресс призвал к всеобщему протесту против визита в форме
Однако преобладали в стране другие настроения. В Калькутте организацию хартала фактически возглавил Бос. Его и Даса арестовали и поместили в тюрьму. Всего в жизни Боса таких заключений будет 11 (в жизни Неру — девять). К этому времени британцы успели так настроить против себя многие слои населения, что даже Джанакинатх выразил гордость за сына. Субхас был рад, что пострадал за участие в национальном движении, и выразил магистрату недовольство мягким, по его мнению, приговором: «Всего шесть месяцев? Я что, курицу украл?»[43]
В феврале 1922 г. Бос, ещё находясь в заключении, был потрясён решением Ганди прервать сатьяграху. Принято оно было после событий в деревне Чаури — Чаура в Соединённых провинциях (современный штат Уттар — Прадеш), где толпа перешла грань ненасилия и сожгла полицейский участок, перебив 22 полицейских. Ганди настаивал, что инцидент показал неготовность народа к ненасильственному сопротивлению, но Бос (и не он один) сделал вывод: Махатма воспользовался инцидентом, чтобы не признать собственного поражения. Многие лидеры ИНК, включая Даса, были возмущены поведением Ганди. Правда, вскоре власти задержали его самого за статьи в журнале «Молодая Индия». В них Махатма защищал руководителей антибританского халифатистского движения индийских мусульман — братьев Шауката Али (1873–1938) и Мухаммада Али (1878–1931) — за призыв к солдатам — индийцам не служить британской власти. Вот такой призыв пришёлся Босу по нраву.
Отсидев в тюрьме восемь месяцев, Бос с группой молодых активистов отправился в
Тогда Дас сложил с себя полномочия председателя ИНК и в феврале 1923 г. вместе с другим видным конгрессистом Мотилалом Неру (1861–1931, отец Джавахарлала) объявил в Аллахабаде о создании партии Свараджья — Партии самоуправления. Позднее, в условиях отмены сатьяграхи и спада массового движения, Конгресс всё — таки увидел в тактике Даса жизнеспособную альтернативу и разрешил своим членам участвовать в выборах в легислатуры в рядах партии свараджистов. Оставаясь членом ИНК, Бос вступил в новую партию и стал ведать её отношениями с общественностью. Также его задачей было организовать рабочее и молодёжное движение.
Активно работая в качестве конгрессиста и свараджиста, Бос получил известность как правая рука Даса. Работал редактором бенгалоязычной и англоязычной газет, стал генеральным секретарём Бенгальского провинциального комитета Конгресса и показал большие организационные способности. Дас называл Боса молодым старцем, имея в виду его юный возраст и в то же время недюжинный ум[44]. Бос начинал спорить с теми, кто некритически воспринимал Ганди как спасителя Индии.
Ил. 1. Бос в молодости.
Во многом благодаря умелой организации Босом предвыборной кампании свараджисты заняли много мест в законодательном совете Бенгалии. В апреле 1924 г. на выборах чиновников Калькуттской корпорации Дас был избран первым в её истории мэром, Сарат Бос стал олдерменом (членом муниципального совета), а 27-летнего Субхаса Дас назначил главным исполнительным чиновником муниципальной администрации. Бос был не вполне рад этому и задал вопрос, для того ли он отказался от Индийской гражданской службы. Однако за дело взялся с присущей ему энергией: «Конечно, тут есть дихотомия: Субхас Бос, революционер, который стремился уничтожить власть британцев, но прославился тем, что использовал один из их наиболее характерных институтов. Корпорация была полезна, так как давала опыт власти в ограниченной, но эффективной сфере; к тому же привлекательным фактором был, безусловно, патронаж. Кроме того, конгрессистские кампании гражданского неповиновения означали, что ни один из институтов Раджа не был доступен, а корпорация представляла собой почётное исключение»[45]. Если в отношении бенгальской легислатуры свараджисты придерживались тактики обструкции, то в органах местного самоуправления они проводили «положительную» работу в национальных интересах[46].
Особое внимание Бос уделял образованию и здравоохранению. Его главной целью в этой сфере было доказать, что индийцы способны управлять собственными делами. В Калькутте появились бесплатные начальные школы и детские клиники. Также главный исполнительный чиновник проводил в жизнь курс Даса на сотрудничество двух крупнейших религиозных общин — индуистов и мусульман. В 1923 г. Дасу удалось добиться соглашения между партией Свараджья и ведущими мусульманскими политиками Бенгалии, которое вошло в историю как Бенгальский пакт: Свараджья не возражала, что, когда ИНК придёт к власти, 60 % всех должностей в Бенгалии будет зарезервировано за мусульманами, причём в Калькуттской корпорации — даже 80 %[47]. Это притом, что мусульмане составляли всего четверть населения города. Была, правда, в работе Калькуттской корпорации и тёмная сторона, о которой индийские историки вспоминают неохотно: передача британцами индийцам городского самоуправления сопровождалась расцветом коррупции, «откатами», которые получала правящая партия от фирм за предоставляемые контракты[48]. Впрочем, сам Бос половину своего жалованья, а именно 1500 рупий, жертвовал на благотворительность[49].
Энергично работая, Бос постоянно поддерживал силы чаем. В течение трудного дня мог выпить около 20 чашек и как — то пошутил, что без чая не было бы политики[50]. Однако не успел добиться на муниципальном поприще многого, так как в октябре 1924 г. вновь попал в тюрьму. Резонансный уход Боса с Индийской гражданской службы, отказ осудить насилие как таковое, активная общественная деятельность — всё это создало у властей впечатление, будто он заодно с той частью бенгальского национального движения, которая стояла за насильственные методы борьбы. Его заподозрили в причастности к неудачному покушению на известного применением пыток полицейского комиссара Калькутты. Полиция подготовила на Боса досье, где представила его деятелем с двойным дном: подпольный революционер под личиной публичного политика. Утверждалось, что Бос — «ведущий организатор революционного движения в Бенгалии» и даже держит связь «с большевистскими пропагандистами»[51]. Последнее обвинение было вовсе абсурдным: предложение Коминтерна о сотрудничестве Дас отверг.
Ещё когда Бос организовал в Калькутте протесты против визита принца Уэльского, чиновники Раджа были убеждены, будто «в Бенгалии организована революционная партия, главным образом Субхасом, и что члены этой партии намерены запастись оружием и боеприпасами, чтобы быть готовыми воспользоваться первой возможностью…»[52]. Даже в организации Босом помощи пострадавшим от наводнений одному британскому агенту померещилась подготовка к масштабной революционной деятельности. Вообще чиновники в Лондоне на удивление плохо знали, что происходит в Индии на деле.
«Дас и Бос не поддерживали актов индивидуального террора и не считали, что свараджа можно добиться террористическими методами. Однако, выросшие в бенгальской политической традиции, они в то же время не оказывали безоговорочной поддержки гандистскому ненасилию. Бос, возможно, не был в принципе против организованной вооружённой борьбы, но сознавал, что для подчинённого населения, у которого нет никакого оружия, это не выход»[53]. Хотя повлиявший на него Ауробиндо Гхош предвосхитил ненасилие Ганди, Бос не считал однозначно преступными и другие методы. По его мнению, пассивное сопротивление могло перерасти в вооружённое, и тогда воздержание от насилия заслуживало такого же упрёка, с каким обратился в эпосе «Махабхарата» бог Кришна к герою-Пандаву Арджуне в знаменитой беседе перед битвой на Курукшетре.
Несмотря на отсутствие улик, Боса заключили в тюрьму без суда. На этот раз его не содержали в Бенгалии, а выслали в Мандалай, в Бирму, которая, правда, в административном отношении была частью Индии. После окончательного завоевания Бирмы в 1886 г. британцы официально включили всю её территорию в состав Индийской империи. Бос гордился заключением в Мандалае, потому что именно в этом городе в начале века отбывали срок уважаемые конгрессистские деятели — маратхский националистический лидер Бал Гангадхар Тилак (1856–1920) и панджабский политик Лала Ладжпат Рай (1865–1928).
Дас между тем противодействовал британцам как мог и почти парализовал их машину управления в Бенгалии. Свараджисты опрокинули бюджет провинции и дважды отказывались утвердить министерские жалованья. Тогда губернатор Бенгалии (1922–1927) граф Литтон взял управление в свои руки, показав, за кем остаётся последнее слово даже при режиме диархии. Дас подорвал в этой борьбе здоровье и в июне 1925 г. внезапно умер в Дарджилинге.
Узнав в Бирме о кончине своего гуру, Бос был ошеломлён. Эта смерть означала, что в ключевой момент политической жизни Боса рядом с ним не стало опытного наставника. Не умри Дас, Бос, возможно, был бы в политике меньшим аутсайдером, чем стал на деле[54]. Его соратник — соперник Джавахарлал Неру будет пользоваться возможностью иметь гуру (которым выступал сам Ганди) ещё более 20 лет.
В тюрьме Мандалая Бос времени не терял. Во — первых, занимался своим образованием, причём интенсивнее, чем в Кембридже. Жадно читал и делал выписки из книг, которые присылали семья и друзья. Среди прочитанных авторов были Ф. Ницше (1844–1900), Б. Расселл (1872–1970), И. С. Тургенев (1818–1883). Довольно глубоко изучил историю и литературу страны, в которой многие индийцы видели товарища Индии по несчастью, — Ирландии. Изучал, конечно, историю и культуру родной Индии, а также Бирмы как страны пребывания. По контрасту с Индией отметил отсутствие в бирманском обществе каст и назвал Бирму «вероятно, самой бесклассовой страной после России»[55] (погорячился, конечно). Не забывал и физических упражнений: играл в бадминтон.
Во — вторых, узник вёл обширную переписку с родными, друзьями и коллегами, писал статьи и разрабатывал свою будущую программу. Продолжая жить оставшимися на воле проблемами, подготовил соображения для комитета Калькуттской корпорации по городским дорогам, обсуждал вопросы освещения улиц и начального образования[56]. Из переписки с Саратом (опять же англоязычной) видно, что Субхас, упоминая индуистскую богиню Кали, читая произведения индийских литераторов, был в то же время человеком европейской культуры. В переписке с Саратом и лучшим другом Дилипом Кумаром Роем, которого Бос знал ещё по Кембриджу, упоминались Сократ (469–399 до н. э.), У. Шекспир (1564–1616), Дж. Милтон (1608–1674), Л. Н. Толстой (1828–1910), Ф. М. Достоевский (1821–1881)[57]. Рой в письмах к другу настаивал, что молодёжь считает его, Боса, человеком, способным вести за собой.
В тюрьме Бос серьёзно заболел, и врачи заподозрили туберкулёз. Британские чиновники стали обсуждать, что с ним делать. Такие споры будут возобновляться всякий раз, когда Бос будет в заточении. На свободе он был для властей слишком опасен, но в тюрьме мог умереть, что в и без того напряжённой обстановке не добавило бы им популярности.
Сарат забеспокоился о здоровье брата: тот потерял в тюрьме более 18 кг веса[58]. Не видя юридического способа добиться его освобождения, Сарат обратился к опыту партии «Шинн фейн», которая выдвигала в кандидаты на выборы своих членов — политических заключённых. Субхас баллотировался заочно и победил. Вообще Сарат часто действовал как альтер — эго более динамичного и харизматичного брата; их гибкий тандем во многом и сделал возможной политическую карьеру Субхаса[59].
Однако Индия не Ирландия, и для освобождения из тюрьмы победы на выборах оказалось мало. Письма Боса из заключения показывают, что для блага Родины он был готов провести там всю жизнь. Между тем здоровье узника ухудшалось, и после приступа бронхопневмонии в феврале 1927 г. его переправили в центральную тюрьму Рангуна для медицинского консилиума. Власти, хотя и не сразу, согласились освободить заключённого при условии, что поправлять здоровье он поедет в Швейцарию и не вернётся в Индию, Бирму или на Цейлон до 1930 г. Бос отказался, заявив, что он не лавочник и не торгуется[60]. Сарату всё же удалось выхлопотать для брата перевод в тюрьму североиндийского городка Алмора. Это место со здоровым воздухом в предгорьях Гималаев было одним из любимых горных курортов британцев в Индии. Однако до Алморы Бос не добрался. Прибыв в Калькутту, он в мае 1927 г. был неожиданно освобождён по приказу нового губернатора Бенгалии (1927–1932) Стэнли Джексона, намеренного покончить с полицейским произволом. Кнут сменился пряником.
4. Становление Боса как политика (1927–1933)
Логика событий подталкивала Боса к руководству национальным движением в родной Бенгалии. Поначалу он сомневался, что справится, и уговаривал (хотя тщетно) взять инициативу вдову Даса — Басанти Деви (бенг. Босонти Деви, 1880–1974), которую даже называл своей приёмной матерью[61]. В Бенгалии всегда был силён культ Матери, нередко ассоциируемой с индуистской богиней Кали, и женщина во главе общественного движения не редкость. Мы видим это и сегодня по роли женщин в политической жизни как индийского штата Западная Бенгалия (нынешний главный министр Мамата Банерджи), так и государства Бангладеш (нынешний премьер — министр Шейх Хасина Вазед и её политическая соперница Халеда Зия, тоже побывавшая во главе правительства).
Поправив летом 1927 г. здоровье на горном курорте Шиллонг в Ассаме, Бос вернулся к делам. Сарат сделался к тому времени ведущим юристом Калькутты и строил на Вудбёрн — парк роскошный трёхэтажный особняк. По данным агентов Коминтерна, зарабатывал он, включая доход с принадлежащих ему земель, 400–500 тыс. рупий в год[62]. Его жена Бивабати (бенг. Бибхаботи) занимала в жизни Боса положение сродни матери. Субхас переселился в новый дом брата, и тот стал штаб — квартирой его организационной деятельности.
Поделиться книгой: