Петр I. Материалы для биографии. Том 1, 1672–1697

Приведенные связанными к генералиссимусу Ромодановскому пленники, «видя страшное его победоносное лицо, вострепетав, на колена свои пали, просяще у него милосердия и своего живота»[313]. В городке в виде гарнизона был поставлен Семеновский полк. Генералиссимус князь Ромодановский повелел сказать своим войскам милостивое слово. Это не особенно грамотно составленное слово сказывал рында князь М. Н. Львов. «Генералы, полковники, бомбардиры и прочие храбрых пехотных войск урядники! Превысокий генералиссимус наш, князь Федор Юрьевич Прешбургский и Парижский (?) и всея Яузы обдержатель, велел вам сказать, видя сего числа храбрый воинский ваш подвиг и смелость в приступе к неприятельскому городу и какими дивными, огнедышущими промыслы и стрельбою мочною, не устрашась неприятельской стороны жестокого противления и розных огненных вымышленных бомбов, гранат и горшков кидания и водного из многих труб литья и на шестах смоленым с огнем отбивания и землею метания, однакож смело лицо свое против тех всех стихий утвердясь в таком малом времени во одержание по прежнему его град[314], из рук неприятеля его взяв, паки ему возвратили и тольких вязней (пленников), яко и самого воеводу и полковника со всем его полком и [с] знамены и с ружьем взяли; а осталых храброго своего и мужественного приступа к бегству понудили, жалует за тое вашу службу». На радости генералиссимус велел «потчивать довольно» своих храбрых воинов, а пленных велел отпустить. День опять не обошелся без жертв. Несколько человек было ранено, и пострадал и сам именинник Лефорт, которому огненным горшком обожгло лицо. «В меня бросили, — писал об этом эпизоде Лефорт своему брату в Женеву, — горшок, начиненный более чем четырьмя фунтами пороху; попав мне прямо в плечо и в ухо, он причинил мне ожог, именно обожжена была кожа на шее, правое ухо и волосы, и я более шести дней ходил слепым. Однако, хотя кожа на всем лице у меня была содрана, все же я достиг того, что мое знамя было водружено на равелине и все равелины были взяты… Я, безусловно, принужден был удалиться в тыл, чтобы перевязать мои раны. В тот же вечер мне была оказана тысяча почестей. Его величество принял в моем злоключении большое участие, и ему было угодно ужинать у меня со всеми главными офицерами и князьями. Я угощал их, несмотря на то что вся моя голова и лицо обвязаны были пластырями. Когда его величество увидал меня, он сказал: „Я очень огорчен твоим несчастием. Ты сдержал свое слово, что скорее умрешь, чем оставишь свой пост. Теперь не знаю, чем тебя наградить, но непременно награжу“»[315].

5 октября пехоте Ромодановского дан был отдых, тем более что и погода не благоприятствовала военным действиям: лил сильный дождь. Конница готова была к действиям, но осажденные не выходили в поле из обоза, куда они укрылись по взятии городка. Между тем военачальники заметили, что Петр остался недоволен слишком быстрой сдачей городка и бегством стрельцов; ему хотелось брать крепость не штурмом, а правильной осадой, устраивая редуты, апроши, подкопы и мины. Среди них заходила речь о том, чтобы вновь отдать городок стрельцам и на этот раз брать его осадными работами. За такой образ действий стоял Гордон, обедавший в этот день вместе с царем у князя Б. А. Голицына. Два следующих дня, 6 и 7 октября, был перерыв в маневрах. 6-го перед полуднем Ромодановский имел торжественный въезд во взятый городок, осматривал его и угощал своих офицеров. 7-го, в воскресенье, он ездил утром в Симонов монастырь молиться, а затем после обеда собрал у себя военный совет и объявил о своем решении отдать городок обратно Бутурлину, желая исправить свою славу, пресеченную тем, что неприятель покинул городок, не оказав всего возможного сопротивления. 8-го городок был действительно возвращен Бутурлину, который, хотя и исполнен был гнева на такое над собой посмеяние, приказал занять его четырем стрелецким полкам: Жукова, Озерова, Дурова и Макшеева. Осаждающие удержали за собой только внешний вал городка, который они обвели плетнем и покрыли турами и щитами для прикрытия от стрельбы и от ручных гранат противника. В тот же вечер Гордон начал делать к городку подземный ход под фас болверка.

9 октября осадные работы шли полным ходом. Апроши к городку велись с двух сторон: с левого фланга, где находился Преображенский полк, и с правого, где стоял Гордон. Петр в этих работах принимал деятельное участие: сам начал делать сапу под фас другого болверка. В тот же день он вместе с другими бомбардирами пустил из мортиры несколько бомб в городок и в стрелецкий обоз. Одна из бомб попала в шатер самого Бутурлина. В ночь на 10-е подземные галереи осаждающих доведены были до окружающего городок рва. Следующие затем дни, 10–13 октября, прошли в трудной работе над проведением подземных ходов под ров и вал, чтобы его взорвать. Трудность работы увеличивалась еще тем, что в почве, где пролагались эти ходы, оказались ключи, наводнявшие вырытые ходы водой, которую приходилось откачивать. С своей стороны и осажденные, догадываясь о направлении апрошей по шуму заступов и кирок, наполняли ров водой и тем содействовали наводнению подземных сооружений осаждающих. Чтобы вести подкоп в тишине, пришлось бросить заступы и кирки и пустить в ход какие-то вновь изобретенные специальные инструменты — «скобли», которыми снимали землю, собираемую потом в небольшие кули, а также в некоторых местах приходилось сверлить землю большими буравами. Во время подземных работ осаждающие не переставали также кидать в городок бомбы. 13 октября, как шутливо повествует «Описание», «никакого военного промыслу не было ж, точию искали с обеих сторон, какими б способы войну сию между обоими господами генералиссимы за наставанием студеных ветров и ненастья прекратить и свои воспаленные сердца к мирным договорам склонить». 14-го, в воскресенье, войска отдыхали. Оба генералиссимуса оказались за обедней в Симоновом монастыре «и во время пения стояли вместе и долгое имеша между себе слово о настоящей между ими войне, яже от толиких лет продолжися и причитаху един другому вины к зачатию тоя, но никоторой себя восхоте винна признати. Людие же, се видевше, зело с обеих стран обрадовались, надежду имеюще, яко тот их съезд в таком святом месте не будет бесплоден… и чаяли, яко сии господа не чрез послов, ниже съезды, но сами, особами своими, жалея с обеих стран людей своих, миром ссоры свои успокоят; но тот их разговор совершился малоплоден… о новопостроенном граде, о котором вся их вражда и ссора ныне возрасла, отложили до завтрашнего октября до 15 дня, в нем же договор или война паки начнется». Наступило 15 октября, но враждующие, по словам «Описания», к согласию прийти не могли, «но якоже яростный лев, егда на ся видит, аще бы и вяще себе силою наскачущего прелютого зверя, тогда, собрав в сердце своем яростное отмщение, не может быти успокоен, дондеже супостата своего, неправо нань нападшего, прогонит или совершенно истребит, сице генералиссимус наш князь Федор Юрьевич, видя с своей стороны правость… возвысил свое сердце, отринув противника своего, генералиссимуса Ивана Ивановича, к миру снисходительные статьи, изобрал паки быти брани». Решено было штурмовать городок. Перед городком выстроены были полки Преображенский, Лефортов, Семеновский и Гордонов. Бомбардир Петр Алексеев ввел в подкоп со стороны Преображенского полка мину — четыре пороховых ящика и зажигательную тележку, наполненную горючими веществами, и зажег их. Между тем с противоположной стороны Гордон повел со своим полком наступление и приказал заполнить ров, перекинуть мост через ту его часть, которая вела к воротам, и приготовить штурмовые лестницы. Но так как зажженная Петром мина долго не взрывалась и задержала наступление преображенцев, то и Гордон принужден был приостановиться и отступить, благодаря чему осажденные на той стороне, откуда он нападал, получили возможность пополнить израсходованные боевые припасы. Наконец мина взорвалась, обрушила вал, как бы «преклонивший свою выю», по выражению «Описания», в нем образовался пролом, и штурм возобновился. Преображенцы ворвались в крепость по обвалившемуся валу, а Семеновский и Гордонов полки взобрались на вал по штурмовым лестницам. Гарнизон мужественно оборонялся, но в конце концов был выбит из городка и укрылся в своем обозе. Победителям досталось много пленных, 14 знамен и 30 барабанов. Городок был занят Преображенским полком. Князь Ромодановский угощал свои победоносные войска, а также и пленных «питием, кто что востребовал».

Взятием городка маневр еще не окончился. Надо было овладеть еще обозом, куда укрылись остатки бутурлинской армии. 16 октября после вчерашнего штурма и пира была передышка, тем более что дождливая погода мешала военным действиям, которые и ограничились только метанием в обоз противника бомб, поваливших там многие шатры, в том числе и шатер генералиссимуса Бутурлина. 17-го утром Ромодановский созвал военный совет, на котором было решено после завтрака штурмовать обоз. Полки Преображенский, Семеновский и Лефортов, а также кавалерия Ромодановского были выведены в поле. Сражение началось небольшими кавалерийскими стычками и кончилось тем, что кавалерия Бутурлина, будучи несколько раз отбита, была обращена в бегство и рассеялась частью в Коломенское, частью в деревню Новинки и за Москву-реку к Вишняковским и Петровским рощам. Затем ударила на обоз пехота. Неприятель оказывал отчаянное сопротивление. Но метание бомб преображенскими бомбардирами и храброе наступление Преображенского полка заставили неприятеля податься назад: преображенцы взошли на вал. Заметив развевающееся на валу черное преображенское знамя, стали врываться в обоз и другие полки. Все стихии, говорит «Описание», были употреблены в этом бое. При стрельбе из мушкетов и метании бомб, горшков и ракет было беспрестанное огненное блистание, воздух дышал на неприятеля сильным ветром, враги поливали друг друга водою из труб и кидались землею. Наконец, обоз был взят. Князь Ф. Ю. Ромодановский со своей свитой, как орел, наскочил на неприятельского главнокомандующего, взял его в плен и, приказав привести его в свой шатер, говорил ему шутливо укоризненную речь: как он при своих несовершенствах и при скудости воинских промыслов осмелился все-таки начать такую брань? Прежде начатия войны надо было ему исчислить свою силу, испытать разум начальствующих, сделать смету воинским и хлебным запасам, особенно же денежной казне — и в шутливой форме здесь высказывается серьезная мысль, которая и впоследствии будет повторяться Петром, когда он познакомится с настоящей войной: «ибо не просто деньги в войне имут силу великую, при казне бо оскудевшей и недостатку являющу, тогда у воина сердце и храбрость упадает и бьются неохотою, и принуждают своего генералиссима уступати или во вредительные входить договоры». И. И. Бутурлин приносил свое оправдание «с пониклым лицом». Побежденные воеводы и прочие начальствующие просили прощения на коленях. Сцена кончилась угощением неприятелей.

18 октября произошло торжественное примирение генералиссимусов, закончившееся пиром, данным князем Ф. Ю. Ромодановским. «Было празднество у генералиссимуса, — записывает Гордон, — причем мы угощались на счет гостей (т. е. московских коммерсантов) и были отпущены около 11 часов. После переправы через реку были с обеих сторон пути выстроены пешие и конные полки. Когда перед ними проезжал генералиссимус, он был приветствован обычным образом и залпами из ружей. После этого полки были распущены по квартирам».

Кожуховский поход был чем-то средним между потехой и настоящими маневрами. В нем было много маскарадного и шутовского, и такой характер похода отразился и на тоне его «Описания». «Описание» — подробный и точный журнал маневров — составлено в стиле какой-то героической поэмы, в которой кожуховские бои сравниваются с Троянской войной, герой войны князь Ф. Ю. Ромодановский носит шутовский титул «Прешбургского и Парижского и всея Яузы обдержателя», а причинами войны выставляются пограничные столкновения между двумя генералиссимусами — государями, соседние «державства» которых разделялись только речкой Хопиловкой (небольшой приток Яузы, теперь в черте города Москвы), зависть, которой был уязвляем Иван Иванович к князю Федору Юрьевичу во время беломорского плавания, потому что Федор Юрьевич плыл на лучшем корабле, и, наконец, захват Бутурлиным кожуховского городка. Немало маскарадного было в торжественных процессиях, которыми обе армии выступили на поля битв; одну из них и открывал даже царский шут; в ней участвовала рота карликов в пестрых костюмах. Смехотворное зрелище должны были представлять неоднократные, сопровождавшиеся словесными перебранками поединки между главнокомандующими, в особенности, например, когда они хлестали друг друга бичами. Комический характер носили и церемонии празднования побед в лагере Ромодановского.

Но в то же время кожуховские бои были до некоторой степени и настоящими маневрами. Войска вели наступление и оборонялись, брали крепость приступом, засыпая рвы, взбираясь на валы по штурмовым лестницам, затем упражнялись в правильных осадных работах, строя редуты, делая апроши, закладывая мины под неприятельские укрепления и взрывая их. Маневры были даже более близки к настоящим битвам, чем следовало бы. Стреляли, конечно, холостыми зарядами, метали не настоящие бомбы и гранаты, бросались друг на друга с деревянными штыками и тупыми копьями. Но каждая стычка оканчивалась «потерями», значительным количеством ушибленных, раненых и особенно обожженных. Были даже убитые. «Утром 20 октября, — пишет Гордон в дневнике, — умер солдат Анисим, который был ранен ядром в ногу и получил воспаление раны». Войска приобретали опыт в настоящих боях; но этот опыт распределялся неравномерно. Действуют две армии, но разного состава: в одну входят новые солдатские полки, другая сформирована исключительно из стрельцов. Первой дана активная роль, она — нападающая; стрельцам отведена пассивная оборона. Солдатским полкам Петр оказывает явное пристрастие, не сдержанное хотя бы малой долей такта. Он сам в качестве «бомбардира» стреляет бомбами из мортир в стан стрельцов, сам подводит мину под их укрепления. Заранее осужденные на поражение, они в заключение маневра подвергаются позору: отнятые у них знамена волочат по земле. Понятно, какие чувства к Петру унес стрелец из Кожуховского похода.

Азовские походы

Петр I. Гравюра Р. Оттенса. По оригиналу неизвестного происхождения

XVIII. Международное положение России в первой половине 1690-х гг

Кожуховская игра, последняя потеха Петра, была только игрой. Ни о чем серьезном он, предпринимая ее, не думал. Об отсутствии у него каких-либо широких планов, кроме самой игры, свидетельствует нам сам Петр, вспоминая впоследствии о кожуховских маневрах. «Хотя в ту пору, — писал он, — как трудились мы под Кожуховом в Марсовой потехе, ничего, более, кроме игры, на уме не было; однако эта игра стала предвестницею настоящего дела». Но кожуховские маневры внушили царю такую уверенность в силах и искусстве его полков, в способности его войска вести военные действия, осаждать крепости и брать их штурмом, что тотчас же после маневров он мог искать случая применить только что испытанную силу к серьезному делу. Повод к такому применению давали внешние отношения, в которых тогда находилось Московское государство. Вступив в союз с Польшей и Австрией и предприняв в этом союзе Крымские походы, Софья нарушила Бахчисарайское перемирие 1681 г., и с тех пор Московское государство находилось с Крымом и с сюзереном крымского хана, турецким султаном, в состоянии войны, которой конца не предвиделось. В эпоху Крымских походов московское правительство предъявляло к Турции требования, совершенно неприемлемые для последней. Оно выступило с программой, осуществить которую удалось ровно сто лет позже императрице Екатерине II. Оно требовало ни много ни мало как уступить России Крым и обе крепости, запиравшие выходы в Азовское и Черное моря: Азов в устьях Дона и Очаков в устье Днепра; далее — всех татар из Крыма выселить в Анатолию, всех находящихся в Турции и в Крыму русских пленных освободить без выкупа и, наконец, уплатить контрибуцию в 2 миллиона червонных. Такие притязания рассчитаны были на победу; но так как Крымские походы кончились неудачей, то о них не могло быть и речи. Московское правительство понизило тон. В 1690-х гг. оно уже не говорило об уступке Крыма, крепостей, о выселении турок в Анатолию и уплате военного вознаграждения, оно ограничивалось требованиями освободить без выкупа пленных, взамен чего обещало освобождение турецких и татарских пленных, находящихся в России, крымскому хану отказаться от получения ежегодной казны из Москвы — этой унизительной для Московского государства, хотя и замаскированной дани, далее — татарам прекратить набеги на русские владения, не препятствовать запорожским казакам заниматься рыбными и звериными промыслами на их территориях по Днепру и обеспечить безопасность торговых сношений с Крымом и Турцией. Но и эти условия Турция и Крым находили невозможными. Крым ни за что не соглашался ни на безвозмездное возвращение пленных, этой главной своей добычи, ни на отказ от ежегодной дани. Таким образом, состояние войны, хотя и без активных военных действий, продолжалось.

Между тем и отношения у союзников, воевавших с Турцией, не были гладкими. Союзники подозревали друг друга в намерении заключить сепаратный мир с общим врагом. Русские дипломатические агенты при цесарском и польском дворах сообщали в Москву о переговорах этих дворов с Турцией (причем на интересы России совершенно не обращалось внимания), о том, что австрийцы и поляки помирятся с Турцией при первом удобном случае и выдадут Россию. С своей стороны цесарское и польское правительства упрекали Москву в полной бездеятельности по отношению к общему врагу, в прекращении всякой помощи союзникам. В марте 1691 г. явился в Москву цесарский посланник Иоганн Курц с упреками за бездействие, с требованием двинуть русские войска на Крым и с угрозой, что если деятельной помощи с русской стороны оказано не будет, то цесарь помирится с турками. В августе того же года приехал в Москву польский посланник Ян Окраса, убеждавший московское правительство предпринять поход на Крым; если это сочтено будет невозможным, то послать войска на низовья Днепра или, в случае трудности такой экспедиции, по крайней мере, отрядить часть русских войск на помощь Польше. Однако миссия и того и другого посланников не имела успеха. От Крыма это охлаждение между союзниками, это взаимное недоверие и подозрение не укрылось. Там стали говорить с посылавшимися туда время от времени московскими гонцами высокомерно. В декабре 1693 г. одному из таких гонцов ответили грубо и предложили условия Бахчисарайского перемирия; ни о каких других условиях не хотели и слушать.

Отсутствие мира с турками и Крымом, постоянные угрозы крымских нападений на окраины, расстройство отношений с союзниками, опасение, что союзники заключат отдельный мир без участия России, побуждения со стороны союзников выступить с военными действиями против общего врага, отказ Турции и Крыма принять предлагаемые Москвой условия — вот вопросы, занимавшие в первой половине 1690-х гг. московские правительственные сферы, вот предметы, которых постоянно приходилось касаться в разговорах окружавшим Петра лицам, членам тогдашнего правительства. Как ни далеко держался в эти годы Петр, всецело поглощенный Марсовыми и Нептуновыми потехами, от правления, все же он не мог остаться к этим предметам равнодушен и к этим разговорам глух. Не раз мелькала, быть может, у него мысль о невозможности добиться мира с мусульманами дипломатическим путем и о необходимости действовать силой оружия. Когда кожуховские маневры внушили ему уверенность в этой силе, эта туманно и расплывчато мелькавшая мысль сразу получила определенное и яркое очертание: турок и татар надо бить оружием. Как с ним обыкновенно бывало, мысль эта всецело eгo захватила. Несомненно, что способы осуществления этой мысли обсуждались уже в конце 1694 г., а с января следующего (1695) года начались и практические приготовления к задуманному делу: походу на Азов.

XIX. Осень 1694 г

О Петре за последние месяцы 1694 г. мы имеем мало известий, почерпаем их исключительно из дневника Гордона. Та же компания и тот же образ жизни. Вскоре же после окончания кожуховских маневров, 23 октября вечером, Петр пришел запросто к Гордону и пригласил его на четверг, 25 октября, в Преображенское на новоселье к генералу А. М. Головину. Это празднование в назначенный день и состоялось. «Все напились», — замечает о нем Гордон в дневнике, и по обыкновению под следующим числом стоит неизбежная в таких случаях отметка: «Я был нездоров и оставался дома». 31 октября в Преображенском Петр присутствовал на одной (чьей — не упомянуто) свадьбе, где его видел Гордон. 6 ноября Гордон ездил на Фили к Л. К. Нарышкину, где за обедом был и Петр.

19 ноября Гордон был в Преображенском. Царь дал ему две выписанные для него Гордоном прошлой зимой книги. «21 ноября, — пишет Гордон, — его величество зашел ко мне в 11 часов (утра) и просидел около часу. Потом мы поехали на свадьбу Юрия Ритца, который женился на вдове Франка. Когда мы проезжали по улице нашей церкви, я говорил его величеству о том, чтобы он позволил нам построить каменную церковь, на что он милостиво изъявил согласие. Мы были затем на упомянутой свадьбе. Его величество уехал в 6 часов, а я в 8 часов». Гордон был ревностный католик, принимал близко к сердцу церковные дела и был как бы главой католической приходской общины в Немецкой слободе. При патриархе Иоакиме самому существованию католической церкви в Москве грозила опасность. Теперь, при Адриане, времена были иные, и вот, воспользовавшись удобным случаем, Гордон получил разрешение царя на постройку особого каменного здания для церкви, помещавшейся до тех пор в деревянном доме. 26 ноября вечером Петр опять заходил к Гордону объявить, что на следующий день будет у него обедать со всей компанией. Этот обед 27 ноября состоялся. Царь с компанией прибыл в первом часу. «По истечении часа, — пишет Гордон, — мы сели за обед и угощались до 7 часов вечера». 29 ноября был большой праздник у Лефорта. 2 декабря вечером Петр посетил полковника фон Менгдена, у которого в ночь на это число умерла жена. От Менгдена вместе с Гордоном царь поехал к опасно больному генералу Менезию, на выздоровление которого, замечает Гордон, было мало надежды. 12 декабря Гордон записал в дневник факт большой важности для него, для католической общины да и для всех иноземцев Немецкой слободы: царь прибыл в католическую церковь и присутствовал на богослужении. Петра привлекала в католическую церковь, разумеется, любознательность, желание посмотреть чужое богослужение. Все же это был поступок, свидетельствовавший о его веротерпимости, которая, конечно, могла только радовать московских иноземцев, но, конечно, это был поступок, ужаснувший, вероятно, немалое число православных людей, и такой, на который не решился бы никто из прежних царей. 13 декабря Гордон видел Петра в Кремле. 15-го царь явился на похороны генерала Менезия, умершего 9 декабря.

К десяти часам утра, рассказывает Гордон, у дома умершего выстроились войска, назначенные для отдания почести, по три роты от каждого солдатского полка. Тотчас же вслед за тем прибыл священник, совершивший при гробе заупокойную службу. Но вдруг вспыхнул пожар на Покровке. Царь с несколькими офицерами и солдатами поспешил туда. Пришлось ждать его возвращения, так что погребальная процессия могла прийти в церковь только к двенадцати часам. 18 декабря Гордон виделся с Петром в Кремле, а 19-го застал его вечером у Лефорта. Возможно, что главной темой бесед во время этих частых свиданий Петра с обоими генералами и была предполагаемая война против турок. Перед самым Рождеством, 23 декабря, в 2 часа ночи, вновь случился пожар на Покровке. Гордон отправился туда и уже нашел царя на пожаре[316]. В стихии огня в виде ли пушечной пальбы, фейерверка или пожара одинаково было для Петра что-то притягательное; и он, как видно, не упускал случая побывать на пожаре.

XX. Первый Азовский поход 1695 г. Движение войск Гордона к Азову

Святки и январь 1695 г. проходили в обычных увеселениях. Сыграно было в присутствии Петра несколько свадеб. 2 января Гордон ездил к царю со своим племянником Гарри пригласить царя на свадьбу Гарри. 13–15 января, в течение трех дней, справлялась по-шутовски с маскарадными процессиями свадьба царского шута Якова Тургенева. В экипажи свадебного поезда были запряжены быки, козлы, свиньи и собаки. Сами участники поезда были в странных костюмах: в мочальных кулях, в лычных шляпах, в крашенинных кафтанах, опушенных кошачьими лапами, в разноцветных кафтанах с беличьими хвостами, в соломенных сапогах, в мышьих рукавицах, в лубочных шапках и т. п. Молодые ехали в царской карете, а за ними шли видные представители боярства в бархатных кафтанах. Свадебное пиршество происходило на поле между Преображенским и Семеновским за городом в нарочно приготовленных шатрах. 15 января новобрачные возвращались в город на верблюде[317]. Гордон находил эту процессию ряженых очень красивой. В этот день, как замечает Гордон в дневнике, царь чувствовал себя нездоровым и, можно поэтому думать, не принимал участия в процессии. Во второй половине января Петр был на трех свадьбах у иноземцев, где его встречал Гордон: 18-го — на свадьбе майора Цеге фон Мантейфеля с дочерью проповедника Александра Юнге, 23-го вечером — на свадьбе полковника Джемса Бане с дочерью полковника Георга Скотта, 24-го — на свадьбе майора Джемса Брюса с дочерью генерал-лейтенанта Цейге. Надо полагать, что план похода против турок среди этих увеселений продолжал обсуждаться, и 20 января на Постельном крыльце был сказан указ служилым людям собираться в поход в Белгород и Севск к боярину Б. П. Шереметеву для промысла над Крымом. Этот объявленный поход на Крым должен был служить лишь прикрытием настоящего удара на Азов, демонстрацией, предпринимавшейся с целью отвлечь от Азова крымцев. Азовский поход подготовлялся в строгом секрете. Под 27 января Гордон сообщает, что все войска получили приказ быть готовыми к походу. Эти подготовительные действия получили особенно энергичный характер в феврале. Об усиленной организации похода свидетельствуют записи Гордона за февраль. 6 февраля происходил военный совет на Пушечном дворе, где, как записывает Гордон, «приняты были различные решения относительно нашего похода в Азов». 7 февраля Гордон производил на Бутырках смотр и разбор своему полку, из состава которого отобрал 104 человека, не пригодных для службы. В этот же день он призван был к царю и вместе с ним составлял список амуниции и других необходимых вещей, которые надлежало взять с собой в поход. Было решено построить в Воронеже для перевозки припасов водой 1000 стругов. Намечен был и план передвижения. Московские полки с артиллерией и амуницией должны были идти водой, по рекам Москве, Оке и Волге спуститься до Царицына, а оттуда пройти к городку Паншину на Дону в том месте, где Дон и Волга наиболее близко подходят друг к другу. Городовые полки предполагалось доставить к Азову по Дону в стругах, которые будут построены в Воронеже. 11 февраля Гордон ездил в Преображенское и отмечает в записи этого дня, что сделаны были служебные назначения на время похода.

12-го он опять был в Преображенском, где производил смотр офицерам. Царь около этого времени, но в какой именно день, точно неизвестно, выехал в Переславль-Залесский для осмотра находившихся там пушек и артиллерийских запасов. 16 февраля из Переславля от него было получено в Москве письмо с уведомлением о числе пушек и о весе ядер[318]. Петр вернулся из Переславля 19 февраля около полуночи. Под 20 февраля Гордон записывает: «После обеда поехал я в арсенал (мастерские Пушечного двора), где рассчитывал встретить его величество, но там его не нашел». Очевидно, что Петр немало времени проводил в этих мастерских, если Гордон, желая повидаться с ним, направился прежде всего именно туда. «Оттуда, — продолжает Гордон, — я поехал к князю Борису Алексеевичу (Голицыну) и имел с ним долгий разговор относительно нашего похода. Затем я отправился к боярину Льву Кирилловичу (Нарышкину) по случаю его именин и пожелал ему всего лучшего. У него с другими гостями я обедал, повидался затем с его матерью и женой и вернулся домой. Между тем его величество рассылал за мной повсюду, чтобы меня отыскать. Я отправился к нему, и мы совещались относительно нашего похода. По моему совету было решено блокировать Азов, но окончательное решение было отложено до военного совета, который должен был происходить на следующий день». Военный совет 21 февраля действительно состоялся. На нем было решено послать под Азов 10-тысячный отряд со всевозможной поспешностью сухим путем. Этот отряд, соединившись с пятью- или шестьюстами казаками, расположившись перед крепостью, должен был воспрепятствовать приходу в Азов какой-либо помощи. Командиром этого отряда был назначен генерал Гордон с тем, чтобы отправиться к Азову как можно скорее. 22-го Гордон был на празднестве у Л. К. Нарышкина, «где, — как он пишет, — обсуждались предложения, которые я сделал, и были отданы соответствующие приказания».

23 февраля Гордон виделся с царем на прощальном празднике у одного из ближайших к Петру бомбардиров бомбардирской роты — Петра Гутмана. 25-го он побывал, вероятно по поводу приготовлений к его ускоренной экспедиции, у виднейших членов правительства: у Т. Н. Стрешнева, князя П. И. Прозоровского, Л. К. Нарышкина и князя Б. А. Голицына. В тот же день он получил для своего отряда мушкеты и 1000 наконечников для копий. 26-го он виделся с Петром на празднестве у П. М. Апраксина, а на следующий день, 27 февраля, после обеда приехали к нему князь Б. А. Голицын, П. М. Апраксин, а затем и царь в сопровождении многих членов компании и оставались у него до ночи[319].

1 марта Гордон был в городе у князя Б. А. Голицына, где ему был сообщен последовавший накануне вечером приказ царя о выдаче подъемных денег для похода в размере: генералу 300 рублей, полковнику 100 рублей и т. д. 2 марта утром царь завтракал у Гордона, затем поехал с ним на смотр всех шести стрелецких полков, а после смотра с ним же заезжал в разные другие места. Гордон деятельно собирался в путь, делал и принимал прощальные визиты, и Петр перед его выступлением оказывал ему большое внимание. 5 марта, пишет Гордон, «днем был дома и все время меня тревожили визитами. Вечером выехал проститься с друзьями. Его величество заходил ко мне, но не застал меня дома». 6 марта Гордон представлялся в прощальной аудиенции царю Ивану Алексеевичу и был допущен «к руке». В этот же день ему был объявлен приказ взять в Тамбове 1200 лошадей, повозки и все принадлежности и выданы подъемные деньги. 7-го утром, после ранней мессы и напутственного молебна (Itinerarium), он ездил в город проститься с Л. К. Нарышкиным и князем Б. А. Голицыным, затем вместе с царем и членами компании завтракал у Лефорта. После обеда Петр с компанией прибыл к нему. Простившись с царем, боярами, друзьями и семьей, Гордон в 4 часа после полудня отправился в путь[320].

Отряд Гордона состоял из его Бутырского полка (894 человека) и семи московских стрелецких полков: Сергеева, Жукова, Кровкова, Кобыльского, Обухова, Капустина и Козлова (4620 человек). В Тамбове к этому отряду присоединились четыре полка тамбовских солдат (3879 человек). Всего, следовательно, в отряде Гордона считалось 9393 человека. Сверх того при Гордоне состояли 16 стольников, 1 стряпчий, 2 дьяка, 12 подьячих. Артиллерия состояла из 10 мортир для полупудовых гранат, 12 гаубиц, 31 фальконета. Эта артиллерия была снабжена запасом в 6000 пудов пороха, 4600 ядер и 4000 гранат. Требовалось для перевозки войск, артиллерии, снарядов до 4000 подвод. Гордон двигался сухим путем на Бронницы, Коломну, Переславль-Рязанский, Ряжск и Тамбов, которого он достиг 18 марта. Здесь он расположился на продолжительный отдых, ожидая прекращения разлива рек. Из Тамбова полки Гордона стали выступать в самом конце апреля, а сам он выехал 1 мая. Войско направилось к реке Хопру и 9 мая подошло к нему. Четыре дня продолжалась переправа через Хопер, а затем левым берегом Хопра войско спустилось до городка Усть-Хоперска при впадении Хопра в Дон. 23–25 мая при Усть-Хоперске Гордон переправлялся на правый берег Дона и получил здесь провиант, присланный на стругах из Воронежа. 28 мая отсюда он тронулся в дальнейший путь но степи и 30 мая переправился по семи наведенным мостам через правый приток Дона Чир.

4 июня он достиг Донца, переправа через который представляла значительно более препятствий вследствие глубины русла, быстроты течения и недостатка лесных материалов для сооружения мостов: в окрестностях намеченного для переправы места росли только дубовые леса. Притом стрельцы, как жалуется Гордон, работали вяло, с неохотой и нерасторопно. Мост был готов только 8 июня. Переправа всего отряда Гордона была закончена 9 июня к вечеру, и 10-го продолжали дальнейший путь. Между тем во время стоянки на берегу Донца Гордон послал к атаману Донского войска в Черкасск с известием о своем приближении и с просьбой указать место для переправы на левую сторону Дона и сделать необходимые приготовления для этой переправы. 10 нюня от атамана и всего войска был получен ответ, в котором Гордон предупреждался о большой трудности взятого им пути; впрочем, атаман прислал проводника и обещал оказать содействие при переправе через Дон и другие реки. 11 июня Гордон приблизился к казацкой станице Раздоры, куда пришли барки с назначенными для его войска запасами. 13-го у Раздор, пользуясь этими барками, армия начала переправу на левый берег Дона. 14-го там же, вблизи Раздор, около шести часов вечера в лагерь Гордона прибыл донской атаман Фрол Миняев со старшиной. Свидание было продолжительным. И сам атаман, и старшина старались отклонить Гордона от его намерения идти к Азову, не дождавшись остальных частей армии. Но генерал настаивал на необходимости продолжать поход и потребовал, чтобы казаки соединились с ним всей своей силой, на что казаки изъявили готовность повиноваться приказу государей и согласились, хотя и неохотно, как замечает Гордон, идти вместе с ним и подчиняться его распоряжениям. «Я угощал их, — рассказывает он в дневнике, — разных сортов напитками. Они принесли мне в подарок овцу, несколько хлебов и сушеной осетрины. После дальнейших разговоров я обещал их посетить. Когда они таким образом были отпущены, я взял с собой несколько полковников, стольников и караул и поехал к берегу реки, где была палатка атамана. Он приветствовал нас и, усадив на диваны и мягкие скамьи, угощал водкой, пивом и медом. После двухчасовой беседы я вернулся». В этот же день Гордон получил письмо от боярина Б. П. Шереметева, в котором тот сообщал о своем выступлении 10 мая из Белгорода и о прибытии 28 мая к реке Коломаку. Утром 15 июня Гордон закончил переправу своих войск на левый берег Дона, около одиннадцати часов выступил в дальнейший поход и к четырем часам пополудни достиг реки Сужати. 16 июня он получил письмо от атамана Фрола Миняева с вестями об Азове, добытыми через казацких лазутчиков. Лазутчики доносили, что к Азову пришло много кораблей и галер, которые подвезли большое количество войска. При их прибытии турки с радости сделали залп и 40 выстрелов из крупных орудий. На помощь городу собралось необыкновенно большое количество конницы из всяких народов, которая расположилась лагерем вне города: лазутчики видели необъятное множество шатров и палаток. Поэтому казаки советовали Гордону не идти дальше, но остановиться на реке Сужати или в другом каком-либо надежном месте и написать обо всем государям. Получив такие известия, Гордон вечером того же дня созвал на военный совет всех полковников, подполковников и майоров, прочитал им письмо атамана и предложил высказаться. Голоса членов совета были робки и полны сомнений, но все затем присоединились к решительному заявлению Гордона о необходимости идти вперед. В этом смысле и был дан ответ казацкому атаману. На следующий день, 17 июня, армия Гордона достигла реки Маныча, а 18-го переправилась через него, соорудив мост. Степь, по которой за эти последние дни шло войско, была в полном цвету. Среди цветов Гордон отмечает дикую спаржу, тимьян и майоран, тюльпан, гвоздику, медовый клевер и другие. 21 июня около полудня к Гордону опять приехал донской атаман Фрол Миняев и привел с собою пленного грека, которого с шестью его товарищами захватил в плен на Азовском море. На допросе, сделанном ему Гордоном, грек показал: зовут его Федором Юрьевым, родом он из Крыма из города Султан-Сарая, по вероисповеданию христианин, по национальности грек, занимается торговлей мелкими товарами. В начале января этого года приехал он в Азов для торговых дел; при его прибытии в Азове было (войска) до 3000. Около того же времени пришел туда паша именем Муртоза с 1000 человек, из которых половина — пехота. Пехота введена была в город, а конница стоит вне города в палатках. Несколько недель тому назад пришли из Кафы четыре корабля, по 500 человек пехоты в каждом, и ожидаются еще из Константинополя три корабля и десять фуркат с войском, амуницией и провиантом. С наступлением весны начали укреплять город, вычистили рвы, обложили каменный вал землей, поставили батареи и сделали некоторые наружные укрепления. Войсками в городе командуют Муртоза-паша и подчиненный ему Мустафа-бей. Он, грек, хотел вернуться в Крым на маленьком корабле, на котором было шесть матросов и две железные пушки, они не защищались, а как только казаки на них напали, сдались. Гордон отослал пленников вверх по Дону навстречу Петру. 22 июня он принимал у себя и угощал белым вином и конфетами донского атамана с его товарищами. Казаки пришли в веселое настроение и приглашали генерала в их город Черкасск. В ответ на это приглашение Гордон 23 июня послал в Черкасск своего сына Джемса. 25-го донской атаман сообщил ему, что присоединится к нему со всем казацким войском. 26-го утром, ввиду приближения к цели похода, Гордон приказал отслужить во всех полках молебствие. Казаки шли уже в виду Гордоновой армии. Войско перешло пересохший ручей Батай, достигло левого притока Дона Койсуги, рукав которой носит название речки Митищевой. Здесь, на Койсуге, Гордон выбрал место для устройства пристани для выгрузки артиллерии и припасов, идущих водой. 27-го он дошел до цепи холмов вблизи Азова и расположил лагерь на главном из них — Скопиной кровле. Отсюда открывался вид на Азов и на два его форта — каланчи. Тотчас по прибытии Гордон приказал дать три выстрела. В ответ турки дали залп из крепости и зажгли дома в предместьях вокруг города, расчищая место для обороны. Казаки расположились позади Гордоновой армии. 28-го Гордон с рассвета пустил в ход все руки, укрепляя свой лагерь; работа эта распределена была между полками. Он ждал прибытия Петра[321].

XXI. Движение войск Ф. Я. Лефорта и А. М. Головина к Азову

Время после выступления Гордона из Москвы, несомненно, употреблено было Петром на дальнейшие приготовления и сборы. Этими сборами царь оправдывается в замедлении ответом Ф. М. Апраксину в Архангельск. «Min Her Guverneur Archangel, — пишет он ему из Москвы от 16 апреля. — О замедлении ведомости против вашего письма воистину больше суетами и непрестанным недосужеством, нежели леностию умедленно: понеже ведает ваша милость, что какими трудами нынешней осени под Кожуховым чрез пять недель в Марсовой потехе были, которая игра, хотя в ту пору, как она была, и ничего не было на разуме больше, однакож после совершения оной зачалось иное, и пред-нее дело явилось яко предвестником дела, о котором сам можешь рассудить, коликих трудов и тщания оное требует, о чем, естьли живы будем, впредь писать будем. С Москвы на службу под Азов, по их пресветлейшества указу, пойдем сего ж месяца 18 числа»[322]. Итак, предполагалось, закончив все приготовления, выступить 18 апреля. Однако это предположение не осуществилось, и выступление пришлось отложить до конца апреля.

26 апреля великие государи в Преображенском слушали и утвердили составленный Виниусом доклад Посольского приказа об учреждении на время Азовского похода почт по двум направлениям, по которым должны были двигаться к Азову войска; во-первых, через Владимир, Нижний и далее по Волге, пока этим путем будут идти войска, а во-вторых, на Серпухов, Тулу, Новосиль, Ливны, Старый и Новый Оскол, Валуйку и по Дону на Черкасск — на все время операций под Азовом[323]. О дне выступления Петра в Азовский поход два источника, указывающие этот день, разногласят. Бывший в русском стане под Азовом австрийский агент Плейер указывает 30 апреля; Желябужский в своих записках относит выступление на воскресенье, 28 апреля[324]. Решить этот спор, имея пока только эти два источника, невозможно. Следует ждать какого-либо третьего указания, которое и решит вопрос. Как будто, впрочем, точное обозначение даты события воскресеньем говорит скорее в пользу Желябужского, в памяти которого событие связалось именно с воскресным днем. 27 апреля по указу великих государей генералы с ратными пешими людьми — московскими солдатскими и стрелецкими полками — явились в село Преображенское «во всем воинском ополчении с ружьем и з знамены и з барабаны», и здесь им сказан был указ о походе против неприятелей водным путем на Дон. После этого смотра из Преображенского войска двинулись через Москву в полдень[325]. Шествие это описывает Желябужский, может быть очевидец. Процессия напоминала собой такие же процессии перед Кожуховским походом. Впереди шел отряд Головина, а за ним — отряд Лефорта. Шествие открывал на конях «двор» А. М. Головина, т. е. его люди, вооруженные холопы; за ними двигалась его генеральская карета, подле которой шли также его холопы в красных кафтанах с обнаженными мечами. За каретой шел сам Головин, а за Головиным — Петр, сопровождаемый комнатными людьми, и в том числе князем Б. А. Голицыным, князем М. И. Лыковым, князем М. Н. Львовым, П. Т. Кондыревым и иноземцами, несшими знамя (хоругвь) и вооруженными алебардами. За царем шли восемь рот Преображенского полка, которым командовал полковник Ю. А. фон Менгден, причем во главе пятой роты шел будущий видный дипломат князь Г. Ф. Долгорукий, а седьмой командовал будущий выдающийся сотрудник Петра, а впоследствии верховник, князь Д. М. Голицын. За преображенцами шли шесть стрелецких полков, назначенных в отряд Головина, именно полки полковников Сухарева, Озерова, Колзакова, Батурина, Головцына и Макшеева[326]. За стрелецкими полками шло другое отделение Преображенского полка и, наконец, Семеновский полк под командой полковника Чамберса. Сохранилась ведомость о количестве людей в отряде Головина от июня 1695 г.; из нее видно, что в его полках тогда считалось 6922 человека[327]. Перед Лефортом также везли парадную коляску; его самого сопровождали стольники и есаулы. В состав отряда Лефорта входил его солдатский полк, а затем несколько стрелецких полков, к сожалению не указанных Желябужским. Из того, что Плейер считал в отрядах Головина и Лефорта вместе 20 000 человек, Устрялов, вычитая из этого числа 7000, входивших в отряд Головина, заключает, что в корпусе Лефорта было не менее 13 000 человек. Пройдя по Мясницкой и дойдя до Кремля, полки шли затем Никольскими воротами, мимо соборной церкви и дворца и через Боровицкий мост выходили к Москве-реке у Всесвятского Каменного моста. Там они размещались на приготовленных стругах, которые «по Москве-реке по берегам по обе стороны стояли в плавном гружении с запасами и с воинским употреблением во всякой готовности»[328]. По той же упоминавшейся выше сохранившейся в кабинетных делах ведомости о составе отряда Головина видно, что он размещен был на 77 стругах. На 40 стругах погружены была артиллерия и боевые припасы, а именно: 104 мортиры, 44 пищали голландские, 14 000 бомб, 9100 ядер, 1000 гранат и 16 600 пудов пороху[329]. На другой день (28 апреля, по Желябужскому) при пушечной и мушкетной пальбе со стругов караван двинулся в путь. В этот день Петр писал Гордону, может быть, как раз уведомляя его о выступлении; самое письмо до нас не дошло; о получении письма «от Великого бомбардира» только упоминает Гордон в своем дневнике под 25 июня[330].

За плаванием каравана мы можем следить по нескольким отправленным с дороги письмам Петра, а также по особому источнику, по журналам («Юрналам»), веденным в окружавшей Петра бомбардирской роте с краткими ежедневными записями. Эти походные «Юрналы» именно и начинаются с плавания под Азов в 1695 г. и затем тянутся через все царствование[331]. Караван был задержан ветрами у села Дединова на Оке ниже Коломны. «Ветры нас крепко держали в Дединове два дни», — сообщал Петр Виниусу[332]. 6 мая, как читаем в бомбардирском «Юрнале», «…проехали Переславль-Рязанский… к городу приставали суда небольшие, а караван весь не был». На следующий день миновали Старую Рязань[333]; 8 мая плыли мимо Терехова монастыря, 9-го пришли к городу Касимову, «стоит на левой стороне на горе; и караван стоял у города до полуночи, а многие суда шли мимо; перед светом караван пошел и весь в путь. День был тихий, а в ночь была погода небольшая». 10 мая два раза делали остановку на якоре из-за непогоды; непогодой прибило одно из судов к берегу. В ночь на 11 мая прошли мимо города Елатьмы, а следующей ночью, с 11 на 12 мая, в четвертом часу пополуночи, достигли Мурома и стали у берега, ожидая сбора всего каравана. Простоять под Муромом пришлось из-за непогоды 12 и 13 мая. «Ветры нас крепко держали в Дединове два дни, да в Муроме три дни, — писал Петр в упомянутом письме к Виниусу, — а больше всех задершка была от глупых кормщиков и работников, которые именем словут мастеры, а дело от них, что земля от неба».

В дальнейший путь пустились 14 мая, и в это число проплыли мимо устья Клязьмы. На следующий день прошли мимо сел Варяжа, Павловского Перевоза, монастыря Дудинова. В ночь на 16 мая за два часа до рассвета стали на якорь, немного не дойдя до Нижнего, а днем 16-го пришли в Нижний и пристали к берегу[334]. В Нижнем предстояла остановка на несколько дней, так как надо было перегрузить тяжести: артиллерию и боевые припасы с мелких стругов в более крупные волжские суда — паузки, поднимавшие груз до 12 000 пудов. Город заблаговременно готовился к приему государя, о чем живое свидетельство дает нам сохранившаяся книга записей расходов по этому приему[335].

Земской избой во главе с земским старостой Данилой Рукавишниковым был принят ряд соответствующих мер. Приведены были в порядок и заново вымощены тесом пристани по реке Оке. Ремонтировалась мостовая по улицам, причем деревянную мостовую настилали городские обыватели на свои средства, «по улицам мосты мостили тутошные жильцы своим лесом», но работы по выравниванию земли для этой мостовой были сделаны земской избой. Далеко от Нижнего, вверх по Оке до Мурома, был послан в лодке особый «проведывальщик», чтобы известить о приближении государева каравана. Навстречу каравану выезжали до села Павлова посадские люди, повторяя этот выезд троекратно, так как караван задержался в пути. Заготовлены были для поднесения царю «в почесть» подарки: собольи меха, серебряные вещи и драгоценные материи, для чего в Москве у торговых людей были «наняты», т. е. приобретены для подношения государю, с тем, чтобы вернуть вещи обратно, если подношение не состоится: сорок соболей ценою в 140 рублей, кубок серебряный ценою в 33 руб. 3 алт. 2 ден., 2 кружки серебряных позолоченных ценою в 50 руб. 14 алт., солонка чеканная серебряная золоченая в 5 руб. 10 ден., 10 аршин золотного атласу в 70 рублей и 10 аршин золотой объяри в 50 рублей. В обильном количестве заготовлены были также в поднос государю съестные припасы: семнадцать с лишком пудов икры, белуга живая, осетр, стерляди, разная уловная рыба; закуплена была скотина на мясо: быки, коровы и овцы. Припасено было 83 пуда меду. Однако все эти дары царю поднесены не были, как гласит сделанная в расходной книге заметка: «те все вышеписанные статьи великому государю в поднос время не изошли, потому что времени не получили», вероятно, потому, что он не желал обременять посадское население этими подарками. Драгоценные вещи были возвращены тем, у кого они были «наняты» на случай подношения, с уплатой некоторых денег «за наем», часть съестных припасов пошла на поднесение в почесть окружавшим царя лицам, часть была продана и даже с прибылью. Расходная книга отмечает, что нижегородцы посадские люди «на все струги ходили с почестью к начальным людем поклониться и к бояром, и к окольничим, к генералом, и к духовнику, и к иным начальным людем. Всего изошло 10 калачей и 10 ситных». Но дело не ограничилось только калачами да ситными. Боярину князю Б. А. Голицыну были поднесены икра, рыба живая, бочонок винограду, 6 пудов сорочинского пшена, пуд сахару, 12 пудов меду. Генералу Ф. Я. Лефорту, названному в одном месте книги просто «немчином Лефортом», — калач в гривну ценою, стяг говядины, 2 пуда икры, кадь меду в 4 пуда, 2 головы сахару; сержанту Якиму Воронину — хлеб да калач, живая рыба, 2 головы сахару, 10 ведер уксусу. Еще в марте по грамоте из приказа Казанского дворца велено было в Нижнем про обиход великого государя сварить из казенного солоду 50 «варь» по семи четвертей варя. Пиво варили в течение пяти недель, с 24 марта по 29 апреля, нанимая на неделю от 15 до 22 человек. Для хранения пива потребовалось заготовить лед, для чего наняты были особые «пролубные» работники. Сваренное пиво «устанавливали в снег и льдом укладывали и лед кололи».

Поход направлявшегося к Азову каравана через Нижний пал на этот город тяжелым бременем, и покупка съестных припасов в почесть, и заготовка питья были только незначительной частью этой тяжести. На посад возложена была повинность построить на свои деньги семь паузков, крупных волжских судов, на которые надлежало перегрузить артиллерию и военные запасы, и эта постройка обошлась посаду более чем в 1000 рублей. Кроме того, во время остановки каравана посадское управление производило на свой счет ремонт стругов, входивших в состав каравана, и снабжение их разными судовыми припасами, из которых расходная книга перечисляет деревянные брусья, железо, гвозди двоетесные, однотесные, тяжные, четвертные, скобы, войлоки, пеньку, снасти «смольные и белные» — несколько сот пудов, смолу, лубье, гнезда (пары) весел, бечеву, топоры, долота, напарьи, пешни, вереги. На государев струг поставлено было 10 возов дров, куплены были кирпич и глина на очаг, 5 косяков мыла. Для струга князя Б. А. Голицына был куплен и окован железом сундук; государеву духовнику куплено было на струг 20 пудов «смольных и белных снастей», смолы, пеньки, войлоков, скоб, гвоздей, два топора. Сам экипаж стругов довольно бесцеремонно относился к посадскому имуществу: так, тес, которым были вымощены пристани по Оке, «с пристанища разобрали на многие полковые струги и под полковую казну». На струг князя Б. А. Голицына выдано было в пользование 5 пешен, «и те пешни, — замечает расходная книга, — увезли с собою». Караван был снабжен в Нижнем не только судовыми припасами, но и людьми: на посад была возложена повинность выставить на струги более полутора тысяч гребцов «до Козмодемьянска, до Симбирска и до Царицына», и, кроме того, земская изба наняла еще 286 человек гребцов.

Остановка в Нижнем продолжалась с 16 по 21 мая; дело затягивалось еще и оттого, что пришлось целых три дня ожидать, пока подошли оторвавшиеся от каравана и отставшие струги. «Min Her Kenich, — писал Петр князю Ф. Ю. Ромодановскому от 19 мая из Нижнего. — Письмо вашего пресветле[й]шества, государя моего милостивого, в стольном граде Пресшпурхе маия в 14 день писанное, мне в 18 день отдано, за которую вашу государскую милость должны до последней каплы крови своей пролить, для чего и ныне послоны; и чаем за вашеи многие и теплые к Богу молитвы, вашим посланием, а нашими трудами и кровъми оное совершить[336]. А о здешнем возвещаю, что холо-пи ваши генералы Авто[но]м Михайловичь и Франц Яковлевичь со всеми войски, дал Бог, здорово, и намерены завтрешнего дня итить в путь, а мешкали для того, что иные суды в три дни на силу пришли, и ис тех многие небрежением глупых кормщиков, которых была болшая половина в караване; также и суды, которые делали гости, гораздо худы, иные насилу и пришли. А казну здесь перегрузили в пауски; а из служивых людей по се число умерло неболшое число, а ис того числа иные болные с Москвы поехали. За сим отдаюсь в покров щедрот ваших. Всегдашный раб пресветлейшего вашего величества бомбадир Piter. Из Нижнего, майя в 19 день»[337]. За 18 мая походный журнал отмечает: «В то время у города, а караван еще не собрался», за 19-е: «караван собрался весь», а за 20-е: «караван весь стоял у города, плывучи по Оке реке». 21 мая приготовления к дальнейшему плаванию были окончены, караван тронулся в путь вниз по Волге и в тот же день миновал село Работки, а 22 мая прошел мимо Макарьева Желтоводского монастыря, села Лыскова и Васильсурска[338]. Перед Петром, в предыдущие (1693 и 1694) годы видевшим северную суровую природу Двины, стала открываться теперь ширь величайшей русской реки. Однако развертывавшиеся перед глазами манящие волжские дали едва ли производили на Петра что-нибудь подобное эстетическим впечатлениям, получаемым теперь в тех же местах нами. Содержание заботивших его мыслей видно из его письма в Москву к исполнявшему разные его поручения переводчику Посольского приказа А. Ю. Кревету от 22 мая: «Mi Her (так!), — пишет ему Петр, — послал я к тебе обрасцы инструментов, и ты отпиши про них. Которые на листу, те вели приделать и положить в тот же ящик, а каторые из розных бумажак связаны, и те вели в асобую готовальню зделать, толко, чтоб тое готовалню мошно было на поесу носить, что бы она была не тежела. Для того и про снасти напиши, чтоб были суптелни. Да отпиши про нее не в одно место, для того, что она мне нужна вскоре, и для того я чаю, что удобно аб одной отписать в Швецкую землю, буде там делают, и об том поговорить Книперу; и буде делают, чтоб не мешкав зделать и ко мне прислать, а о другой отпиши, куды хочешь. А о здешнем поведении ведомо буди: мая в 16 день пришли в Нижняе, а из Нижнего пошли в путь маия в 21 день, славо богу, счастлива. Его пресветлейшества генералисимуса князь Федора Юрьевича бомбадир Piter»[339].

23 мая прошли в виду городов Козьмодемьянска и Чебоксар. 24-го миновали Свияжск и подошли к Казани, стояли на якоре по реке Волге против реки Казанки до вечера, а затем продолжали путь и миновали села Верхний Услон и Нижний Услон. 25 мая прошли Камское устье. 26-го подошли к городу Симбирску, «и была погода велика и пристали к берегу на якорь; и многие суда стояли же у города против церкви Спаса Преображения; церковь на берегу стоит, на самом верху на горе. В…[340] часу якорь вынули и пошли в путь, и был дождь; от города отъехали не само далеко, погодою прибило к берегу; и то было малое число, и опять пошли в путь». 28 мая проплыли мимо деревни Маркваши, сделав остановку на якоре против этой деревни из-за непогоды; к вечеру прошли Царев курган. 29 мая миновали Самару, 30-го — Сызрань. У Сызрани видел проплывший мимо нее флот пристав Посольского приказа Иван Башмаков, командированный в приволжские города для устройства в них почты на время движения по Волге войск. Вернувшись в Москву, он показывал в Посольском приказе, что «при нем сызранской воевода встречал… генералов с полки от Сызранска верстах в дватцети на воде. А великого государя караван Сызранск проплыл в тот же день, в который он (пристав) в Сызранск приехал в самые вечерни: идет купами судно за судном, не в болшом расстоянии. А князь Бориса де Алексеевича (Голицына) струги, слышал он, что поотстали и идут не в болшом расстоянии от каравана великого государя». Пристав добавил при этом, что изо всех приволжских городов воеводы посылают беспрестанно вверх по Волге особых нарочных узнавать, где находится великий государь с войсками, чтобы его заранее встретить «и ожидают его государского пришествия везде радостно и в съестных запасах везде доволность ратным людем чинят»[341]. 3 июня флот был в Саратове, наконец, 6 июня, в пятом часу ночи, по нашему счету в первом часу пополуночи, приплыли в Царицын[342]. Это и был конечный пункт плавания по Волге. Отсюда надлежало перейти сухим путем через степь к городу Паншину, расположенному на берегу Дона в том месте, где Дон ближе всего подходит к Волге.

Дни 7–9 июня проведены были в Царицыне и посвящены сбору каравана и приготовлениям к походу через степь. Под Царицыном стояли уже в ожидании войска, собранные сюда из Астрахани и других приволжских городов. Их видел в бытность свою здесь в первой половине мая упомянутый выше пристав Посольского приказа Иван Башмаков. «А как он был на Царицыне, — показывал он в Посольском приказе, — и в то время видел… ратных людей из Астрахани и из иных низовых городов, около Царицына на нагорской стороне верстах в дватцети и в тритцети стоят обозами, а лошадей на корм гоняют из обозов в степи»[343]. 10 июня «перебирались с судов на возы сухим путем», как свидетельствует походный журнал. Войско расположилось лагерем под Царицыном верстах в двух от города. «И в обоз, — продолжает журнал, — все вышли и ночевали в степи недалеко, отъехав от города версты с две». Из Царицына 10 июня Петр писал Ромодановскому, Виниусу и Л. К. Нарышкину; но сохранилось из этих писем только первое, в котором читаем: «Min Her Kenich, писмо ваше государское, маия в 28 день писанное, мне вручено июня в 9 день, за которую вашу государскую не-сравнительн[ую] работе нашей милость нещетно челом бью и о здешнем пребывании возвещаю, что отец ваш великий господин святейши[й] кир Ианикит, архиепускуп Прешпурский и всея Яузы и всего Кокую потриарх, такожде и холопи ваши, генералы Автамон Михайловичь и Франц Яковлевичь, со всеми при них будущими, дал Бог, в добром здоровии, а намеренны итить в путь завтре или конч[а]е во вторник. Piter. Из Царицына, июня в 10 день»[344]. Из этого письма узнаем, между прочим, что неизменный спутник Петра Н. М. Зотов, председатель всепьянейшего собора, сопровождал Петра и в первом Азовском походе. Действительно, поход начался на другой день, 11 июня: «поутру рано пошли все войско в путь, — как говорит журнал под этим числом, — и перешли речку прозванием Мечатна, от Царицына семь верст; и от той речки отъехали с версту и ночевал обоз». Движение через степь продолжалось 12 и 13 июня и было очень тягостным, как рассказывает участник его Плейер. Дело в том, что в отрядах Головина и Лефорта было слишком мало конницы, всего 500 всадников, и «не было вовсе артиллерийских и обозных лошадей, и поэтому люди, которые в течение плавания по Волге день и ночь гребли на судах, должны были на себе тащить тяжести: мортиры, бомбы и другие боевые снаряды»[345]. Берега Дона у Паншина войско достигло 14 июня во втором часу после полудня и стало лагерем на левом берегу; самый городок Паншин расположен на правом берегу Дона. В Паншине предстояла перегрузка артиллерии и запасов и пересадка войск на приготовленные заранее суда, и потому армия должна была здесь остановиться. Здесь же был устроен обширный склад продовольствия для дальнейшего похода. Подрядчики, взявшие на себя поставку этого продовольствия, обязались здесь заготовить, между прочим, 22 500 ведер вина, 15 000 ведер сбитня, 45 000 ведер уксуса, 20 000 осетров соленых, 10 000 пудов ветчины, 2000 пудов ветчинного сала, 2500 пудов коровьего масла, 10 000 щук и судаков, 10 000 лещей, 120 000 штук всякой рыбы, 8000 пудов соли. Подрядчики, среди которых были гости Владимир Воронин, Василий Горезин, Иван Ушаков и несколько посадских людей, к сроку припасов в условленном количестве не поставили, а соли не привезли совсем. Войску пришлось страдать от их неаккуратности. «Печаль нам слезная, — писал Петру по этому поводу Т. Н. Стрешнев, — из-за воров подрядчиков, что от непоставки их тебе, милостивому нашему, печаль, а ратным людем оскудение в пищи. Только может Бог сделать, в том военном деле вас не задержать»[346]. Стоянка у Паншина и нагрузка судов продолжались до 18 июня; в этот день двинулся со своим отрядом на судах по Дону Лефорт, а за ним 19-го последовало остальное войско[347]. «Mi (так!) Her Kenih, — писал Петр Ромодановскому из Паншина по обычаю в день отъезда, 19 июня, — сего месяца в 14 день отец твой великий господин святейший кир Ианикита, архиепускуп Прешпурский и всея Яузы и всего Кокуя патриарх, такожде и холопи твои, генералы Автамон Михайловичь и Франц Яковлевичь, пришли в добром здоровии со всеми при них будущими и сего ж месяца 19 числа из Паншина пошли в путь свой в добром же здоровии».

Но в письме к Кревету от того же числа после подтверждения приказа прислать поскорее инструменты читаем: «А здесь, слава Богу, все здорово. Вчерашнего дня (т. е. 18 июня) Лефорт, а севодне артиллерия и генерал (т. е. Головин) пошли в путь свой». Встреченные неудачи не лишали Петра все-таки веселого настроения, о котором свидетельствует первое из этих писем — к Ромодановскому — и в особенности подписи под ним: «Нижайшии услужники пресветлого вашего величества: Ивашка меншой Бутурлин, Яшка Брюс, Фетка Троекуров. Петрушка Алексеевъ, Ивашка Гумерт чолом бьют»[348].

Караван, спускаясь по Дону, 19 июня проплыл казацкий городок Голубые, 20-го — Пять Изб, Верхний Чир и Нижний Чир, 21-го — Кобылкин, Есаулов и Зимовейки. Получив от встречных казаков известие о движении генерала Гордона, Петр 21 нюня писал ему о выборе места для устройства пристани, удобной для высадки людей, а в особенности для выгрузки артиллерии: «Min Her General. Вчерашнего дня уведомеся (так!) мы о переправе вашей через Дон от казаков, из Черкаского на Голубые коньми, а з Голубых на Паншин водою едущих, где и, встретеся с нами, оное сказали. И того ради господин наш генерал приказал мне писать к вашей чесности, чтобы изволили, осмотря место, паче же пристань удобнейшую, где бы лутче и безопаснеи людем, паче же алтиллерии, которой о величестве сам ведаешъ, для которого дела удобно есть, дабы оное описаф и с нарочетым человекам [в] встречу нам прислать дабы через письмо, такожде и через слова посланного удобнеи в том деле выразумеф, поступать могли. А мы идем Доном с великим поспешением днем и ночью. Piter. Июня в 21 день»[349]. Это письмо, как свидетельствует сделанная на нем надпись, было «отпущено с маеором Тимофеем Белевиным, проехав Верхней Курмаръяр». Городок Верхний Курман-Яр Петр проплыл 22 июня в девятом часу утра[350]. Во втором часу пополудни в тот же день караван миновал городок Нагай, а вечером — Нижний Курман-Яр. 23 июня прошли в виду Цымлы и других городков, 24-го проплыли мимо городков Михалева, Нижнего Михалева, Троилина Вала, Кагальника, Ведерников, Бабьего, Золотого и Кочетова. 25-го около полудня были у городка Раздор и в ночь на 26 июня, в пятом часу пополуночи, подошли к Черкасскому, где весь караван, собравшись, стал на якорь. «Город Черкаской, — как его описывает походный журнал, — стоит на берегу на правой стороне реки Дона, обрублен дубовым струбом и сделаны три раската и те стороны (огopoжены) плетнем»[351].

Остановка у Черкасского продолжалась 26 и 27 и большую часть дня 28 июня. В девятом часу пополудни 28 июня снялись с якорей и пошли в дальнейший путь в таком порядке: «Плыли наперед господин генерал Лефорт и за ним господа полковники его регимента, притом бомбардиры и некоторая легкая казна и аптека; потом господин генерал Автамон Михайлович и по нем регимента его несколько солдатских полков и стрелецких; по нем господин артиллерии генерал с тягостию превеликие казны»[352]. Наконец, 29 июня, в «день ангела» Петра, караван достиг места назначения — устья реки Койсуги, вошел в Койсугу и остановился у пристани, приготовленной Гордоном. «29 июня, — описывает этот день в своем дневнике Гордон, — я велел поспешить с подвозом снарядов и припасов. Затем послал к его величеству с просьбой о распоряжениях. В 8 часов утра пришло несколько легких судов: на одном из них находился князь Я. Ф. Долгорукий, который привез весть, что его величество будет вскоре, почему я велел приготовить обед и ожидал его величество, послав пригласить его моего зятя; он вернулся с ответом, что его величество будет.

Около 10 часов прибыл его величество и отправился в походную церковь, устроенную на берегу, чтобы присутствовать на богослужении, продолжавшемся два часа. Между тем я был в ожидании. Однако его величеству не угодно было притти к обеду, но он обещал притти к ужину, и, действительно, вечером он пришел с обоими генералами. При его прибытии я велел выстрелить из всех пушек и прежде всего из 12, которые стояли перед палатками, а затем по всему лагерю, начиная справа, с Бутырского полка. Наконец, стреляли из мушкетов в том же порядке. После того как его величество поужинал, был военный совет, и на нем решено было, что я с моими войсками на следующий день пойду дальше, что донской атаман пошлет отряд на разведку, что я осведомлю его величество об известиях, которые будут получены, и тогда двинусь»[353].

Это выступление Гордона 30 июня, однако, не состоялось и было отложено до следующего дня. Последим за дневником Гордона также и в описании происшествий 30 июня. «Утром, — пишет Гордон, — я ждал известий, которые должны мне были принести казаки. Они явились около 7 часов и рассказали, что они выслали один отряд, открывший неприятельские форпосты, и форпосты, после выстрелов в них, отступили. Я поехал затем к пристани (на Койсуге). Ожидая, пока его величество встанет, я слышал много строгих суждений о настоящем походе от умнейших голов. Как только его величество встал, я представил ожидаемый доклад и сказал, что теперь самое время выгружать суда, построить мост[354] и все переправить в укрепленный лагерь. Но его величество, исходя из того мнения, что здесь должна быть еще пристань, более близкая к укреплению, не склонен был спешить, хотя он, так как я убедил его пройти к укреплению и посмотреть местность, видел невозможность более близкого места разгрузки. Между тем мое выступление было отложено. За обедом был я у Лефорта в обществе его величества и других. Я пожелал узнать, на каком месте перед городом мне разбить лагерь. Перед нами был план или карта. Его величество приказал мне занять среднюю позицию с тем, чтобы расположить на правом фланге Автонома Михайловича Головина, а левый предоставить генералу Лефорту»[355].

Представим себе теперь, чтo могло быть изображено на карте Азова, которую рассматривал 30 июня Петр со своими генералами.

XXII. Начало осады Азова. Взятие каланчей

Уклонившись в своем течении к востоку и подойдя близко к Волге, Дон затем делает поворот к западу и, идя в направлении с востока на запад, впадает в Азовское море, разветвляясь при впадении на несколько рукавов и образуя при устьях низменные, покрытые тростником острова с многочисленными озерами. На левом берегу южного из этих рукавов, в 15 верстах от моря, расположен город Азов — некогда знаменитая греческая колония Танаис, затем генуэзская, с конца XV в. попавшая в руки к туркам и обращенная ими в крепость, которой они запирали выход в море донским казакам. Крепость была особенно усилена турками с тех пор, как в 1642 г. она была возвращена им казаками, взявшими было ее в 1637 г. и не поддержанными московским правительством. Работы над ее возобновлением и усилением производились много лет. Она представляла собой каменный четырехугольник с бастионами и с особым каменным замком внутри этого четырехугольника. Кроме каменной стены, Азов был обнесен еще земляным валом и рвом с палисадами (палисады — частокол, устраиваемый во рву). В полуверсте и в версте от этих укреплений Азов был опоясан еще двумя земляными валами, остатками линий обложения прежних осад. Выше Азова, верстах в трех от него, на обоих берегах Дона были построены две каменные башни — «каланчи», — вооруженные пушками. Будучи соединены протянутыми через русло реки тремя толстыми железными цепями, эти каланчи преграждали выход в море для плывущих по Дону сверху судов. На северном рукаве Дона, так называемом Мертвом Донце, устроен был еще каменный форт под названием Лютик. Форт Лютик представлял собой прямоугольник, обнесенный каменными стенами длиной 19 и 18 сажен с четырьмя восьмиугольными башнями, крытыми тесом, по углам, с воротами, двери которых были обиты железом. В середине этого четырехугольника были мечеть и несколько жилищ для коменданта и начальников. С трех сторон, за исключением стороны, примыкающей к реке Донцу, кроме каменных стен были выведены еще земляной вал и неширокий ров, наполненный водой. Форт, как и каланчи, сообщает Гордон, был построен в 1663 г. ханом Махмет-Гиреем по приказанию султана Магомета IV, чтобы воспрепятствовать донским казакам спускаться по реке Донцу в Азовское море[356].

Таковы были крепостные сооружения, которые предстояло брать русским войскам. Отложенное выступление Гордона из его укрепленного лагеря, «городка», вблизи от пристани на Койсуге состоялось 1 июля. Он двинулся с донскими казаками с присоединенными к его отряду еще тремя полками, которые должны были конвоировать обратно к пристани подводы и повозки, так как отряды Головина и Лефорта, стоявшие у пристани, лошадьми и повозками, как мы уже знаем, снабжены не были. Во время своего марша Гордон подвергся оживленной атаке со стороны турок и татар. Полковники его полков и состоявшие при нем дворяне при этой первой стычке с неприятелем упали духом и советовали Гордону остановиться, окопаться и подождать остальные силы; однако старый генерал решил идти вперед, смело перешел два старых вала и занял назначенную ему позицию впереди этих валов всего в ста саженях от крепости, расположив донских казаков на своем правом фланге, дабы охранять местность, необходимую для снабжения его отряда водой. Тотчас же по прибытии он приступил к земляным работам над возведением шанцев. Это движение сам Петр так описывал в письме в Москву к Ромодановскому от 4 июля: «А о здешнем поведении возвещаю, что отец ваш, государев, святейший кир Ианикита, архиепискуп Прешпурский и всея Яузы и всего Кокуя потриарх, также и холопи ваши, генерали Автамон Михайловичь и Франц Яковлевичь со всеми при них будущими пришли сего июня в 29 день на реку Койсу, от Азова [в] верстах семи мерных и пристали к брегу. А генерал Гордон, посоветоваф с ними, сего июля в 1 день пошел под Азов, придав ему полки Микиты Борисова, Головцына да Батурина. И на пути имел с татарами бой; аднакож, милостию Божию, дошел в целости и два вала кругом пасаду взял и стал под городом менши 100 сажень»[357].

На следующий день, 2 июля, продолжая земляные осадные работы, Гордон подвергся новому нападению, которое, однако, он отбил. Отступая, турки оставили было на поле сражения две пушки, но русские не успели их подобрать, и они вновь были взяты неприятелем и увезены в город. 3 июля Гордон отправил присоединенные к нему полки с лошадьми и повозками обратно к пристани на Койсуге, к ожидавшим их там войскам Лефорта и Головина.

Возвращение этого отряда, во время которого ему снова пришлось выдержать нападение, также описано Петром в только что упомянутом его письме от 4 июля. «И чрез день, — продолжает царь свой рассказ, — отпустил (Гордон) все придатошные полки [с] своими телегами к нам, потому что нам было, кроме тех телег, поднятца нечим. И как те полки пошли к нам, и их от самого Азова до нашего городка крепко провожали татары, которых было болши трех тысечь, и напуски были жестокие; однако, за милостию Божью, отошли от неприятелей в целости в наши таборы, и урону никакого не было, а толко наших убито человек шесть, да несколько раненых; а неприятелей побито человек 60, а раненых ведать невозможно». Когда средства для транспорта, таким образом, прибыли, отряды Головина и Лефорта получили возможность покинуть лагерь на Койсуге и двинуться к Азову. 4 июля, в шестом часу пополудни, Головин и Лефорт выступили от пристани. «И сего июля в 4 день, — заключает Петр свое цитированное выше письмо к Pомодановскому, — генералы Автамон Михайловичь и Франц Яковлевичь с пристани пошли в обоз и станут начевать, отошет версты с три; а утре, Бог изволит, пойдем под самой Азов и будем промышлять, сколко Господь Бог помощи подаст». Действительно, пройдя «городок, в котором стоял генерал Петр Иванович», т. е. прежний Гордонов укрепленный лагерь близ пристани, Лефорт и Головин расположились ночевать в версте от этого городка[358]. Отпустив войска, Петр, как и раньше перед отправлением в дальнейший путь, написал с места стоянки у пристани письма московским друзьям: приведенное уже письмо к Ромодановскому, начинающееся пространными оправданиями от упреков Ромодановского в неаккуратности переписки и в замедлении с ответами, а затем к Виниусу и Кревету с изложением тех же событий 29 июня — 3 июля, что и в письме к Ромодановскому, и не дошедшие до нас письма к Стрешневу и Головкину[359].

5 июля войска Лефорта и Головина, а с ними и царь пришли под Азов и расположились: Лефорт по левую, а Головин по правую руку Гордона[360]. Петр учредил свою главную квартиру при отряде Головина. «Около четырех часов пополудни, — описывает события этого дня Гордон, — пришли два другие корпуса, встретив на дороге только незначительное сопротивление неприятеля. Я поехал к ним навстречу и нашел их в версте от моего лагеря. Я советовался с его величеством о том, где ему иметь пребывание. Затем мы поехали дальше и осмотрели места, где должны были расположиться лагерем армии, а также где можно бы легче всего и с наибольшей выгодой вывести траншеи и сделать батареи. Его величество решил стоять вне обоих валов с корпусом Автонома (Головина), чтобы быть в безопасности. Потом он мне поручил показать генералу Лефорту место его расположения. Проводив последнего на левый фланг, где он на эту ночь должен был стоять между старыми валами контр- и циркумваляционной линий, я вернулся и узнал, что его величество спрашивал меня. И он поехал со мной к моей палатке, оттуда к наиболее далеко вперед выдвинутым траншеям, которые были прикрыты валом. Это сооружение понравилось царю; он приказал доставить туда три мортиры и бросить в город три бомбы. О них говорили, что хорошо попали, хотя и недостаточно далеко отлетели, будучи все же пущены под углом в 45°… По заходе солнца пришли ко мне его величество и главные начальники корпуса Головина с инженерами. Мы выехали, чтобы осмотреть место, где должен был быть сооружен вал контрваляционной линии, относительно которого не было согласия между инженерами. Даже после того, как его величество решил дело, главный инженер объявил, что он не возьмется начинать работу ночью из боязни, что ему не удастся вести линию прямо. Хотя я предложил свое содействие, однако это не помогло. Ночью я приказал только охранять уже готовые траншеи, так как я очень выдвинулся вперед и стоял бы без поддержки со всех сторон». Инженерами в первом Азовском походе были Франц Тиммерман, Адам Вейде и Яков Брюс. Из того, что во время движения по Волге Тиммерману был предоставлен особый струг, Устрялов не без основания догадывается, что именно Тиммерман был между ними главным[361].

В следующие дни осадные работы с русской стороны против Азова продолжались. Войска рыли апроши к крепости, причем Гордон вел свои апроши двумя змеевидными рукавами. Земляные сооружения трех лагерей связывались соединительными линиями, о чем особенно старался Гордон, хотя его старания и не всегда приводили к желанному успеху. Так, по свидетельству Плейера, 12 июля Гордон посылал к Лефорту напомнить, почему он считает необходимым, чтобы Лефорт ближе подвел свои траншеи к нему, чтобы тем легче один мог помогать другому при этих постоянных нападениях татарской конницы; однако генерал Лефорт с этим не согласился. В ночь на 12 июля стрельцы Гордона на его левом фланге провели к генералу Лефорту ров на 20 сажен, а солдаты Головина на правом фланге сделали другой ров, в 15 сажен, и на конце его редут[362]. На земляных укреплениях осаждающих сооружались батареи. Уже 6 июля, по свидетельству походного бомбардирского журнала, «генерал Лефорт бил из пушек по городу». Около полудня того же числа Гордон начал стрелять из мортир, расположенных на батарее в его передних траншеях. Все следующие дни он очень был занят сооружением других батарей. В обстреле города с батарей Гордона принял большое участие и сам Петр, продолжавший с увлечением заниматься бомбардирским делом. В известиях Плейера читаем, что «большой бомбардир (ибо так царь желал называться и собственными руками начинял гранаты и бомбы) поставил на сооруженные генералом Гордоном батареи, потому что его собственные[363] не были еще готовы, 8 маленьких мортир и стрелял из них по большей части сам в течение двух недель». За 8 июля Гордон отмечает значительный успех артиллерийской стрельбы со своих батарей: мортиры работали очень успешно, так что город загорелся во многих местах. Еще больше были успехи 9 июля, когда готова была батарея в 16 пушек. Будучи приведена в действие, она заставила замолчать неприятельские пушки, а около четырех часов пополудни была снесена большая сторожевая неприятельская башня, причинявшая осаждающим значительный вред. За 10 и 12 июля число батарей Гордона увеличилось. Под 8 июля он в своем дневнике упоминает о начале действия трех пушек в лагере Головина, однако без заметного успеха[364].

Еще 6 июля осаждающими было замечено несколько турецких галер, числом около двадцати, подошедших к Азову с моря с подкреплениями и припасами; осаждающие были бессильны помешать доставке этих подкреплений в Азов. Усилившись еще подвезенными подкреплениями, неприятель стал тревожить осаждающих постоянными нападениями и вылазками. Так, 7 июля, в 4 часа пополудни, турки и татарская конница сделали сильную вылазку на лагерь Лефорта, ворвались в него и перебили немало людей. Лефорта вовремя выручил Гордон, подошедший на помощь с двумя тысячами солдат и стрельцов. Увидя приближение помощи, неприятель отступил. «Бой продолжался долго, — писал об этом нападении Лефорт брату в Женеву. — Татары стремились взять мой лагерь силой. После двухчасового сражения они были принуждены к отступлению со значительными потерями. Я с своей стороны потерял храбрых офицеров. Мой лагерь был наполнен стрелами. Несколько сот солдат было частию убито, частию ранено»[365]. О помощи Гордона Лефорт в этом письме забывает упомянуть. В ночь на 10 июля повторилась попытка турок напасть на лагерь Лефорта. «Ночью, — пишет Плейер, — подкрались турки из города на несколько сажен к лагерю Лефорта, однако были замечены караулом генерала Гордона. Им навстречу быстро вышел в поле сам генерал Гордон со своим караулом и так как после этого в обоих лагерях поднялась тревога, то турки повернули обратно»[366].

Базой, питавшей армию провиантом, снарядами и всем необходимым, продолжала служить пристань на реке Койсуге верстах в 10–15 от лагерей, где все запасы хранились на судах. Туда приходилось посылать за ними обозы, постоянно подвергавшиеся опасности неприятельского нападения. Учредить базу где-либо ближе к лагерям или подвозить припасы речным путем мешали две преграждавшие путь по Дону турецкие каланчи. Поэтому среди русских командиров стала обсуждаться мысль об устранении этого препятствия. 11 и 13 июля собирались военные советы по этому поводу, и на последнем из них, происходившем у Гордона, надо полагать в присутствии Петра, было решено взять ближайшую каланчу в следующую же ночь. Казаки в количестве 200 вызвались охотниками на это предприятие, и им было обещано за это по 10 рублей человеку[367].

Перед рассветом 14 июля эти охотники, поддержанные отрядом солдат под командой полковника Александра Шарфа, подкрались к ближайшей каланче. У железных ворот каланчи казаки заложили петарду и взорвали ее. По рассказу Плейера, петардой были взорваны ворота. По рассказу Гордона, взрыв петарды не оказал никакого действия, и казаки, подрыв отверстие у одной из амбразур башни заступами, проникли в нее через это отверстие. Так или иначе, нападающие проникли в башню и напали на сидевший там гарнизон: четверо турок было убито, 14–15 взято в плен[368]. Некоторые, пишет Гордон, выбросились в реку и утонули. Захвачено было 15 пушек разной величины, несколько бочек пороху и снарядов и некоторое количество припасов. Тотчас же, как свидетельствует Плейер, несколько тяжелых пушек было поставлено на обведенный вокруг каланчи вал, и начался сильный обстрел другой каланчи, расположенной на противоположном берегу Дона. В этой бомбардировке принимал участие один из бомбардиров, Лука Хабаров[369]. Взятие первой каланчи вызвало в русском лагере большую радость. Был отслужен молебен, сопровождавшийся пушечным и ружейным залпом.

14 же июля перебежал к туркам некий голландский матрос Янсен, взятый на русскую службу в Архангельске, человек, как свидетельствует Плейер, бывший близким к царю. Осведомившись через него о порядках в русских войсках, о том, что после полудня в русском лагере все ложатся отдыхать, турки 15 июля как раз в это время сделали вылазку на позиции Гордона, ворвались внезапно в его траншеи, перебили много спящих, захватили 16-пушечную батарею, большие пушки заклепали, а малые увезли в город. Гордону больших трудов стоило остановить паническое бегство, начавшееся на его позициях. Он исчисляет свои потери при этом в 300–400 рядовых и несколько офицеров. Были ранены трое бомбардиров, с которыми Петр был связан дружбой: князь Ф. И. Троекуров, Яким Воронин и Григорий Лукин. «Это несчастие, — заключает свой рассказ о событии Гордон, — научило нас быть осторожнее и с большим прилежанием укреплять наши редуты и траншеи». Весь гнев Петра за это печальное происшествие обрушился, может быть и не совсем справедливо, на стрельцов, к которым он не питал симпатий. «Его величество, — пишет Гордон под 16 июля, — сделал командирам и стрельцам выговор с угрозою за неисполнение долга при последней вылазке». Между тем бомбардировка второй каланчи продолжалась, и турки, не будучи в состоянии ее выдерживать, в ночь с 15 на 16 июля покинули каланчу, и этот успех должен был утешить Петра за только что испытанное несчастие. Взятие обеих каланчей открывало возможность приблизить к осаждающим войскам их базу и облегчить снабжение их запасами. И действительно, 17 июля суда, нагруженные амуницией, провиантом и припасами, в количестве более трех тысяч, по исчислению Плейера, пришли от пристани с Койсуги и стали у каланчей поблизости от русских позиций. В этот день царь возил с собой Гордона показывать ему каланчи, причем Гордон воспользовался этим путешествием, чтобы похлопотать перед Петром лично об усыпальнице, которую он строил для себя в Москве и в сооружении которой он встречал какие-то препятствия. Царь обещал велеть написать об этом деле. В тот же день Петр известил письмами о радостном событии брата, царя Ивана Алексеевича, и московских друзей. «Нынешнего месяца июля 14 дня, — сообщал он брату, — явным приступом без всякие утраты воинства своего одну каланчу турецкую на реке Дону ко Азову взял; под другую же каланчу бысть пушечная стрельба и метание бомб, и от такового страха турецкие люди в ночи побежали, и тую каланчу в 16 день наше воинство заступило». Петр в дальнейших строках ясно оценивает всю выгоду этого успеха для снабжения войска: «И которое всему государству и христианству было задержание и от того великое людем разорение, ныне при помощи Божией ворота по Дону отверсты и ход свободен. И которые были на пристани многие суды числом больше тысячи, кроме малых, которая пристань отстояла от Азова сухим путем верст с 15, с которой пристани непрестанно, как пушки с припасы, так и хлебные запасы возили с великим трудом не без страха и с провожатыми, те суды пришли рекою Доном и поставлены, как могли уместиться, ниже и выше тех каланчей, о чем неприятель за тот великой убыток сумнение и страх имеет». Далее Петр перечисляет захваченные трофеи: «А на тех двух каланчах взято: медяных великих и средних и менших 32 пушки, кроме всякого мелкого ружья, пороху же, ручных гранат, ядер и всяких припасов многое число, да три знамя, живых 14 человек, а побито и перетонуло многое число». В заключение письма царь изображает внешний вид и общее состояние Азова в тот момент, когда пишет: «Самый Азов в крепком облежании: раскаты и башни, где были пушки, и вся пушечная стрельба отнята и сбита; и в каменном городе, как от пушек разбито, так и от бомб все вызжено, и жильцов никого нет, и все вышли в вал, которой против наших обозов, но и тут они не без бедства; и шанцы подведены в самые ближние места, и чаять, что сего июля 18 или 19 дойдут до рвов; жены же и дети все живут на загородных дворах и на судах». С несколько иными подробностями царь уведомлял о тех же событиях Кревета[370]. Упомянув о подходе под Азов, о сооружении апрошей, о разрушительной стрельбе по городу и о вылазках турок на Лефорта и на Гордона, Петр продолжает: «Да сего ж месяца июля в 14 день каланчю, на сем берегу стоящую, поутру приступом взяли, на которой взято языков 15 человек, да четыре убито; а наших убито 2 человека да несколко раненых. И посылали на другую каланчу говорить, чтоб oнe здались, но оне в том отказали; аднакоже во вчерашнею ночь оною покинули, и мню, что покинули ее того ради, что уже некоторая часть ее розбита была из наших пушек и бомбы бросаны; для которого взятия зело великая радость была здесь и, благодаря Бога, стреляли во всех полках, и теперь зело свободный стал проезд со всякими живностми в обозы наши, и будары [с] запасами воинскими [и] съестными с реки Койсы суды пришли, которые преж сего в обоз зело провожены были с великою трудностью от татар сухим путем». Взятие каланчей открывало Петру радужные перспективы, и такое настроение слышится в заключительной фразе только что приведенного письма. «И, слава Богу, — заканчивает его Петр, — по взятии оных (каланчей), яко врата к Озову щастия отворились»[371].

Вести об этом удачном для русских войск деле донеслись до Москвы 29 июля. «Июля в 29 день, в понедельник, за час до вечера, — записал живший тогда в Москве Желябужский, — пришла из донского похода почта из-под Азова: милостию Божиею и их государским счастием под Азовом две каланчи взяли, сиречь башни; одну боем взяли с великим трудом, а другую без бою для того, что от страха и ужаса великого они побежали». Желябужский передает далее известия о доставшейся русским добыче, но искажая цифры и преувеличивая сведения об успехах: «На обеих каланчах взяли 37 пушек, также и порох, и ядра, да языков взяли на одной каланче 17 человек, а на другой 14, а тех, которые побежали, всех порубили, а иные все перетонули, а крепости азовские все разбили, также и стены проломали, и верхний бой у них отняли и почали вал валит». На другой день по получении этих известий, 30 июля, был выход царю Ивану Алексеевичу в собор, где патриархом отслужено было молебствие и на молебствии прочтено было сообщение о победе, также довольно спутанно переданное Желябужским[372]. О благодарственном молебствии писали Петру в своих ответных письмах царь Иван Алексеевич и патриарх Адриан от 31 июля[373].

XXIII. Продолжение осады. Переписка с московскими друзьями

Между тем операции под Азовом продолжались. 18 июля у Гордона состоялось заседание военного совета, на котором он внес три предложения: во-первых, довести до реки контрваляционную линию, чтобы помешать неприятельской кавалерии свободно выезжать из города и въезжать в него; во-вторых, переправиться на ту сторону Дона с артиллерией, соорудить там форт и оттуда обстреливать Азов, который, будучи расположен на покатом к реке склоне, был очень доступен выстрелам с противоположного берега; с этого берега были ясно видны в нем, как свидетельствует Плейер, все улицы и ворота. Наконец, в-третьих, восстановить и укрепить каланчи для охраны стоявших возле них судов. Второй пункт был принят; остальные отложены до следующего заседания, что вызвало неудовольствие старого генерала. «Все шло так беспорядочно и медленно, — не без раздражения записывает он в своем дневнике, — что как будто было для нас несерьезно». Гордон верно отметил здесь черту, отличавшую все предприятие: оно было чем-то средним между настоящей войной и продолжением кожуховской игры. Укрепление каланчей, которое генерал считал необходимым, было отложено, стали только сооружать плавучий мост через Дон, перекидывая его с того острова, на котором находилась первая из каланчей. На следующий день, 19 июля, военный совет продолжался. Князю Я. Ф. Долгорукому велено было во главе отряда в 4000 человек с тяжелыми пушками и мортирами переправиться через Дон и соорудить укрепление на противоположном берегу. В ночь на 20 июля Долгорукий удачно совершил эту переправу и занял указанное ему место; однако вследствие неудобной дороги не весь отряд его подошел с ним сразу: часть его людей отстала от него и стояла в поле, укрываясь за испанскими рогатками. 21 июля, около 10 часов утра, татарская конница стала переправляться на лодках и вплавь через Дон, чтобы напасть на князя Долгорукого, который не успел еще как следует укрепиться на том берегу. Заметив это намерение неприятеля, Гордон послал уведомить о происходящем других военачальников и пригласить их к совместному нападению на ту часть татарской конницы, которая не успела еще переправиться и стояла на берегу. Это нападение должно было, по его мнению, отвлечь татар от князя Долгорукого. Не найдя сочувствия у других генералов своему плану, он был вынужден обратиться к самому Петру. «В опасении, — пишет Гордон, — что неприятели могут напасть на наш отряд, который еще не совсем окопался (отряд князя Долгорукого), я поспешил к его величеству и представил ему дело. Он, соглашаясь со мной, поехал со мной к князю Б. А. Голицыну и после некоторых объяснений приказал выступить кавалерии с пехотой по 1000 человек от каждого корпуса». Взяв от каждого из своих полков по 100 человек при одной пушке с десятью испанскими рогатками, Гордон выступил из лагеря с развернутыми знаменами и остановился, ожидая кавалерию и пехоту из других корпусов. Но это ожидание было тщетно; Лефорт и Головин, не желая доставлять Гордону славу успеха, не прислали ни одного человека, и приказ царя на них нисколько не подействовал. Чтобы предпринять что-либо тем временем и скрыть от армии такой беспорядок и распри, Гордон приказал соорудить укрепление на внешнем углу большого вала для защиты лагеря, которое и было закончено на другой день. Все же цель, которую он имел в виду при этом движении, была достигнута. Татарские всадники, заметив его выступление и намерение на них напасть, поспешили вернуться, не дожидаясь лодок, бросились в воду и переплыли реку обратно, держась за гривы лошадей. Отряд Долгорукого был, таким образом, избавлен от грозившей ему опасности. Через несколько дней, закончив земляное укрепление, поставив на нем пушки и мортиры и посадив гарнизон из 400 солдат и 200 казаков, полки Долгорукого вернулись к главному войску[374].

22 июля Петр дважды заходил в лагерь Гордона, 23-го был военный совет, на котором Гордону, как он пишет, с большим трудом удалось настоять на посылке отряда для того, чтобы затруднить сообщение неприятельской конницы с городом. Во все эти последние июльские дни не произошло на фронте ничего сколько-нибудь важного. Осаждающие продолжали рыть траншеи, и Петр извещал московских приятелей в письмах от 30 июля об успехах этих работ. «А о здешнем поведении изволишь ведать, — пишет он Ромодановскому, — что отец твой богомолец и холопи твои, государевы, генералы, со всеми при них будущими, дал Бог, в добром здоровьи и промыслами своими день о дни к неприятелю опрошами приближаютца, и уже генерала нашего редут в 20 саженях от города обретаетца». «А о здешнем известен буди, — пишет он в тот же день Кревету, — что, славо Богу, уже менши тридцати сажан от города обретаемся и в надежде [на] милосердие Божие о благом совершении не сумневаемся»[375]. Чтобы помешать этим работам, неприятель предпринимал вылазки[376]. Иногда перед русскими лагерями показывалась неприятельская кавалерия, не решаясь ничего предпринять[377]; иногда она делала набеги на луга, простиравшиеся по берегу Дона поблизости каланчей, чтобы похищать пасшихся там русских лошадей, причем происходили мелкие стычки[378]. 28 июля решено было предложить гарнизону сдаться. В 10 часов утра были посланы к Азову два казака с письмом от имени трех генералов с предложением сдаться на выгодных условиях. Подъехав к городу, казаки стали вызывать турок, размахивая шапками. На их знаки вышло двое турок, которые, взяв письмо, обещали перевести его и затем дать ответ, потребовав для этого трехчасовое перемирие, что и было дано. По истечении назначенного срока они вышли с ответом, что будут биться до последнего человека. Попытка склонить гарнизон к сдаче переговорами, таким образом, не удалась. Между тем в лагере осаждающих царило большое нетерпение кончить дело. «Все были в нетерпении, — записывает Гордон под 30 июля, — и сильно желали, чтобы этому делу был положен конец; многие только и говорили что о штурме, хотя и не представляли себе, чтo для этого нужно. На этом настаивали и те, которые живейшим образом желали вернуться. Было поэтому решено вызвать охотников с тем, чтобы они сами выбрали себе офицеров, и выдать охотникам по 10 рублей человеку, а офицерам — особое вознаграждение. Когда солдаты, казаки и стрельцы были о том извещены, то очень охотно записалось 2500 казаков, и они объявили, что если будет позволено, то запишется еще более. Но солдаты и стрельцы шли менее охотно. Так как было велено записать от каждого корпуса по 1500 человек, то это число скоро было заполнено». Гордон не ожидал от этого призыва охотников добрых результатов; его смущало, главным образом, то, что при позволении охотникам выбирать себе самим офицеров пострадает организация командования. Он жалуется, что делал о том представления неоднократно, — надо подразумевать, конечно, Петру, — но это не помогало. «Итак, — пишет он в заключение, — я должен был плыть по течению, не желая принимать на себя упреков в каждом замедлении и задержке. Я получил приказание приготовить штурмовые лестницы и мосты»[379].

Занятый с этого времени мыслью о предстоящем штурме, Петр находит, однако, возможность и время уделить внимание и другим делам. Не довольствуясь разговором своим с царем об усыпальнице в Москве, Гордон подал ему о том челобитную. Царь «подписал» ее, т. е. приказал сделать на ней обычную отметку об удовлетворении челобитчика, начинающуюся словами: «Государь пожаловал, велел…» и т. д., и Гордон подписанную челобитную посылает в Москву боярину Т. Н. Стрешневу. В письме от 30 июля к Ромодановскому царь пишет о жалобах датского резидента Бутенанта фон Розенбуша на разорение, причиненное ему возмущением крестьян Заонежского Кижского погоста, приписанных к пожалованным Розенбушу олонецким заводам. Петр предписывает Ромодановскому удовлетворить жалобщика: «По вся почты непрестанно камисар Андрей Бутман слезами пишет о своем розорении олонецком; о чем ноипокорственнее прошу ваше благоутробие, дабы во оном деле спроведливость ему на оных бунтовшиков немедленно учинено было, понежа уже едва не годишное время прошло во оной ево напасти, о чем, паки повтаряя, прошу». В тот же день он обращается к Виниусу по делу о присылке заказанной в Голландии галеры в Архангельск, о привозе ее в разобранном виде в Москву, просит, чтобы сопровождающего ее мастера из Архангельска обратно в Голландию не отсылать, а прислать его в Москву для сбора галеры, и подробно указывает, откуда взять деньги для расплаты с ним. «Mim Her, — читаем мы в этом письме. — Писма ваши, июля 9 и 16 дня писанные, мне отданы, в каторых в первом, что галея прислана будет и чтоб тому, кому збирать ея, от Города воротитца. И тому как статца? потому что та галея надобеть на Москве, а не у Города, и привезут ея к Москве, кому збирать? А мастер тот для того и послан, чтоб ея собрать. И ты, как ни есть, зделай, чтоб тот мастер с нею был к Москве; а как он ее зберет, н в ту пору ему свободной отпуск будет, без задержания; а что деньги заплатить, вели, буде осталися, от покупки карабелной, а буде нет, ин вели заплатить Гартмону, а ему из Болшой Казны». Далее царь дает объяснение, почему задерживались письма из-под Азова, на что сетовал Виниус во втором из своих писем, и уведомляет о ходе азовских дел: «Как еще каланчи не были взяты, зело трудной проезд был на Койсу от татар, и толко в ту пору почты посылали, как обозы по запас ходили на Койсу; а ныне, получа свободной проезд, в том замедлений не будет. В том же писме пишешь о стуже московской. А здесь жары великие, только непрестанные ветры; и севодни день был пасмарен, и во всю ночь был дош. В деле нашем, слава Богу, порядок идет доброй, и уже менши тридцати сажен от города обретаемся и, в надежде милосердия его, о благом совершении не сумневаемся»[380].

Виниус в своих письмах к Петру сообщает ему полученные в Москве известия о текущих событиях в Западной Европе, и его письма показывают нам круг осведомленности Петра об этих событиях. «По общим, государь, вестям почтовым, — читаем в письме Виниуса от 3 июля, — о полских нарядных войсках и походе их не слышит, а король их по июнь месяц был в Варшаве. А цесарские войска собирались под Будиным, ожидали саксонских и, с теми совокупясь, пойдут дале числом с 50 000 человек, ожидают на себя крепкое наступление турское. А францужские, через реку Рену (Рейн) перешед, поборы на цесарские городки и места наложили, и с той страны цесарская противность им бессильна. На венетов великое же собрание турок на воде и суше; о сражениях их не слышим. Король Вилгельм с союзники пошел на француза с 130 000 человек, а француз обороняется с 90 000 за крепостьми, и мнят быти бою великому»[381].

Т. Н. Стрешнев писал царю из Москвы от 16 июля. В письме он высказывал свои чувства по поводу получения известий от Петра и хвалил его: «…и нам радость велия о начатом деле, которое Богом управлено счастливо и твоею здраворазумною главою упровляется и которые в том военном деле помогают».

Он уведомлял также царя о поимке в Москве подрядчиков, оказавшихся виновными в недоставке припасов для войска по условию и о посылке их к Азову[382]. «Min Her heilige Vader, — отвечает ему на это письмо Петр от 2 августа, протестуя против заключавшихся в нем похвал. — Письмо твое августа во 2 день мне отдано, в котором многое преимущество нам приписать изволили, которого никако в себе видеть можем; однакож, хотя и не суть оная в нас, обаче предаемся в рассуждение ваше архипастырское. Подрядчиков по письму ожидаем. А о здешнем поведении известен буди, что шанцами гораздо пришли близко рву, и от того неприятелям учинилась великая теснота.

А что станет впредь делаться, и о том писать буду. Piter. Из обозу августа в 2 д.»[383]

XXIV. Неудачный штурм Азова 5 августа 1695 г

В заключительных словах письма к Стрешневу о «великой тесноте, учинившейся неприятелю» от успешного хода русских осадных работ под Азовом, слышна у Петра уверенность в близости счастливой развязки. Окончательное решение о штурме было принято на военном совете 2 августа, и днем штурма назначено ближайшее воскресенье, 5 августа. «Был военный совет, — записывает в своем дневнике под 2 августа Гордон, — на котором присутствовал его величество и другие. С большим рвением настаивали на том, чтобы предпринять штурм в ближайшее воскресенье. Хотя я очень серьезно представлял, что прежде всего нужно подвести траншеи ближе к первому рву и надо вывести ров, насколько возможно, кругом города к городскому рву, чтобы он мог служить защитой и прикрытием для штурмующих, если бы они оказались побеждены; однако все это не имело перевеса. Был решен штурм, и отданы соответствующие приказания». Следующие два дня прошли в приготовлениях к штурму. 3 августа в лагере Гордона заготовлялись в большом количестве штурмовые лестницы и фашины.

4-го вызвавшиеся идти на приступ волонтеры упражнялись, и им велено было ночью держаться наготове в шанцах. Гордон, не переставший все-таки делать попытки отсрочить штурм, в присутствии Петра напутствовал своих солдат речью. «Его величество, — читаем в его дневнике, — пришел ночью ко мне. Я не мог добиться никакой отсрочки штурма, несмотря на старания, с которыми я излагал возможные причины его неудачи. Мы велели охотникам выступать с офицерами, которых они сами избрали. Я обращался с речью ко всем в совокупности и к каждому полку особо, чтобы они держались мужественно, что они обещали». Гордон считал штурм преждевременным и не верил в возможность его успеха; поэтому ему все окружающее казалось в мрачном свете. «Я заметил при этом многое, — продолжает он свой рассказ, — что мне не понравилось, как то: чрезмерное число охотников должно было причинять беспорядок, недостаток офицеров и их неопытность, что могло вести к замешательству. Но они вследствие излишней уверенности или по глупости не хотели брать ни лестниц, ни мостов, ни других каких-либо приспособлений. И все-таки я прочел у многих на лицах, что они готовы раскаиваться в своем предприятии. Все это не обещало ничего доброго». Гордон делает последнюю попытку отговорить от штурма, но тщетно. «Я представлял об этом его величеству еще во время ночи, объявляя открыто, что неразумно предпринимать штурм против крепости, где осажденные решили ожесточенно до гибели драться, притом же, когда минами или пушками еще не сделано бреши, даже без лестниц, которых штурмующие не хотят захватывать, и при таком отдалении (апрошей) от рва, именно на 40 или на 50 сажен. Отправив всех к траншеям, я сам пошел туда, и затем вскоре туда пришел генерал Автоном Михайлович. Во втором часу ночи его величество прислал мне сказать, что придет в мою палатку, чтобы поговорить со мной. Когда он пришел с другими генералами, говорили только о штурмах и о взятии города, и я не мог ничему этому воспрепятствовать. Я сказал, как другие, хотя и далек был от того, чтобы обещать успех». Было решено, что тревога, пробитая поутру, будет сигналом к штурму[384].

Гордону принадлежит и единственное сколько-нибудь полное описание самого штурма 5 августа. «С рассветом, — читаем у него, — я послал приказание стрельцам занять траншеи и затем велел бить тревогу, что было знаком к нападению. Однако передовые не выказали никакого усердия и пропустили значительное время, пока мы их принудили к выступлению. И это происходило без особенного оживления. Между тем они шли вперед. Командуя бутырскими и тамбовскими солдатами на левом фланге, я приказал им беспрерывно стрелять против углового бастиона, и они держались с этой стороны очень хорошо.

Но другие полки, которые должны были идти вправо поблизости Дона, более следовали за бутырцами и тамбовцами и, поворачивая влево, пришли в пространство между садами, где они сочли благоразумнее засесть, чем решительно броситься на вал.

Бутырские и тамбовские солдаты, заставив неприятеля прекратить стрельбу с валов болверка, живо двинулись вперед и пошли на приступ болверка, влезая на вал даже без лестниц, что было довольно легко по уступам плетня. Но когда они достигли гребня, они встретили ожесточенное сопротивление, потому что турки сражались, как люди, полные отчаяния. Хотя наши напали на них храбро, однако не были в состоянии ворваться в бол-верк. Здесь был убит „бей“, или начальник города. Между тем другие полки не пытались ни напасть на доставшиеся им места, ни помочь нападающим на болверк. Это очень ободрило турок, и они без всякого опасения стреляли по тем, которые теснились между садами и стояли не прикрытыми от огня с вала». Итак, отважно вели себя охотники Бутырского и Тамбовского полков, действовавшие против углового болверка, заставившие неприятеля замолчать и взобравшиеся на вал, хотя в конце концов им не удалось достигнуть намеченной цели: овладеть бол-верком. Охотники, составлявшие правую колонну, которая должна была подступить со стороны Головина и направить усилия против азовских укреплений, примыкавших к берегу Дона, действовали вяло; вместо того чтобы держаться вблизи Дона, сбились влево и засели в пригородных садах, не решаясь двигаться дальше. Слабее всех, по рассказу Гордона, оказалась часть войск, которая должна была нападать на Азов со стороны расположения Лефорта. Эта часть почему-то медлила и выступила только тогда, когда войска Гордона начали уже отступление. «Левофланговые, — пишет Гордон, — не сделали ничего, даже самомалейшего, до тех пор, пока наши, будучи утомлены, начали отступать. Тогда они предприняли атаку, но не с лучшим успехом, чем другие». Гордон относился вообще пристрастно к Лефорту с того времени, как последний сделался таким близким любимцем Петра, и, может быть, в рассказе о поведении левофланговых краски сгущены слишком и не совсем справедливо. Сам Лефорт в письме к брату, написанном по окончании первого Азовского похода, иначе изображает дело. «Немногого недоставало, — пишет он, — чтобы город был взят, если бы только один генерал имел войска наготове вовремя, когда следовало. Из 1500 моих охотников 900 было убито или ранено. Они оставались на валах в течение двух часов после других, чтобы спасти три знамени, упавшие в турецкие рвы вместе с убитыми офицерами. Они предпочитали умереть, чем потерять свои знамена. Они вернули их. Если бы еще было 10 000 солдат, город был бы взят приступом. Но он никогда не сдался бы: турки упорны и не желают никакой пощады»[385].

Весь ход штурма 5 августа можно, следовательно, себе представлять в таком виде. Штурм велся вызвавшимися охотниками в числе 4500 человек, подразделенных на три колонны по 1500 человек каждая, которые выступали под командой трех генералов. Колонна Гордона, состоявшая из волонтеров Бутырского и Тамбовского полков, действовала соответственно общему расположению войск в центре, колонна Головина должна была напасть на азовские укрепления с правого фланга, вблизи берега Дона, колонна Лефорта — с левого фланга. В бою, как он разыгрался в действительности, первоначальные предположения нарушены были и относительно места, и относительно времени. Солдаты Гордона штурмовали болверк, но не были поддержаны другими отрядами. Отряд Головина изменил направление, сдвинулся влево к центру, засел в садах, не атакуя укреплений и тем не отвлекая неприятеля от войск Гордона. Отряд Лефорта вступил в бой позже, чем следовало, когда атака Гордона кончилась неудачей. По плану было задумано нападение на Азов также и с четвертой стороны, с тыла, для чего донские казаки в числе 400 должны были спуститься по Дону на 20 лодках. Руководимые самим Петром, они успели это сделать вовремя, но встретили ожесточенное сопротивление со стороны осажденных, были отбиты и принуждены были вновь сесть в лодки и вернуться по реке ни с чем.

Штурм кончился неудачей, но никто не решался дать приказ к отступлению без Петра, а Петр отлучился с того места, на котором он обещал находиться во время штурма, поехал руководить экспедицией казаков на лодках, и его нельзя было отыскать. «Уже штурмующих, — пишет Гордон, — не оставалось и третьей части, так как многие из здоровых уносили убитых и раненых… Мы долго ждали приказания царя, но не получили никакого. Поэтому я дал приказ к отступлению, твердо решившись лучше подвергнуться немилости, чем без нужды жертвовать еще людьми. Так это предприятие, — заключает Гордон свой рассказ о штурме, — несвоевременно и необдуманно начатое… имело очень неудачный исход. Из всех четырех полков было убито 1500 солдат, не считая офицеров. Многие из них остались во рвах и у валов». Дальнейшие строки записи Гордона за этот несчастный день, 5 августа, показывают, в каком душевном состоянии находился Петр под влиянием испытанной неудачи. «Около 9 часов (утра?) прислал его величество за мной; вытребованы были к нему и другие генералы. Здесь видны были только гневные взгляды и печальные лица. Я просил устроить военный совет, чтобы посоветоваться о нашем положении. Поздно вечером был я опять у его величества. Ночью были унесены многие убитые».

Военный совет, на созыве которого настаивал Гордон, состоялся на другой день, 6 августа, после обеда у генерала Лефорта. На нем присутствовало, пишет Гордон, много лиц всякого ранга и состояния. Из слов Гордона о том, что «после долгого обсуждения все, хотя и неохотно, согласились со взглядом и решением его величества продолжать осаду, продвигать дальше траншеи и закладывать мины», видно, что Петр, сохранивший твердость духа при только что испытанной неудаче, стоял за продолжение осады, что окружавшие его лица предпочли бы отказаться от предприятия и бросить его, но были принуждены подчиниться твердой воле царя. Так впервые, кажется, обнаружилось свойство характера Петра не унывать и не падать духом при неудаче, а, наоборот, настойчиво стремиться к достижению намеченной цели. Соответственно с этим решением продолжать осаду, продвигая вперед траншеи, мы в следующие дни встречаем в дневниках Гордона и Плейера ряд отметок об этих работах. 7 августа Гордон записывает: «Я отправился к месту действия и отдал приказание продолжать работу над траншеями». 8-го: «Я начал продвигаться с траншеями». 7-го и 8-го читаем у Плейера, что работа с большим усердием продолжалась. 8-го в лагере Гордона происходило погребение его соотечественника и одноверца Кармихаэля, совершенное католическими священниками. Петр не упустил случая присутствовать на этом богослужении, а затем с сопровождавшими его матросами зашел к Гордону и оставался у него довольно долго. В ночь на 9-е разыгралась сильная буря с моря, вода в реке высоко поднялась. 9-го ветром вверх по реке против течения принесло от города неприятельскую тридцативесельную галеру и с нею лодку меньших размеров. Между тем осадные работы продолжались. 9-го Гордон продвинул траншеи до пункта, где он намеревался закладывать мину, соорудил два редута и велел перенести ближе мортиры; 10-го он продолжал траншеи и для прикрытия их устроил небольшие форты. 11-го начали закладывать мины на правом и левом флангах. 12-го Гордон начал работать над миной. Неприятель тревожил осаждающих нападениями, пуская конницу, завязывая мелкие стычки (8 августа), похищая лошадей (11 августа), а иногда предпринимая и серьезные вылазки. Так, 11 августа была сделана вылазка на Гордона, но тотчас же была отбита с большими потерями для неприятеля. Три часа спустя неприятель повторил нападение, на этот раз на генерала Лефорта, и эта вылазка причинила большой урон русским: турки побили много людей, захватили и унесли много оружия и шанцевого инструмента. Вылазка на Лефорта была повторена 14 августа. В стычках с неприятелем захватывались пленные, через которых осаждающие узнавали о положении и ходе дел в городе. Так, 12 августа казаки захватили двух турок, которые, будучи подвергнуты расспросу под пытками, показали, что во время штурма были убиты бей — правитель города, ага, командовавший янычарами, и около 200 человек рядовых (более трехсот, по Плейеру), что командование было предложено Кубекмурзе, но он от него отказался; при начале осады в городе находилось, включая и вновь прибывших, 6000 человек, из них почти третья часть потеряна убитыми, ранеными и больными, но припасов довольно, и нет недостатка в снарядах. Пальба по осажденному городу, сократившаяся было 9 августа вследствие недостатка в фитилях, затем приняла обычные размеры и производила в городе беспрестанные пожары[386].

14 августа Петр написал ряд писем в Москву. В дошедших из них слышатся вновь бодрые ноты. Ромодановскому он после обычных шуток сообщает об успехе траншейных работ: «Min Her Kenich. Писма ваши государскии, июля 30 дня писанные, мне августа в 10 д. отданы, за которую вашу государскую милость многократно благодарствую и впредь такоже по верной своей службе служить обещаюся. А о здешнем поведении возвещаю, что великий господин святейший Ианикит, отец ваш государев и богомолец, такожде и холопи ваши генералы Автамон Михайловичь, Франц Яковлевичь, Петр Ивановичь со всеми при них будущими, дал Бог, здоровы и шанцами дни в четыре или в пять придут в ров». Кревета он извещает о захвате приплывшей вверх по реке неприятельской галеры и интересуется, получены ли в Москве давно ожидаемые им инструменты: «А здесь, дал Бог, все здоровы, и ныне назад тому дней с пять взяли наши турецкую полукаторжи, которая долиною ручных сажан з двадцат; а иных никаких вестей здесь нету. Преж сего писал ты о инструментах, а нынече уже в двух грамотках об них не пишешь; присланы ли они к Москве или нет?»[387] Возможно, что не дошедшее до нас письмо к Виниусу, отправленное в этот же день, было ответом на письмо последнего от 31 июля, в котором он представлял Петру как бы доклад о ходе европейских событий: «С почтою, государь, заморскою ныне мало вестей: о турках пишут, что султан под Белым градом сербским станет июля в 10 день, и потому с цесарем делу, чаю, начнется августа с 1-х числ. О венетах подлинно не слышить. Король Вилгелм осадил город Намур зело крепкой; в нем с 12 000 французов сидят, и, чаю, быть великому сражению»[388]. Известие об осаде Намюра, предпринятой английским королем, голландским штатгальтером Вильгельмом, к личности и деятельности которого Петр обнаруживал особую симпатию и интерес, могло, разумеется, подстрекать настойчивость царя и поддерживать его в намерении продолжать и довести до конца осаду Азова. Его юному самолюбию могло льстить, что он занят таким же делом, как и один из самых выдающихся людей того времени в Европе.

XXV. Укрепление каланчей

15 августа Петр обедал у Лефорта, где находился также и Гордон. После обеда была вновь сделана попытка завязать с азовцами переговоры о сдаче. «Мы поехали по направлению к городу, — пишет Гордон, — и через казаков стали вызывать осажденных на переговоры. Но они и слышать о том не хотели и даже стреляли в казака, который пытался с ними заговорить». 16-го турки сделали ожесточенное нападение на траншеи Гордона, как на наиболее выдвинувшиеся к городу, но были отбиты. В этот день собрался у Лефорта военный совет. Гордон настаивал на необходимости укрепить каланчи, построить форт ближе к реке, а также внес предложение эвакуировать раненых и больных из-под Азова. Эти свои предложения, как он замечает, ему удалось провести только с большим трудом. До поздней ночи Петр оставался у Лефорта.

На следующий день, 17 августа, вследствие принятого накануне решения укреплять каланчи все три генерала отправились к каланчам. Петр, находившийся, по-видимому, в это время на одной из стоявших у каланчей галер, угостил их обедом. «Пообедав на галере в обществе его величества, — записывает Гордон, — мы отправились туда (к каланчам), чтобы рассудить, как их укреплять. Увидав, что все к этому были очень равнодушны, я с живостью высказал несколько истин, которые были выслушаны без удовольствия, так же как и то, что я говорил о плохом соседстве при продвижении траншей и соединительных линий сравнительно с моими». Видимо, за укрепление каланчей стоял горячо только Гордон; остальные относились к его плану равнодушно. Это равнодушие его раздражало, и он излил свою досаду на то, что товарищи его с правого и левого флангов отстают от него, недружно ведя работу в траншеях. Жалобу на такое замедление флангов мы встречаем в его дневнике еще под 8 августа; теперь он воспользовался случаем высказать то, что давно уже накипело на душе. Мысль об укреплениях и о необходимости дружного ведения осадных работ всецело владеет им, и на другой день, 18 августа, он вновь едет к каланчам сделать настойчивые представления царю, чтобы траншеи со всех сторон продвигались вперед равномерно и чтобы каланчи были укреплены земляным валом. Петр согласился с Гордоном и приказал отрядить на работы по укреплению каланчей 600 человек, по 200 от каждого корпуса. Во время обеда у Гордона, на котором находились Лефорт «и другие господа», была произведена на его траншеи вылазка. Турки были отбиты с потерями, но убили находившихся в траншеях иноземцев — фейерверкера Доменико Росси и его товарища Джона Робертсона. В ночь на 19 августа пришли письма с Днепра oт боярина Б. П. Шереметева и от малороссийского гетмана Мазепы с известием о взятии у турок нижнеднепровских крепостей. Две из них, Казы-Кермен и Таван, были взяты приступом, а две другие, Орслан и Шагин-Кермен, бежавшими турками брошены. Письмо от Шереметева было привезено в стан Петра стольником А. Ф. Воейковым, а от гетмана — полковником Иваном Скоропадским. 19 августа генералы и все полковники были созваны в царскую палатку для торжественного сообщения радостных писем, которые были прочитаны привезшими их лицами. «Затем стали мы пить, — пишет Гордон, — за здоровье его величества, а также боярина (Шереметева) и гетмана и, наконец, всех верных слуг в армии, причем при каждом тосте был даваем залп из крупных и мелких орудий во всех трех лагерях и в траншеях, что беспокоило турок». В этот же день хоронили убитых накануне иноземцев Доменико Росси и Джона Робертсона; Петр, по обыкновению, присутствовал на похоронах, затем зашел к Гордону, у которого оставался до полуночи, а от него отправился навестить умирающего полковника Козлова, получившего накануне тяжелую рану; 20-го он и умер. Смерть Росси и Робертсона произвела, видимо, сильное впечатление на Петра. Росси, по известию о нем Плейера, был родом итальянец, жил на острове Кандия, будучи взят в плен турками и привезен в Азов, пробыл в этой крепости 6 лет и служил помощником инженера, который поручал ему минное дело. Оттуда он каким-то образом перешел в Россию. Если этот рассказ Плейера верен, то Росси был для Петра особенно ценен не только как инженер, но и как инженер, хорошо знакомый с осаждаемым Азовом. Царь не мог оставить этого несчастного случая, не расследовав дела и не отыскав виновных в его гибели. Виновными оказались стрельцы. 21 августа перед вечером Петр пришел в лагерь Гордона и велел пытать стрельцов, которые во время нападения турок, когда убиты были иностранцы, стояли в траншеях на карауле и бежали, покинув их. Потеря в составе инженеров была тем чувствительнее, что незадолго перед тем, 15 августа, был случайно убит неприятельским выстрелом инженер Иосиф Мурлот, только что прибывший из Швейцарии. Следствие над стрельцами продолжалось до 9 сентября, когда они приговорены были к смертной казни, но затем приговор был смягчен, и они, ради отбываемой ими службы, были подвергнуты наказанию кнутом[389].

22 августа царь занялся московской корреспонденцией, ответил на письма от 6 августа Ромодановскому и Виниусу, писал Т. Н. Стрешневу. Ромодановский уведомлял Петра о высылке жалованья Преображенскому и Семеновскому полкам на сентябрьскую треть 204 (1695) года и требовал вернуть денежные дачи убитых преображенцев и семеновцев. «Min Her Kenih, — отвечает ему Петр. — Писмо твое, государское, августа 6 дня писанное, в 18 день мне отдано, за которую вашу государскую милость многократно благодарствую. А что про жалованья салдацких полков изволил писать, и я об том генералу доносил и салдатам милость вашу государскую объявлял, которые благодарно милость вашу государскую ожидают. За сим желаем вам, государю, здравия и во государстве вашем щастливого пребывания. Piter»[390]. Письмо Виниуса от 6 августа не сохранилось; но из ответа Петра видно, что в нем, подобно будущим его письмам, содержалось сообщение о событиях в Западной Европе. «Min Her, — пишет ему Петр. — Писмо твое, августа 6 дня писанное, мне в 18 день отдано, в катором о заморских ведомостях и о вашем пребывании объявляешь, за которое уведомления благодарствую. А о здешнем возвещаю, что милостию Божиею все в добром здоровьи и в Марсове ярме непрестанно труждаемся. Piter»[391]. Письмо к Т. Н. Стрешневу от 22 августа до нас не дошло, но по ответу на него Стрешнева можно заключить о его содержании. В нем Петр передавал Стрешневу просьбы генералов Головина «о людех и о делех его» и Лефорта — об уплате его долгов. «Господин первой бомбардир Петр Алексеевичь, мой милостивой, — пишет царю Стрешнев, — здравие твое Божия десница сохранит. Писание твое, августа в 22 день писанное, мне сентября в 2 день отдано и за то благодарствую. О генерале Афтамоне Михайловиче, по писанию твоему, о людех и о делех ево того ж дни в приказы послано. В писме ж твоем написано о генерале Франце Яковлевиче: просит о заплачении долгов ево, о чем ко мне бутта писано; и ко мне писма не была от милости вашей, и заплаты долгов не было; а в писме ево, генералском, написано долгов 2300 рублев, и бутта деньги велена от меня выдать, и о том писмо послано от отца нашего Никиты Моисеевича (Зотова); и мне писма нет. И о том прошу писма. А в Розряде денег новозборных 12 500 р. налицо, да тех же новоз-борных денег, опричь вышеписанного числа, в росходе на починку ружья горелова с пятьсот рублев. За сем желаю вашей милости здравого душевне и телесне пребывать, и в делах ваших счастливо управитца и слышати о вашем здравии. Тишка смиренно челом бью. Сия писах образом от духовного чина и от мирского, которые чины аз имею о себе. С Москвы, сентября в 4 день»[392]. День 22 августа Петр закончил визитом к Гордону поздно вечером. Советы Гордона получили теперь исполнение.

С 20 августа начались работы по укреплению каланчей, над чем стали работать 600 человек, по 200 от каждого корпуса. Гордон сам следил за ходом работы, посещая каланчи 23 и 24 августа, когда он даже приказал, не без согласия, конечно, Петра, удвоить число работающих, доведя его до 400 от каждого корпуса[393].

XXVI. Новые траншейные работы

Между тем и осадные работы продолжались, и Петр принимал в них живое участие[394]. Приходилось испытывать постоянные помехи со стороны турок. 25 августа неприятель напал на мины, выведенные со стороны Лефорта, и повредил их; мины были восстановлены, но на следующий день турки вновь сделали на них нападение. Нет дня, чтобы Гордон не занес заметки о ходе траншейных работ. «Я продолжил, — читаем мы под 26 августа, — передовые траншеи и устроил редут». В этот же день начата была соединительная линия между траншеями Гордона и Головина. Работали над траншеями также и казаки, и почему-то Петр особенно интересовался их работами. Под 28 августа Гордон записывает, что у казаков был план продвигать их траншеи посредством машин и что царь сам приходил к нему по этому поводу и потребовал для этой цели три блинды с принадлежащими к ним мостами. 29 августа, в день именин царя Ивана Алексеевича, Петр принимал поздравления у себя, а затем опять пришел к Гордону и велел взять у него три моста, а также три повозки с прикрытием от камней и выстрелов. К 29 августа траншеи Гордона подошли так близко к неприятельскому рву, что его солдаты перебрасывались с неприятелем камнями.

К 31 августа была закончена его соединительная линия с Головиным. 2 сентября его траншеи были доведены вплотную ко рву, но с заполнением рва, как он пишет, приходилось подождать до продвижения траншей со стороны других корпусов. «Его величество пришел ко мне, — читаем мы в его заметке за этот день, — и мы поехали посмотреть, где можно бы было вывести форты и траншеи к реке. Когда это было решено, я тотчас же вечером отправил два полка, так же, как и другие генералы, и ночью сделал три редута с траншеями и брустверами против города и полей». 3 сентября Петр опять заходил к Гордону и выслушал его доклад о новых работах. 4-го Гордон обозревает новые змееобразные траншеи, проведенные войсками Головина, строит новый редут и форт в своих траншеях; под 5 сентября он записывает: «Мы все продвигались вперед и замыкали соединительные линии»; под 6-м: «С каждого полка было взято по 5 охотников, чтобы провести галереи из траншей в ров и через ров»[395]. Из писем Петра, отправленных 8 сентября, видно, как он занят осадными работами. Он не отвечает Ромодановскому сразу на три письма и в ответ на упреки в замедлении корреспонденции ссылается на недосуг для себя и для «знатных людей» вследствие занятий воинскими делами. «Min Her Keninh (так!), — пишет он в первом письме от 8 сентября к Ромодановскому. — Писма твои, государские, августа 13, 19, 27 дней писанные, мне отданы, ис каторых в последнем писать изволишь, что почты урочным дням не бывали; и тому учинилося препоною недосужство, потому что многие знатные (в) воинских трудах люди за оным писем своих писать не успели, также и отец ваш государев и богомолец (Зотов) бдел в непрестанных же трудех писменных, роспрашеванием многих языков и иными делами. А здесь, государь, милостию Божию и вашими государскими молитвами и сщастием, все, дал Бог, здорово, а что впредь станет делатца, писать буду. Piter». В Москве стали, по-видимому, беспокоиться таким продолжительным отсутствием известий и подозревали, не случилось ли под Азовом каких-либо несчастий, которые скрываются. Петр счел нужным опровергнуть эти опасения и подозрения вторым, на этот раз собственноручным, письмом к Ромодановскому от того же 8 сентября. «Для Бога не сумневайтеся о почьтахъ, — пишет царь, — что замешъковаются. Iстинъно за недосошъствомъ, а не дъля того, храни Боже! чтоб за кокою бедою. I сам можешъ рассудить, что естлибъ что учинилось, какъ бы то утаіть возможно? I сие выразумевъ, донеси кому пристойно». В следующих заключительных строках этого письма Петр делится с Ромодановским своим личным горем: «Кнезь Федора Ивановича, друга моево, не стала. Для Бога не покинь отца». Князь Ф. И. Троекуров, раненный, как припомним, во время вылазки турок на позиции Гордона 15 июля, умер 7 сентября. Отец князя Федора боярин И. Б. Троекуров, пользовавшийся большим расположением Петра, занимал с 1689 г. место начальника Стрелецкого приказа. Много внимания и заботливости Петр выказал к старому князю по поводу постигшего его горя — смерти сына. В тот же день царь писал об этом печальном эпизоде князю Б. А. Голицыну. Письмо к Голицыну не сохранилось, но из ответа Голицына видно, что Петр поручал ему съездить к князю Ивану Борисовичу лично и осторожно сообщить ему печальную весть, подготовив к ней старика. В своем ответе Голицын уведомляет Петра об исполнении данного ему деликатного поручения, живо рассказывая подробности: до приезда его в доме Троекуровых еще ничего не знали, но с приездом заподозрили недоброе и стали расспрашивать, особенно невестка, жена умершего. До поры он не сообщал, но затем «по многим словам», воспользовавшись отсутствием невестки, сказал отцу горькую весть. Сперва старый князь «изомлел» и обнаружил признаки отчаяния, но затем стали говорить о милостивом в беде его царском утешении, и старик несколько успокоился.

Голицын обнадежил его и в дальнейшей милости государя, в том, что государь велит привезти в Москву тело сына. «Премилостивый мой государь, царь Петр Алексеевичь, — пишет Голицын. — Здравие твое, моего государя, да будет хранимо Богом. Писмо от милости твоей милостивое и посетителное о князь Иване Борисовиче принял и тем часом по твоему указу был. До приезду моего не ведали. Но реку: дух дышет, несть вещь; увидя приезд мой, зело ка[к]бы усумнились и шпрашивали; но, как мог, держах; паче жь бедная ево невеска. И как по многим словам без невески сказал, так скоро изомлел, что было некакое в жизни или лехко в уме отчаяние; но потом как можно скоро почели говорить о милостивом твоем в его беде утешении. Долго не верил, но коли увидел за такой прастырь (пластырь) душевной, кое мог благодарение воздать и говорит: слава Богу; что любо, то взял; однакожь мой милостивый государь меня не забыл и был якобы человек. А как писмо пришло, что там похоронили, как спасса: славу Богу. Но я всяко разговаривал, что будет пожалован и укажет государь тебе взять тело». Тело князя Ф. И. Троекурова было действительно отправлено в Москву, затем отвезено в Ярославль и погребено в ярославском Спасском монастыре в декабре 1695 г., причем на похороны выезжал из Москвы сам Петр[396].

Горе не заслоняло у Петра других забот и впечатлений, и в тот же день, 8 сентября, когда он писал Ромодановскому и Б. А. Голицыну о потере друга, он, отвечая на письмо Кревета, ведет речь о высылке ему инструментов. Еще в мае 1695 г. с пути к Азову он посылал Кревету образцы инструментов и требовал, чтобы изготовляемая для него готовальня была настолько легка, чтобы ее можно было носить на поясу и чтобы все «снасти были субтильны». Кревет писал царю, что его требование о легкости инструментов было встречено с недоверием: вряд ли царю придется носить инструменты, он будет возить их с собой в коляске. Петр, остря по этому поводу, описывает Кревету, в каких условиях ему приходится жить: не только что ездить в коляске нельзя, но и ходить по траншеям можно только с трудом и под угрозой выстрелов из осажденного города. «Письма твои августа 13 дня, другое о инструментах, третьея 27 дня писанные, мне отданы, в каторых, выразумев за уведомления всяких вестей, благодарствую. В тех же письмах пишешь ты, что не поверели они, что мне носить, но в коляске возить; и то воистинну не ведоючи зделали, потому что они дорог наших не видали, по каторым мы ходим, в каторых не толко что в каляске, но и пеши нокланясь ходим, потому что подошли к гнезду блиско и шершние роздразнили, каторые за дасаду свою крепко кусаютца; аднако гнездо их по маленку сыплетцо. Piter»[397]. Виниус в своих письмах от 19 и 28 августа продолжал сообщать Петру о событиях в Западной Европе: венецианцы одержали победу над турками под Коринфом, причем турки потеряли 7000 человек, а венецианцы 400; есть также известие, что они победили турок и на море, но это последнее известие нуждается еще в подтверждении. У цесарцев и у поляков столкновений с турками пока еще не было. Король английский осаждает Намюр: «под Намуром в великих трудех, толко та осада ево не толикие, рассуждают, славы, елико истери людей и к тому знатных принесет». Эта осада, наконец, привела к результату: Намюр сдался, однако союзники потеряли город Диксмюйдель, в котором французы взяли в плен больше 4000 ратных людей: англичан, голландцев и датчан. «Min Her, — пишет ему Петр 8 сентября. — Писма твои, августа 13 дня и 27 (?) писанные, мне отданы и за ведомость вашего пребывания благодарствую. А здесь, дал Бог, здорово; а что впредь станет делатца и о том писать буду. Piter»[398].

XXVII. Взрывы мин. Приготовления к новому штурму

Неприятельская кавалерия, стоявшая лагерем вне города и часто менявшая места своих стоянок, назойливо тревожила осаждающих своими набегами, обыкновенно, однако, не причинявшими больших уронов. Набеги эти вели по большей части к незначительным стычкам; цель их нередко заключалась в угоне казачьих лошадей, пасшихся на прибрежных лугах под каланчами[399]. Но 8 сентября такой набег принял характер кавалерийского столкновения гораздо бoльших размеров. Татарам удалось завлечь казаков и причинить им большие потери. После обеда, рассказывает Гордон, выехали турки и татары к лугам у каланчей и, приблизившись, перестреливались с нашей кавалерией. Была послана тысяча казаков, чтобы помешать неприятелю предпринять что-либо против стоявших у каланчей судов. Гордон сам отправился туда с отрядом пехоты. Заметив, что казаки были по большей части пьяны, Гордон говорил им, чтобы они не отходили далеко от фортов. Но, отразив раз или два магометан, казаки неосторожно погнались за ними слишком далеко в поле. Татары намеренно отступили, но, когда заметили, что достаточно далеко заманили казаков, с невероятной быстротой обратились против них, причем многих убили, многих взяли в плен, остальных загнали в болото и расстреливали их там еще несколько времени. Было убито около ста и около тридцати взято в плен. Работы над траншеями в течение сентября усиленно продолжались. К 10 сентября траншеи Гордона были по большей части доведены уже до неприятельского рва. 11-го он ездил к Петру и докладывал ему об успехе этих работ, но в то же время принужден был пожаловаться на недостаток бомб и пушечных ядер при непрекращавшейся канонаде города. 12-го царь приходил к Гордону показать письмо, которое он намеревался вновь бросить в город с приглашением к осажденным сдаться. Письмо, замечает Гордон, составлено было вполне хорошо, но все же Гордон отнесся отрицательно к самой этой попытке, потому что считал ее ненужной и неприличной. К 13 сентября казаки продвинулись со своими апрошами к неприятельскому рву и стали его заполнять. Свои работы они вели под защитой блиндажей, выдвинутых вперед на колесах. В ночь на 13 сентября турки сделали против них вылазку и, бросая гранаты и всякие зажигательные снаряды, ручные бомбы и камни, прогнали казаков с их позиции, сожгли блиндажи и машины и стащили доски, которыми казаки прикрывали свои ложементы. Урон казаков был довольно значителен: они потеряли 20 человек убитыми, 50 ранеными и взятыми в плен. В этот день собирался военный совет, «на котором, — не без раздражения замечает Гордон, — по обыкновению ничего как следует не было решено». Письмо с приглашением осажденным сдаваться, которое приносил Гордону Петр, было 14 сентября брошено в город с трех разных сторон, с каждой стороны по шести экземпляров: по три на русском языке и по три на турецком. Каждый экземпляр был прикреплен к стреле и так пущен в город. Турки и на этот раз не обратили на предложение никакого внимания. Между тем осаждающие стали беспокоить неприятельские оборонительные сооружения взрывами мин. 14 сентября была взорвана мина, заложенная со стороны траншей Гордона; взрыв, однако, не был удачен и вместе с неприятельскими сооружениями повредил и часть галерей самого Гордона. Может быть, этот взрыв был предметом доклада Гордона Петру 15 сентября, о котором он пишет: «Я ездил к каланчам и говорил с его величеством о разных делах». 15 сентября вал, выведенный со стороны А. М. Головина, подошел на несколько сажен к городскому валу, и Головин также готов был засыпать неприятельский ров и проложить, таким образом, дорогу в город. С этой стороны под неприятельский вал также была подведена мина. 16 сентября Гордон был вызван к Петру. «Когда мы все собрались, — пишет Гордон в дневнике, — происходило совещание относительно взрыва мины (заложенной со стороны Головина). Я совершенно это отсоветовал, так как мы не везде еще были готовы с заполнением рва. Однако другие настаивали на том, чтобы зажечь мину, и это по той единственной причине, что осажденные могли ее открыть, и тогда вся работа пропадет. Нисколько не помогло мое представление, что они потеряют не только труд и порох, но и, кроме того, людей, так как я сомневался, чтобы молодой минер сумел правильно измерить дистанцию или точно узнать, где и под каким местом он заложил камеру, хотя он все время с величайшей уверенностью утверждал, что камера находится под флангом бастиона и под частью куртины. После обеда его величество и генералы пришли в мою палатку. Несмотря на мой совет лучше вынуть порох из мины, чем терять порох и, кроме того, труд… что мина постоянно может быть открыта (неприятелем), и тогда дело будет без пользы, было решено взрывать, и если удастся этим сделать в валу большую брешь, то чтобы близстоящие спешили к бреши и утвердились на залу, а другие корпуса в это время будут делать вид, что нападают. После этого мы разошлись к нашим постам, а его величество отправился к каланчам. Когда тремя пушечными выстрелами дан был сигнал находящимся в траншеях отступить, мина была зажжена, и от этого из отверстия галереи стал вырываться густой дым. Турки, увидев это, отступили с болверка и с вала. Но мина, которая недостаточно далеко была подведена под вал, даже едва доходила до рва, взлетела на воздух и бросила землю с досками, балками и камнями на наших же людей в траншеях, причем 30 человек было убито и более ста ранено или контужено, в том числе два полковника и один подполковник. Это вызвало среди солдат большое смущение и неудовольствие против иностранцев. Его величество был очень огорчен, когда узнал о таком результате. Это был третий несчастливый понедельник во время осады!» — восклицает Гордон в заключение своего рассказа[400].

С 17 сентября, как передает Плейер, начали повсеместно заполнять неприятельский ров, подойдя к нему вплотную. В главной квартире Петра у каланчей стали говорить о новом штурме. Так как Гордон считал штурм еще преждевременным, то ездил в этот день к царю высказать свое мнение. «Я поехал к каланчам, — пишет он, — с намерением отсоветовать штурм. Я там обедал. Но так как я не нашел поддержки со стороны других генералов, то один я говорить свободно не отважился из боязни навлечь на себя гнев царя»[401]. Сам Петр, видимо, стоял за штурм. Время шло. Надвигалась осень с непогодой. Откладывать решительную попытку овладеть Азовом на более продолжительный срок могло казаться опасным. В случае неудачи отступать поздней осенью по нескончаемым степям было затруднительно. Надо было принять одно из двух решений: или отходить теперь же, или попытаться овладеть Азовом. Петр был в оптимистическом настроении и был исполнен бодрых ожиданий. Такое настроение отражается в написанном им в этот день письме к Виниусу. Уведомив его о получении его письма с заморскими вестями, поблагодарив за них и выразив желание получать такие же известия и впредь («и впредь оного ж желаю»), царь продолжает: «А здесь, слава Богу, все здорово, и в городе Марсовым плугом все испахано и насеено, и не токмо в городе, но и во рву. И ныне ожидаем доброго рождения, в чем, Господи, помози нам, в славу имени своего святого. Piter»[402]. В тот же день Петр писал еще Т. Н. Стрешневу и князю Ф. Ю. Ромодановскому. Стрешневу — опять об уплате долгов Лефорта[403]. С Ромодановским продолжалась переписка о жалованье Преображенскому и Семеновскому полкам. Ромодановский, выслав жалованье полкам со стольником Новосильцевым, требовал прислать ему ведомость об убитых и умерших солдатах и настаивал на том, чтобы жалованье, им высланное, ни на что не расходовать.

«Писма твои государские, — писал Петр, — первое через почту сентября 3 дня, другое [с] столником з Дементьем Новасильцевым писанные, мне отданы, ис каторых в другом написано, чтобы каторые салдаты Преображенского и Семеновского полков пре[д]ведением и волею Божиею побиты и померли, и о тех бы денгах прислать ведомость. И тот я ваш государев указ генералу Автамону Михайловичу сказал, каторой покорственне приказал мне через писания вашему величеству донесть, что те денги бе[з] самые конешные нужды никуды в росход давать не будет, а о ведомости тех денег будет писать. Piter». Заметим, что Ромодановский этим уверением не удовольствовался и в следующем письме, от 2 октября, сурово приказывал денег, о которых идет речь, отнюдь ни по какой нужде не тратить. «И против того моего писма писал ты ко мне, господине, — читаем мы в этом его ответе Петру, — что ты о тех денгах генерала докладывал, и он де тебе сказал, что он тех салдацких остаточных денег, кроме самые великие нужды, держать не будет. И ему, господине, генералу, тех салдацких денег ни для самые нужды держать не доведетца, пото[му] что на всякие росходы и нужды денги ему, генералу, даны ис приказу Болшие Казны»[404].

XXVIII. Второй штурм Азова 25 сентября 1695 г

Приготовлениям к решенному уже штурму мешала наступившая отчаянно дурная погода. В ночь на 18-е и днем 18-го шел такой сильный дождь и град, что все траншеи наполнились водой. В ночь на 19-е дождь продолжался. Это препятствие, однако, не уменьшало бодрости Петра. «Я поехал к каланчам, — записывает Гордон 19-го, — и обедал там у его величества, которого нашел более склонным к штурму». «Была дурная, неприветливая погода, — записывает он 20-го. — Я ездил в другой лагерь, чтобы посоветоваться о средствах, как сделать более исполнимым штурм. Когда прибыл его величество, я ему доложил, что две мины на моей линии готовы; я, однако, не осмелился говорить об отмене штурма. С генералом Автамоном и другими начальствующими я отправился в траншеи, где они видели затруднения, которые могли бы возникнуть при нападении». 21 сентября состоялся военный совет, было решено предпринять штурм во вторник, 24 сентября. После обеда царь в сопровождении Головина заходил к Гордону. На военном совете высказывалась мысль о нападении во время штурма на город с реки, подобно тому как это было при первом штурме. 23 сентября была предпринята с этой целью разведка. Петр с генералами отправился на другую сторону Дона в лагерь князя Я. Ф. Долгорукого, откуда открывался вид на город. Высадку предполагалось произвести двумя полками, которые должны были подплыть к городу во время штурма. Гордон высказал царю возражения против этого плана. Он говорил, что отряд на лодках не может напасть на город одновременно с общим штурмом. Лодки до начала штурма должны стоять выше города, у моста, и затем спуститься, что потребует около часу времени, а между тем самый штурм может продолжаться никак не более часу, и, таким образом, в лучшем случае нападение с лодок будет не более как запоздалая диверсия; между тем на эту диверсию отряжаются лучшие полки, и при неудаче есть опасность потерять лучших людей, что и весьма вероятно, так как турки очень укрепили сторону города, примыкающую к реке, и, боясь казаков, держат там значительные силы. Наконец, в случае поражения обратная посадка в лодки встретит препятствия: лодки были сделаны с очень высокими бортами, в которых устроены были над отверстиями для весел еще отверстия — бойницы; влезать в лодки с такими высокими бортами с низкого берега будет затруднительно. «Несмотря на все мои доводы, — пишет Гордон в заключение, — в представлении других генералов потребность видеть город завоеванным взяла верх над всеми затруднениями, причем они не приводили достаточных оснований тому, что они говорили, и даже самое сомнение в победе или во взятии города было истолковано как нежелание, чтобы он был взят. Итак, было решено отрядить два полка: один от меня, другой от генерала Головина». Штурм, однако, решено было отложить на день и предпринять его не во вторник, 24-го, как постановлено было ранее, а в среду, 25 сентября, в день св. Сергия, который, вероятно, ввиду того, что Петр с войсками подошел к Азову 5 июля, также в день «св. Сергия», стал считаться покровителем края. Гордон предложил назначить общий пост накануне штурма, и это предложение было охотно принято[405].

Накануне штурма, 24 сентября, Гордон был с царем на батарее. Они слышали с левой стороны подземную работу турок, ведущих мину под русские сооружения; это заставило Гордона принять предупредительные меры и под турецкую мину заложить еще мину. В этот же день полковники тех полков, которые должны были нападать на город во время штурма с лодок, побывали на том берегу реки и произвели рекогносцировку. Найдя, что неприятель особенно сильно укрепил палисадами прибрежную сторону Азова и поставил там пушки, полковники убедились в невозможности сделать высадку. «Итак, из этого предприятия ничего не вышло», — не без удовольствия замечает Гордон по поводу неудачи этого плана[406].

Утро 25 сентября занято было последними приготовлениями к штурму. Было условлено, что к двум часам после обеда все будет готово. Гордон должен был, получив извещение о том, что другие готовы, дать три выстрела из пушки, что будет сигналом к взрыву мин. За взрывом мин следовало начать общий штурм. «С утра еще, — пишет Гордон, — я велел развести огонь перед галереей или сапой, которая вела к минам, чтобы отвлечь этим внимание неприятелей и не дать им заметить, когда взорвется мина. Вскоре после обеда я приказал людям, назначенным идти на штурм, двинуться в апроши. Прибыв туда сам, я принял все необходимые меры и обратился к офицерам и солдатам с краткими словами увещания, чтобы они вели себя мужественно»[407].

«Около 3 часов я получил от остальных генералов известие, что они готовы. Затем я тремя пушечными выстрелами дал знак и велел зажечь фитили к минам. Это оказало бы большое действие, если бы со стороны осажденных не были заложены контрмины и если бы от куртины до хребта болверка не был вбит ряд сильных палисадов. Все-таки мины сделали брешь почти в 20 сажен, которая захватила весь бок, часть куртины и фас бол-верка». Взрыв мины и на этот раз не обошелся без значительного ущерба для своих. Часть взорванных палисадов, большое количество земли и камней полетели в наши же апроши и редуты. Около 100 солдат и несколько офицеров было ранено, задавлено и убито. «Происшедший от взрыва мины шум, — продолжает Гордон, — причинил туркам такой страх, что они все убежали с вала. Между тем солдаты и стрельцы бросились через заполненные нами рвы и взобрались на вал без лестниц, что сделано было без особого труда, так как вал порос травой и в некоторых местах был очень отлогий; однако вследствие помехи от палисадов они не могли проникнуть в брешь на фланге. Но на куртину и на болверк они взошли и прочно засели в бол-верке, как это было предписано, не опасаясь ретраншемента, устроенного на гребне болверка. Это выполнили стрельцы, между тем как солдаты, в особенности Бутырского полка, обступили другой болверк и куртину. Войска генерала Лефорта также устремились вперед, но не в большом числе».

Турки, однако, собрав силы к месту нападения, оказали сильное сопротивление: сначала совершенно прогнали солдат с вала, а затем предприняли со своей стороны яростную атаку. Их было около 400 человек, и ими предводительствовало, сообщает Гордон, какое-то знатное лицо в красной одежде, которое их не только чрезвычайно воодушевляло, но и побуждало с саблей в руке к исполнению обязанности. Наши были в большом числе оттеснены в ров, и турки стреляли по ним из огнестрельного оружия и из луков, бросали ручные гранаты и копья. Заметив эту неудачу и после тщетной попытки побудить отступивших уговорами и угрозами вернуться к болверку, Гордон велел бить отбой, и войска отступили в траншеи. Все это дело продолжалось часа с полтора. Между тем по приказанию Петра, наблюдавшего за ходом сражения с другого берега реки, Преображенский и Семеновский полки с тысячей казаков, которыми командовал П. М. Апраксин, продвинулись вправо к реке, овладели валом и под постоянным огнем продвинулись вперед между домами. Узнав об их успехе, Гордон, чтобы их поддержать, предпринял вторую атаку. Но люди шли в бой уже не с таким бодрым духом, как вначале, добрались до половины вала, но не могли удержаться на занятых было постах, когда турки причинили нам большие потери стрельбой у флангов, бросанием ручных гранат и камней, а также больших бомб, которые они, привязав на бечевки, бросали в наши войска. Сообразив, что дело ведет только к напрасным потерям, Гордон приказал вновь бить отбой. Едва только это было сделано, от царя пришло приказание еще раз возобновить атаку, так как преображенцы и семеновцы успешно действовали в нижнем городе и надо было их поддержать. Но и третье нападение оказалось так же безрезультатно, как и первые два, хотя люди достигли опять до половины вала. Не получив необходимой поддержки, потешные полки принуждены были отступить. Стало смеркаться, и штурм должен был прекратиться. Второй штурм кончился такой же неудачей, как и первый. Потери русских войск в этом деле неизвестны. Трофеи же были весьма незначительны. На другой день после штурма двое бутырских солдат принесли Гордону значок, или знамя, взятое ими у турок на среднем болверке; четыре стрельца принесли железную пушку старого образца, взятую ими на валу. За каждый из этих трофеев Гордон выдал принесшим по 5 рублей[408].

XXIX. Отступление от Азова

Ночь на 26 сентября прошла спокойно, так как обе стороны были одинаково утомлены. Однако турки стали уже заделывать пробитые в их укреплениях бреши. 26-го у Петра состоялся военный совет, на котором было решено выяснить вопрос, нельзя ли, если не удалось овладеть Азовом, по крайней мере, взять небольшое укрепление Лютик, расположенное на северном рукаве Дона — Мертвом Донце — и запиравшее сообщение по этому рукаву с морем. На рекогносцировку был послан инженер Руэль с отрядом казаков. Исполнив поручение, инженер вернулся на другой день, и Гордон поехал к царю к каланчам доложить о результатах рекогносцировки. Рекогносцировка выяснила, что скоро и без значительной потери людей Лютик взять невозможно, и этот план был оставлен. Так как ничего не оставалось делать дальше, кроме отступления, то на этом же совещании решено было снять осаду и отступать в ближайший вторник, 1 октября. Гордон настаивал на более раннем отступлении — в субботу, 28-го, или самое позднее в воскресенье, 29-го, доказывая, что промедление будет опасно. Действительно, погода, как показывают отметки в «Юрнале», с каждым днем ухудшалась. Лили частые дожди, наступали холода. Обратное движение войска с каждым днем затруднялось. Однако ввиду невозможности сделать все необходимые приготовления ранее, было окончательно решено снять осаду во вторник, 1-го. 28 сентября Петра постигло тяжелое горе: утром этого дня умерли любимые им сотоварищи его юношеских игр — потешные Григорий Лукин и Яким Воронин от ран, полученных при последнем штурме. «Его величество, — пишет Гордон, передавая это известие, — был чрезвычайно печален, так как оба воспитывались вместе с ним. Его величество приходил ко мне и говорил, чтобы я был на похоронах». Сохранились два лаконичных письма Петра, относящиеся, по всей вероятности, к этому или к одному из следующих ближайших дней, с известием о смерти друзей: одно к князю Ф. Ю. Ромодановскому: «Еким Воронин и Григорей Лукин волею Божиею умре. Пожалуй, не покинь Григорьева отца»; другое к Ф. М. Апраксину: «Екима Воронина и Григорья Лукина, пожалуй, поминай»[409]. О сильном чувстве говорит выразительная краткость этих писем. Заслуживает внимания также и проявленная в первом письме забота об отце одного из умерших — это та же черта в характере Петра, которую можно было наблюдать выше по отношению к князю И. Б. Троекурову, также отцу умершего друга — князя Федора Ивановича. Но предаваться горю всецело Петр не умел, и более сильная печаль по смерти матери не отрывала его от дел, которыми он был занят. В тот же день, 28 сентября, он уже находится на заседании военного совета, на котором принято было решение оставить под Азовом у каланчей в виде гарнизона 3000 человек, по тысяче от каждого корпуса, под командой стольника. Каланчи с возведенными при них укреплениями получили название городка Новосергиевска, в честь преподобного Сергия, покровителя приазовских мест. Плейер упоминает, что «каланчи были по русскому обычаю с большим торжеством окрещены»; вероятно, был отслужен молебен по случаю названия их новым именем[410].

В ночь на 28 сентября Гордон приказал увезти со своих батарей два самых тяжелых орудия. 29-го сняты были остальные тяжелые пушки и оставлены были на местах только полевые. «Генералы наши, — читаем в „Юрнале“, — велели пушки вывозить из шанцев своих, отступать от города стали; также и в обозех стали выбираться на пристань». Продолжавшая ухудшаться погода мешала приготовлениям к отходу и заставляла менять планы. 30 сентября разразилась сильнейшая буря с моря; ветер гнал воду по реке кверху. Луга у каланчей, говорит Плейер, покрылись водой и обратились как бы в озеро, по которому можно было плавать на лодках. «Все в низменных местностях, — согласно с ним свидетельствует Гордон, — оказалось под водой… все повозки до осей были в воде, часть пороха подмокла, несколько людей утонуло». Река так разлилась, что Гордон изменил свое намерение переправиться и идти по правому берегу и решил идти по левой, так называемой Ногайской стороне, что подвергало его нападениям татарской конницы, которая вообще стала тревожить русские войска с тех пор, как в Азове стало известно об их отступлении. Вследствие оказавшихся препятствий отступление пришлось отложить еще на день, и оно началось только 2 октября. В этот день утром Гордон ездил к Петру к каланчам испросить разрешение на перемену маршрута. «Я ездил к его величеству, — записал он в дневнике, — который мне позволил идти по азовской стороне Дона. Когда я возвратился, я нашел татар в поле. Я послал против них 200 человек и 2 полевые пушки; это принудило их к отступлению.

Затем я подвез обоз и приказал все приготовить к выступлению в ночь, хотя и принужден был осуществить отход на рассвете.

Около полудня выступил из своего укрепления князь Я. Ф. Долгорукий, отослав пушки ночью. Азовские турки тотчас же переправились через реку и овладели всем, что нашли в форте (Долгорукого)». Гордон приказал в поле за своими позициями устроить четырехугольный «вагенбург» — место для стоянки, обнесенное испанскими рогатками. Под вечер он распорядился увезти последние пушки, убрать доски, которыми были прикрыты апроши, уничтожить все шанцевые корзины и сжечь всякого рода материал, которым могли бы воспользоваться азовцы. Около 8 часов вечера прошел мимо лагеря Гордона со своим корпусом Лефорт. В 11 часов ночи Гордон стал отходить с позиций в вагенбург, где и стоял до рассвета, опасаясь выступить раньше, чтобы в случае нужды подать помощь остановившемуся также в поле корпусу Головина, тем более что татары становились все смелее и все более тревожили отступавших. 3 октября с рассветом Гордон двинулся в путь. Неприятель все время наседал на его арьергард, так что и ему пришлось принимать оборонительные меры во время марша и отгонять татар залпами. Татары нападали также на людей, отставших от двух других корпусов по дороге к каланчам, где эти корпуса были сосредоточены в ожидании посадки на суда, так как войска Головина и Лефорта должны были возвращаться до Черкасска водой. Охранявший дорогу к каланчам полк полковника Шварта, выдержав несколько атак татар, был наконец разбит ими. Полковник с частью полка был взят в плен, около 30 человек было убито, отнято несколько знамен. Эта неудача вызвала большое уныние в корпусах, стоявших внизу у реки, так что они поспешили к судам и стали садиться в них в беспорядке, выгружая из судов запасы на берег или просто выбрасывая их в реку. Дойдя до реки Скопинки, Гордон сделал привал и затем, пройдя еще 7 верст, расположился ночевать в поле. Провожавшая его татарская конница стала отставать и скрылась из виду. Пройдя весь день 4-го, Гордон утром 5 октября достиг Черкасска. Став лагерем против города, он переправился в город, чтобы посетить атамана и других лиц[411].

3 же октября двинулись на судах вверх по Дону корпуса Головина и Лефорта. «Пошел караван суденой рекою Доном от каланчей к Черкаскому», — как читаем в «Юрнале». 4-го караван продолжал путь с остановкой на ночь. 5-го к вечеру подошли к Черкасску и стали на якорь. «Вечером, — записывает Гордон, — прибыл его величество. При его прибытии мы его приветствовали залпами из крупных орудий». В этот же вечер из Черкасска Петр успел отправить два письма: к Ромодановскому и Кревету с выражениями благодарности за их письма и с уведомлением в обычных выражениях о добром здоровье «святейшего Ианикиты архиепискупа Прешпурского и всея Яузы и всего Кокуя патриарха», господ генералов и всех при них состоящих[412].

Уже 5 октября Гордон стал хлопотать о переправе своего отряда с левого берега Дона, по которому он пришел, на правый, доставал необходимые для этого суда и отчасти уже начал переправу. 6-го переправа его корпуса была уже в полном ходу. Утром приехал к нему на левый берег Петр и рассказывал ему о происшедшем у каланчей после ухода Гордона из-под Азова, надо полагать, между прочим, и о нападении татар на полк Шварта и о захвате его в плен. Переправившись в Черкасск и осмотрев место, назначенное для лагерной стоянки его корпуса у города, Гордон вновь встретил Петра и все общество на обеде у донского атамана Фрола Миняева, «где, — как он заносит в дневник, — много говорили и немало пили». Собираясь в путь, Гордон позаботился о постройке в Черкасске амбаров для склада боевых припасов, которые должны были там храниться до будущего года, до продолжения Азовской кампании. 7 октября, убрав эти припасы в амбары, после обеда он отправился к Петру доложить о своем намерении выступить из Черкасска за недостатком фуража на следующий день. Петр дал согласие и позволил находившимся в корпусе Гордона тамбовским солдатам идти прямо в Тамбов. 8-го Гордон двинулся в путь, но шел первые дни крайне медленно[413].

Петр с полками Головина и Лефорта оставался в Черкасске до 12 октября. В каком бодром настроении он был в это время, несмотря на испытанные неудачи, показывает сохранившийся отрывок его письма, по-видимому, к главе дипломатического ведомства боярину Л. К. Нарышкину от 8 октября из Черкасска. Он уже объят мыслью о походе будущего года и начинает приготовления к этому походу. Одной из причин неудачных действий под Азовом был недостаток в хороших инженерах, почему мины, неумело подведенные под турецкие укрепления, чуть ли не больше вредили своим, чем неприятелю. «Для Бога к цесарю вели отписать, — пишет Петр в этом письме, — с прошением о инженерах и о иных мастерах, чтоб к весне хотя 6 человек, а хорошо б 10. И буде поопасутся отпуску, и ты вели в грамоте доложить, что по окончании того лета, в котором они призвани будут, не задержав, им будет свобода»[414]. 11 октября начались сборы корпусов Головина и Лефорта к походу, а 12-го, как читаем в «Юрнале», «пошли господа генералы в путь свой; и перед вечером перешли реку и отошли недалеко, в степи ночевали». С генералами отправился и Петр. 14 октября перед вечером перешли речку Аксай. Между тем Гордон, подвигаясь медленно, не намного опередил остальные корпуса. Узнав, что эти корпуса подошли к Аксаю, он приехал к Петру. Царь, замечает он, «был очень добр и сообщил, что на следующий день пойдет дальше и посетит меня». 15 октября полки Головина и Лефорта догнали войска Гордона, даже опередили их. «При проходе мимо, — пишет Гордон, — его величество с генералами и другими знатными особами пришел ко мне. Они пробыли у меня 2–3 часа и были хорошо угощены. Я говорил с его величеством о 2000 рублях, которые взял к себе генерал Головин, хотя они принадлежали моему корпусу. Его величество возразил мне, что он об этом деле ничего не знал и что я вместо этих денег могу заплатить офицерам излишком денег, оставшимся от жалованья стрельцам. Равным образом я просил, чтобы четыре тамбовских полка были отпущены прямо в Тамбов. Это было разрешено». Эти четыре полка под командой Гордонова сына Джемса были отпущены на другой день, 16 октября, причем Джемс Гордон был перед уходом принят Петром и прощался с ним[415].

От Черкасска войско держало направление на город Валуйки и должно было совершать поход при крайне тяжелых условиях. Приходилось двигаться по совершенно пустынной, безлюдной, в некоторых местах выжженной степи, притом в позднее осеннее время, при самой неблагоприятной погоде, под дождем и снегом или при дававших уже себя чувствовать морозах. На остановках и ночлегах в открытой степи нельзя было часто найти топлива, воды и травы для лошадей. Отметки о плохом состоянии погоды мы постоянно встречаем в «Юрнале» и в дневнике Гордона. 15 октября, читаем в «Юрнале», «шли путем; день был тихий, и в ночи был мороз; ночевали в степи». 16 октября утром туман, ночью мороз. «Была очень неприятная, холодная погода, — пишет Гордон. — Несколько дней меня мучила простуда. Когда я лег спать, я почувствовал себя совсем плохо. Всю ночь у меня был чрезвычайный жар, а под утро пот. Несмотря на то, я встал, потому что у меня никого не было, кому бы я мог поручить распоряжение обозом и маршем». 17 октября: «Рано пошли мы далее; но была очень дурная погода со снегом, градом и ветром прямо в лицо. Около 10 часов я почувствовал себя так нездоровым, что был более не в состоянии сидеть на лошади; я слез и лег в свою повозку… Мы прошли еще несколько верст и стали лагерем поздно вечером в открытом поле после того, как мы сделали 20 верст при дурной погоде, причем многие бедные солдаты смертельно страдали, так как за обедом и на ночлеге должны были обходиться без топлива и воды». 18 октября: «Был великий снег, — записано в „Юрнале“, — и стояли на пути для той погоды часа с три и опять пошли в путь свой; и перед вечером перешли переправу и ночевали в степи. В ночи был небольшой дождик». От всех этих невзгод гибли люди и лошади. Плейер, задержанный в Черкасске на месяц вследствие простуды, возвращался в Москву тем же путем, которым прошла армия. Тяжелое зрелище представилось его взорам. «По дороге я видел, — пишет он в своем дневнике, — какие большие потери понесла армия во время своего марша, хотя и не будучи преследуема никаким неприятелем; нельзя было без слез видеть, как по всей степи на протяжении 800 верст лежали трупы людей и лошадей, наполовину объеденные волками»[416].