Петр I. Материалы для биографии. Том 1, 1672–1697

Не упоминается за 1692 г. в Дворцовых разрядах обычного крестного хода 22 октября, в котором Петр до тех пор неизменно участвовал. 26 октября вечером только что постриженная и 21 октября принявшая схиму царевна Анна — Анфиса Михайловна — скончалась: 28-го происходили ее похороны. Петр приехал из Преображенского на печальную церемонию в четвертом часу дня, по нашему счету в одиннадцатом утра, и после похорон вернулся туда же[207].

10 ноября Гордон, постоянно выезжавший в Преображенское, отмечает свое свидание с царем. 13 ноября Петр был у Лефорта. 22-го до обеда с ним виделся вновь Гордон и отметил, что царь чувствовал себя нездоровым. 23 ноября Петр слег в постель, заболев дизентерией. Тем не менее на следующий день, как гласит официальная запись, поданы были в селе Преображенском письменные принадлежности: «чернилница столовая оловянная, двои ножницы, ножичек перочинной, клей, два прута сургучю, 7 пер лебяжьих самых добрых»[208]. 29 ноября Гордон навещал Петра после обеда.

3 декабря в дневнике Гордона находим отметку, что царю стало лучше. 6-го он встал с постели. Но 12 декабря обозначилось снова ухудшение: Гордон записал в дневнике, что царь почувствовал себя хуже, лишился сил. 13-го он был очень слаб, 14-го чувствовал себя лучше, 15-го чувствовал себя довольно хорошо, хотя все еще жаловался на слабость[209]. Нетрудно себе представить, какую тревогу должна была внушить болезнь царя в близких к нему кругах. Шведский резидент в Москве Кохен писал рижскому губернатору, что близкие к Петру лица, Лефорт, князь Б. А. Голицын, Ф. М. Апраксин и Плещеев, боясь в случае смерти Петра возвращения царевны Софьи, заготовили лошадей, чтобы бежать из Москвы. Может быть, это известие и страдает преувеличением, все же оно показывает, однако, степень тревоги среди приверженцев Петра. Но могучая натура его превозмогла недуг: он стал поправляться. 21 декабря, около часу дня, он переехал в Москву встречать Рождество и проводить Святки. Опасения среди друзей, в особенности среди иностранцев, улеглись. «Его царское величество великий царь Петр Алексеевич, — доносил 23 декабря Штатам голландский резидент ван Келлер, — в течение нескольких недель был очень серьезно нездоров; теперь он чувствует себя лучше; и восстановление его здоровья доставило нам всем очень большую радость. Эта радость тем живее, что его царское величество чрезвычайно принимает к сердцу интересы вашей высокомочности, так же как и интересы его величества короля Вильгельма, и что его величество очень склонен к нам, иностранцам, — обстоятельство, которое возбуждает даже зависть в его собственном народе. Для нас поэтому есть важнейшие причины пожелать ему продолжительного и доброго здоровья»[210]. 25 декабря, в день Рождества Христова, Петр по обыкновению был за обедней в своей дворцовой церкви и затем вместе с братом принимал патриарха. 26-го его видел Гордон, который нашел его лучше, а 31 декабря он уже отдавал Гордону приказ испытать пригодность каких-то маленьких мортир для метания ручных гранат.

XI. Первое путешествие в Архангельск 1693 г

Январь и февраль 1693 г. до Великого поста были по обыкновению проведены Петром в Москве. 1 января Гордон докладывал ему о результатах опытов с маленькими мортирами, произвести которые царь поручил ему 31 декабря предыдущего года, 6 января на крещенском водосвятии Петр отсутствовал, вероятно, потому, что все еще не чувствовал себя достаточно здоровым после перенесенной в конце 1692 г. болезни. В дни ангела царевен Татьяны Михайловны и Марьи Алексеевны, 12 и 26 января, он ограничился присутствием у себя в дворцовой церкви за обедней и к пожалованию поздравителей вином и водкой не выходил. Не выходил он и к молебствию 28 января по случаю рождения у царя Ивана Алексеевича дочери царевны Анны, будущей императрицы Анны Ивановны. Петр вообще, должно быть, в течение января воздерживался еще от выходов из дому. У Гордона он побывал только 25-го. Нет отметок в дневнике Гордона и о посещении царем Лефорта, дававшего, между прочим, большой праздник 17 января, или других каких-либо лиц русских или иноземцев. Но зато Гордон посещал царя очень часто. Заметки об этих посещениях мы находим в дневнике его под 1, 4, 6, 7-м, когда он получил от царя приказ позаботиться о масленичном фейерверке, 9, 10, 12, 14 и 30 января. Впрочем, в конце января, по свидетельству шведского резидента фон Кохена, Петр, еще не совсем здоровый, принимал участие в праздновании свадьбы одного немецкого золотых дел мастера: разъезжал по городу, созывая гостей, распоряжался на свадебном пиру и беспрестанно потчевал гостей напитками, сам, однако же, пил мало[211].

1 февраля Петр выезжал в Преображенское; показался также и в Немецкой слободе. 3 февраля, в пятницу, происходило в Чудовом монастыре рано утром, «до отдачи ночных часов», перед литургией, часу в седьмом утра по нашему счету, крещение царевны Анны. Крещение совершал патриарх Адриан. Петр был восприемником от купели; восприемницей была царевна Татьяна Михайловна. 17 февраля Гордон завтракал утром с царем, который подарил ему «большую лодку». 19 февраля, в воскресенье мясопустное, в день рождения царевича Алексея Петровича, Петр был у обедни в своей дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла, но приема поздравителей с пожалованием винами и водкой не было. В этот день в село Воскресенское на Пресне был вывезен фейерверк. 20-го Гордон ездил на Пресню; но так как была сырая погода, то фейерверк был отложен до следующего дня. 21 февраля, во вторник на Масленице, выехали в Воскресенское оба государя. В этот вечер, рассказывает Гордон, был сожжен фейерверк, приготовленный царем и иноземцами[212]. Шведский резидент фон Кохен сообщает об этом фейерверке некоторые подробности[213]. После троекратного залпа из 56 пушек вспыхнул белым огнем павильон с именным вензелем голландскими буквами генералиссимуса князя Ф. Ю. Ромодановского. Затем явился огненный Геркулес, раздирающий пасть льва. Все время вздымались ракеты. Праздник закончился ужином, с которого Гордон вернулся домой около трех часов утра. 22 февраля, в среду, был там же сожжен другой фейерверк, изготовленный русскими, который, но замечанию Гордона, произвел также большой эффект. И в этом маленьком эпизоде изготовления и сожжения фейерверков обнаруживается единение Петра не с русскими, а с иноземцами: он изготовлял фейерверк не с первыми, а со вторыми. 23 февраля, в четверг на Масленице, Петр пировал в Покровском на Филях у Л. К. Нарышкина, где был также и Гордон. 26 февраля, Прощеное воскресенье, началось по-древнерусски. Оба государя были у обедни в дворцовых церквах. В первом часу дня, в седьмом часу утра по нашему счету, выходили в соборы Благовещенский, Архангельский и Успенский, побывали также в Вознесенском и Чудовом монастырях и на Троицком подворье, а в Передней палате прощались с боярами и служилыми людьми, жалуя их к своей государской руке. Но вечер прошел по-новому: Лефорт давал прощальный пир в честь царя, уезжавшего на другой день в Переславль. Кутили всю ночь. На пиру не обошлось без скандала. Один из братьев царицы, Авраам Лопухин, побранился и даже подрался с хозяином — Лефортом, осыпал его бранными словами и смял ему всю прическу. Петр также вмешался в эту ссору, принял сторону друга против свойственника и надавал Лопухину пощечин[214]. С пира Гордон, бывший на нем, вернулся в 5 часов утра.

Петр 27-го, «за час до рассвета», как говорит Гордон, т. е., следовательно, тоже прямо с пира, выехал в Переславль. Это был понедельник первой недели Великого поста. Если припомним, что и в прошлом, 1692 г. царь также выехал в Переславль в Чистый понедельник, то можно заметить, как у Петра, еще очень молодого человека, всего на 21-м году жизни, складываются определенные, постоянные привычки — любовь к ежегодному повторению установленного порядка[215].

Между тем продолжалось снабжение Переславля продовольственными и корабельными припасами. Еще в декабре 1692 г. заведовавшему переславским дворцом Роману Карцеву велено было «про государский обиход» в прибавку к остававшимся еще запасам купить 200 четвертей пшеницы, 100 пудов масла коровья, 850 полот мяс свиных, весом полот по пуду, 95 пудов 20 фунтов хмелю, 100 сажен дров, 300 копен сена, 1000 четвертей овса. Деньги на покупку всех этих припасов Карцев должен был взять с переславской Рыбной слободы, с Симской волости, с вотчин ростовского митрополита и с вотчин переславских монастырей: Горицкого, Никитского, Данилова и Федоровского девичья, обложив их по гривне со двора. Было, таким образом, объявлено специальное обложение некоторых местностей Переславского края на удовлетворение встретившейся надобности дворцового хозяйства. Кроме того, шли посылки в Переславль и денежных сумм, и запасов натурой из Москвы. В конце января 1693 г. велено было послать в Переславль для государского пришествия с Сытного двора из Москвы на ставку медов 200 пудов меду-сырцу, да в феврале бочку самого доброго отборного уксуса, бочку ренского, бочку столового; с Кормового дворца — 672 пуда соли, 10 пудов грибов целиков, 30 пудов икры зернистой. В начале марта с Кормового дворца в прибавку к прежним припасам посылались 100 осетров аханных, 800 пучков вязиги, 150 связок вялой казанской белорыбицы, 20 пудов молок и т. д. Двигались и корабельные припасы: сосновые доски, дубовые косяки, пенька, рогожи, ужища лычные, смола жидкая в бочках и густая, железо шведское, дровни для перевозки пушек и т. д.[216]

Петр пробыл в Переславле в эту поездку около двух недель, 10 марта выехал туда к нему Лефорт. 16-го царь вернулся уже в Москву. Гордон встречал его и обедал с ним в селе Ростокине. Петр поспешил в Москву, вероятно, вследствие известия о болезни матери. Ввиду этой болезни, как свидетельствует Гордон, ожидавшийся 17 марта, в «день ангела» царевича Алексея Петровича, царский выход к обедне в Алексеевский монастырь был отменен. Не было в этот день при дворе и обычного пожалования поздравителей; но все же Гордон занимался приготовлением фейерверка. 18 марта на панихиде по царю Алексею Михайловичу в Архангельском соборе присутствовал один царь Иван Алексеевич. Петра на ней не было. Но в тот же день он был у Лефорта, от него зашел к Гордону, а ужинал у князя Б. А. Голицына. Гордон говорит, что царь был очень печален. 19 марта он опять появился в слободе, после обеда вернулся в Москву, а вечером, по-видимому успокоившись относительно здоровья матери, опять выехал в Переславль. На этот раз Петр вернулся оттуда 7 апреля с тем, чтобы Страстную и Пасху провести в Москве. 7 апреля Гордон опять встречал его в Ростокине, где Петр останавливался, пробыв с час, подкрепляясь пищей и питьем[217].

8 апреля, в Вербную субботу, Петр обедал у Лефорта. Вербное воскресенье, 9 апреля, было отпраздновано по-старинному с участием обоих государей в шествии на осляти. 12-го, в Великую среду, царь присутствовал на похоронах иноземца Ивана Акемы. В Великую пятницу, 11 апреля, в Успенский собор прикладываться к мощам после их омовения выходил один царь Иван Алексеевич. Но Светлое воскресенье, 16 апреля, было встречено Петром по-старому у заутрени в Успенском соборе и у литургии в своей дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла с приемом затем патриарха в Передней палате. Вечером в «светлый день», как и в прошлом 1692 г., Петр виделся с Гордоном. 19 апреля, в среду на Пасхе, Петр выезжал в Коломенское. 20-го, в четверг, оба государя принимали в Передней палате патриарха со всем Освященным собором, являвшихся с подношениями. 22-го, в субботу на Пасхе, Петр обедал у Юрия Ивановича Салтыкова. 23-го, в Фомино воскресенье, также по установившемуся обычаю Петр выехал в Коломенское водным путем. В составе свиты, его сопровождавшей, находился и Гордон. Путешествие носило характер увеселительной поездки по окрестностям Москвы. Первую остановку царская яхта сделала у Симонова монастыря; царь с компанией обедали в монастыре. После обеда пустились в дальнейший путь и остановились для ужина в вотчине А. П. Салтыкова Самара-Гора; к ночи добрались до Коломенского. Утром 24 апреля, позавтракав у «приказчика Андрея», вероятно управляющего Коломенским, отправились в Дубровицы, где ужинали и ночевали у хозяина этой вотчины князя Б. А. Голицына. Весь день 25-го прогостили у него. 26-го после обеда двинулись из Дубровиц по Серпуховской дороге, переправились через реку Пахру и прибыли ужинать и ночевать в вотчину князя Ф. Ю. Ромодановского, которую Гордон называет Rosay (?); там провели 27 апреля весь день. 28-го, выехав от Ромодановского после обеда, опять переправились через реку Пахру на пароме и около шести часов вечера прибыли в Москву. 30 апреля царь, как говорит Гордон, «со всей нашей компанией» обедал у г. Термонда, доктора из Германии, причем «слишком много пили». Гордон, всегда чувствовавший себя нездоровым после этих попоек, — так что вслед за отметкой в его дневнике о каком-либо пиршестве неизменно следует отметка о том, что был болен и оставался дома, — на этот раз расхворался на целый месяц[218].

3 мая Петр был у Лефорта. 4-го он обедал у Б. П. Шереметева и с этого обеда отправился в Переславль плавать на судах, чего не имел возможности делать в предыдущие посещения Переславля ранней весной 1693 г., когда озеро было еще подо льдом. Но Переславское озеро казалось Петру слишком малым и тесным; попытка найти другое, просторнее, как мы знаем, не удалась, и он уже мечтал о настоящем море. «Но потом и то (Переславское озеро), — писал он впоследствии в предисловии к Морскому регламенту, — показалось мало, то ездил на Кубенское озеро[219]; но оное ради мелкости не показалось. Того ради уже положил свое намерение прямо видеть море; о чем стал просить матери своей, дабы мне позволила; которая, хотя обычаем любви матерней в сей опасный путь многократно возбраняла, но потом, видя великое мое желание и неотменную охоту, и, не хотя, позволила. И тако во[220] году был у Города»[221].

Море овладевает мыслью и воображением Петра. Поездка в Переславль в мае 1693 г., продолжавшаяся с 4-го по 22-е этого месяца, была последней. «С тех пор, — говорит Устрялов, — царь посещал Переславль Залесский только проездом из Москвы к Архангельску да пред началом азовских походов для осмотра и выбора орудий в походную артиллерию. После того, более 25 лет, не был в нем ни разу. Суда стояли на берегу Трубежа и, едва прикрытые ветхими сараями, гнили и разрушались». Переславские суда были брошены и забыты, как бывают брошены и забыты взрослым человеком игрушки, которыми он играл в детстве. Только в 1722 г., на пути в Персию заехав в Переславль, Петр вновь увидел свою флотилию в печальном, полуразрушенном состоянии.

7 февраля 1722 г. был дан переславским воеводам указ беречь остатки кораблей, яхты и галеры; но указ этот не исполнялся. «Из этой флотилии переславской, — сообщает тот же историк о дальнейшей судьбе переславских кораблей, — уцелел один небольшой бот, сбереженный крестьянами села Веськова и с 1803 г. охраняемый в особо устроенном здании под надзором отставных матросов; фрегаты же, яхты и галеры не оставили по себе никаких следов, но не исчезли из памяти народной. По дедовским рассказам жители Переславля знают, что когда-то на берегу Трубежа близ церкви Знамения Пресвятые Богородицы в сараях стояли корабли и самая церковь доселе слывет „при кораблях“. Помнит народ и место, где был дворец Петра Великого, также разрушенный до основания. Его разломали помещики, владевшие селом Веськовом более 100 лет. Подаренное императрицею Елисаветою Петровною одному из лейбкомпанцев, ротмистру Будакову, оно обратилось из дворцового в помещичье, переходило вместе с дворцом в частные руки, продавалось даже с публичного торга, и покупатели старались извлечь из него всевозможные выгоды, вовсе не думая о сбережении памятников старины. Последний из владельцев вырубил вековые березы, под которыми отдыхал Петр после трудов, уничтожил разведенный им сад, даже воспретил жителям Переславля прогулки на мыс Гремяч, куда они любили собираться…»[222]

Переславская флотилия была, конечно, только потеха, игра в крупных размерах, не дешево обошедшаяся казне, давшая себя почувствовать некоторой податной тяготой и части местного переславского населения: Рыбной слободе, монастырским вотчинам и дворцовым землям. Эта игра имела одно только значение, именно то, которое и указано самим Петром в его автобиографической записке, составляющей предисловие к Морскому регламенту: она была одним из моментов развития в нем склонности к мореплаванию.

Вернувшись из Переславля в Москву 22 мая, Петр на следующий день, 23-го, утром навестил все еще больного Гордона, а «за 3 часа до вечера», в половине шестого пополудни по нашему счету, переехал в Преображенское. 26 мая он выехал в Савво-Сторожевский монастырь; там вместе со старшим братом провел 30-е, день своего рождения; 1 июня вернулся в Преображенское. 4 июня, Троицын день, Петр провел в Измайлове, где был у обедни. 10 июня он был на пиру у Лефорта; 12-го был у Гордона. 17 июня Гордон ездил на Фили в Покровское, оттуда — к своему Бутырскому полку, которому производил учение; обедал там на Бутырках вместе с царем. 18-го Петр принимал в Преображенском «посланцов» украинского гетмана И. С. Мазепы — Ивана Ковальчука «с товарищи» 82 человека[223], а затем был в Немецкой слободе. Военные занятия в июне шли полным ходом. 17 июня с Потешного двора в Оружейную палату доставлено было 500 мушкетов немецких, которые велено было вычистить, а попорченные из них починить[224]. День именин, 29 июня, был отпразднован в Преображенском с приездами туда, как и в предшествовавшем году, царя Ивана Алексеевича и патриарха с властями. В этот день Лефорт получил чин полного генерала. Не забыт был он и другого рода милостями: среди записей Мастерской палаты за июнь 1693 г. встречаем две о выдаче Францу Лефорту каждый раз по 200 рублей и одну запись о выдаче ему уже 35 рублей[225].

Согласие матери на путешествие в Архангельск было выпрошено еще до последней поездки в Переславль. Уже в письме от 12 мая 1693 г., в то время как Петр находился в Переславле, Лефорт писал брату в Женеву о путешествии в Архангельск как о деле решенном и даже указывал срок отъезда: «4 июля мы едем с его царским величеством в Архангельск… Его царское величество едет туда развлекаться, и там велено строить несколько барок и одно большое судно»[226]. 3 июля Лефорт, и сам собиравшийся в путь, по устанавливающемуся обычаю давал прощальный пир в честь царя. Пир этот у Лефорта продолжался, собственно, беспрерывно четыре дня, начавшись еще 30 июня празднованием состоявшейся в Женеве свадьбы его племянницы, вышедшей замуж за итальянца Пелиссари. «Генерал Лефорт, — пишет об этом празднике за границу упоминавшийся уже нами выше капитан Сенебье, земляк Лефорта, им покровительствуемый, — перед отъездом царя в Архангельск в течение четырех дней роскошно угощал его величество, а также всех князей и бояр и всех уважаемых иностранцев и дам в числе двухсот персон. Сверх блестящего угощения все эти дни была прекрасная музыка, танцы, в высшей степени интересные фейерверки и каждый день по 20 залпов из 12 пушек. Мы всем обществом под гром артиллерии пили здоровье господ женевских сенаторов»[227].

4 июля на рассвете Петр выехал из Москвы. Его сопровождала большая свита, в состав которой входили бояре князь Б. А. Голицын, князь М. И. Лыков, Ю. И. Салтыков, В. Ф. Нарышкин, А. С. Шеин, князь К. О. Щербатой, князь М. Н. Львов, кравчий К. А. Нарышкин, генерал Лефорт, думный дворянин Ф. И. Чемоданов, постельничий Г. И. Головкин, ближние стольники князь Ф. Ю. Ромодановский и И. И. Бутурлин (оба генералиссимусы), князь Ф. И. Троекуров, Ф. М. Апраксин, Ф. Л. Лопухин, С. А. Лопухин, 18 стольников, неизменный спутник Петра по всех походах думный дьяк Н. М. Зотов, дьяки Виниус и Воинов, доктор Захарий фон-дер-Гульст, крестовый священник Петр Васильев с восемью певчими, двое карлов — Ермолай и Тимофей, сорок стрельцов при трех капитанах по главе с полковником Сергеевым, пользовавшимся благоволением Петра за то, что в 1689 г. «по посылке из Троицкого Сергиева монастыря во время возмущения к бунту вора и изменника Федьки Шакловитова привез его, Федьку, из Москвы в тот монастырь». Полковник Сергеев в 1692 г. был награжден за эту заслугу пожалованием серебряного вызолоченного кубка с кровлею весом в полтора фунта да 100 рублями денег на кафтан[228], а теперь получил почетное назначение сопровождать царя в поездке. Кроме стрельцов, Петра сопровождали 10 человек потешных с трубачом. Всего свита доходила до 100 человек.

До Вологды царь ехал в карете на рессорах, обитой внутри разноцветным трипом, которую он потом подарил архиепископу Холмогорскому Афанасию. В Вологду прибыл 8 июля, в субботу, и пробыл здесь до среды 12-го. В этот день, отобедав у архиепископа[229], он двинулся дальше речным путем: сев на карбас, спустился в Сухону. 21 июля он отбыл из Устюга Великого вниз по Двине. Сохранился счет устюжских ямских старост Михайлы Губина и Ивана Скорнякова, из которого видно, что для шествия великого государя и сопровождавших его всякого чина людей ими было издержано 515 руб. 14 алт. 1 ден. на наем носников и кормщиков и разных работных людей и на покупку якорей и всяких судовых припасов[230]. Между Холмогорами и Орлецом 27 июля Петр был встречен двинским воеводой, окольничьим А. А. Матвеевым. 28 июля, в пятницу, Петр достиг Холмогор, где уже ожидали его вернувшийся раньше прибытия царя воевода и архиепископ Афанасий, поспешивший выехать в свою епархию из Москвы за несколько дней до отъезда государя.

Местная двинская летопись так описывает встречу царя в Холмогорах: «А 28 числа в пяток в начале 3-го часа дне (в исходе шестого часа утра по нашему счету) в соборе и по приходским церквам к литоргии благовестили, а праздновали того дне Смоленской Пресвятой Богородице. Великий государь судами своими объявился от Кур-острова в исходе 6 часа дне (около 9 ч.

30 м. утра по-нашему). В соборе приказал преосвященный архиепископ благовестить в большой колокол до пришествия государского, и игуменом, присутствующим на Холмогорах, и всем приходским священникам указал архиерей на встретение великого государя быть в соборную церковь с лучшим облачением.

Архиерей в соборную церковь пришел в 7 часов дне и ожидал пришествия великого государя, также и игумены и весь освященный чин. Великий государь царь… Петр Алексеевич… прииде к Холмогорскому городу на седьми стругах, а великого государя струг преди всех шол. И как приближился к городу, выстрел был из всех пушек и мелкого оружия от обоих полков; также и с государских судов из большого оружия. Пушек стояло на обрубе выкачено тринатцатъ. Полки оба (стрелецкие под начальством Гордонова зятя полковника Снивинса) полным строем стояли на площади от Богоявленских ворот до пристани государевой. Как великий государь к пристани приходил, и тогда другой выстрел был из всего оружия и из судов государских; а струг государев к пристани пристал в начале 8 часа дне (в третьей четверти одиннадцатого часа утра по нашему счету). Егда великий государь на пристань выступил, тогда третий выстрел был, и, вышед, великий государь изволил шествоватъ в карете в город Богоявленскими вороты. А бояра, и стольники, и все чиновные люди за великим государем шли пеши. Внегда великий государь объявился из Спасских ворот, тогда в соборе звон был во вся. Егда же великий государь шествовал на городок к соборной церкви, тогда преосвященный Афанасий, архиепископ Холмогорский и Важеский, из соборной церкви на встретение великого государя изыде со святыми иконами и со всем освященным чином в облачении малом. Вначале певчие в лучших стихарях пели стихиру „Днесь благодать“. За певчими два священника пред архиереем несли крест и икону Пресвятые Богородицы выносные и икону Преображения Господня; подьяки двое с ослопными свещами и с лампадою по стороны. Одесную архиерея большого собора протопоп нес животворящий крест с мощьми на серебряном блюде. По левую сторону Богоявленского собора — протопоп со Евангелием большим; два дьякона с репиды, диакон со святою водою, позади архиерея подьяк с посохом, и встретил великого государи у колокольни прям соборные церкви на мосту. Великий государь, вышед из кареты, поклонение творил святым иконам и архиерею. Архиерей великого государя крестом благословил и святою водою кропил и поздравлял великого государя во благополучном путешествии. По сих великий государь архиерея целовал в ремена и руку, подобне и архиерей великого государя. По сим великий государь со всеми своими чиновными людьми иде в соборную церковь Преображения Господня, а со святыми иконами пред государем шли. Архиерей (шел) с государем. И, пришед, великий государь в соборную церковь по обычном поклонении по чину целовал святые иконы. Певчие архиерейские великому государю пели входное и многая лета. Великий государь изволил стоять одесную места архиерейского; архиерей же стоял по левую сторону. И великий государь жаловал игуменов, и соборных священников, и диаконов, и иных всех к руке. Выговаривал государскую милость болярин князь Борис Алексиевич Голицын. Протодиакон с кадилом пред Спасителевым образом ектению читал… По ектении архиерей возглас „Услыши ны, Боже“. И по возгласе по чину „Честнейшую“ и отпуск говорил со крестом сам архиерей. По отпуске великий государь у архиерея в руке крест целовал и боляра и протчие пришедшие с государем. Во время ектений великий государь со архиереем ходил в олтарь южными дверьми, и в олтаре государь целовал святые мощи. И к преосвященному архиепископу великий государь во мнозе являл свое государское милостивое слово. И из церкви архиерей бил челом великому государю в дом Спасителев и свой архиерейской хлеб кушать и со всеми боляры и чиновными людьми. И великий государь по прошению архиерейскому изволил из церкви шествовать в дом, и во время шествия звон был во вся. Певчие, пред государем идучи, пели ирмосы греческого согласия: Весе-лися, Иерусалиме и „Бог Господь, и явися нам“. И того дни великий государь у преосвященного архиепископа хлеба кушал в крестовой и с боляры его царского величества, и все чиновные люди хлеба ели. А иным служивым людям погреб был (т. е. угощение вином). А откушал великий государь в исходе 11 часа (около половины третьего пополудни по-нашему). После кушанья изволил гулять с преосвященным архиепископом на огороде и на ветреной мельнице. И по сих не со многими людьми шествовал на песок к берегу на свой струг; а боляра и чиновные люди со архиерейского двора особою вышли статьею. И того вечера и нощи до 5 часа (до первого часа ночи по-нашему) великий государь изволил гулять в шняке по Двине не со многими людьми»[231].

На другой день, 29 июля, в субботу, Петр обедал у двинского воеводы, окольничего А. А. Матвеева. «И после кушанья, — читаем в той же летописи, — в 9 часе дня (около полудня по нашему счету) великий государь с Холмогор со всеми своими струги во всяком благополучном здравии Богом храним изволил шествовать к городу Архангельскому. И на отшествии государском стрельба была из большого оружия и обоих полков три-кратно. А как мимо посад плыли, тогда звон был по всем церквам во вся колокола»[232].

30 июля, в воскресенье, царь прибыл в Архангельск «в 8 часу дня» (около одиннадцати часов утра по-нашему). Здесь также встречали его с колокольным звоном, ружейной и пушечной пальбой. Царский карбас остановился ниже города, у Моисеева острова, где был построен для приезда Петра дворец.

1 августа в крестный ход на Иордань, устроенную на реке против архиерейского дома, государь не выходил, как объясняет летопись, по случаю сильного дождя. На водосвятии присутствовали двинский воевода А. А. Матвеев, дьяк и стольники. «Стрельцам, городовому полку, стойка и стрельба из мелкого оружья были».

В намерение Петра входило посетить Соловецкий монастырь, и в монастыре знали об этом и готовились к встрече. Архимандрит монастыря Фирс отпиской на имя преосвященного Афанасия Холмогорского, полученной последним еще 24 июля, запрашивал его указаний относительно встречи, и преосвященный в ответной грамоте от 26 июля давал такие указания: при появлении царского корабля в виду монастыря учинить благовест в большой колокол; при приближении царя к обители звонить во весь большой звон; на пристани встретить царя архимандриту с Освященным собором в праздничном священном одеянии с иконами и крестами; соответствующим образом принять государя и в церкви; через князя Б. А. Голицына испросить относительно встречи указаний самого государя. Архиерей обещал уведомить братию о воле государя, если что об ней узнают, и сообщал, что будет сам сопровождать царя в монастырь; такое желание Петра было выражено ему еще в Москве: «да и к нам его, государев, благоволительный глагол был, еже шествовать с ним нам к вам в Соловецкой монастырь; а впредь как его благоволение о нас будет, о том к вам возвестим же»[233]. Для морского путешествия Петра была приготовлена 12-пушечная яхта «Святой Петр», неизвестно, в России ли выстроенная или приобретенная у иностранцев.

Но 2 августа архиепископу, приготовившемуся сопровождать царя, было объявлено, что государь его от участия в морском путешествии освобождает. Петр увлекся другой мыслью. Несколько английских и голландских судов, нагрузившись товарами в Архангельске, собирались плыть в обратный путь под конвоем военного корабля. Петру захотелось непременно их провожать в море, чтобы посмотреть на плавание настоящих кораблей, и поездка на богомолье в Соловецкий монастырь была отложена. Чтобы окончательно удостовериться в перемене намерений государя, архиепископ Афанасий в тот же день, 2 августа, посылал на Моисеев остров к боярину князю Б. А. Голицыну своего брата Дмитрия Любимова с соборным ключарем и с дьяком. Князь Б. А. Голицын подтвердил сообщенное архиепископу. 3 августа, в четверг, архиепископ ездил в своем шняке прощаться с государем, которого застал уже на яхте «Святой Петр». Архиепископа сопровождали брат его Дмитрий Любимов, дьяк Карп Андреев, ключарь, протодиакон и два иподиакона. Преосвященный благословил государя в путь и поднес ему хлеб и рыбу. Царь принял его весьма милостиво, как говорит летопись: «…тамо будучи, архиерей великого государя великие милости сподобился», сопровождающих его лиц Петр жаловал «к руке». «По сих архиерей с великим государем вселюбезне простился и с боляры, и великий государь милостиво преосвященного с премногою любовию отпустил к городу Архангельскому до своего государского пришествия». Не обошлось без столь любимого Петром пушечного салюта: «На отпуске архиерея с яхты стрелять государь указал из пушек»[234].

Иностранные корабли снялись с якоря 4 августа, и Петр на своей яхте отплыл с ними; но так как ветер был слишком слабый, то за день корабли добрались только до Березового устья Двины, там должны были простоять весь день 5 августа и только 6-го двинулись в дальнейший путь. «4 числа в пяток, — повествует летопись, — великий государь после кушанья 1 часа дне (в пятом часу утра) изволил на яхте своей с людьми своими и с немецкими корабли путешествовать на двинское устье Березовское… К 5 числу в ноче великий государь пришол на устье и становился на якоре и стоял сего же августа до 6 числа. Сего ж дня в 3 часе (в седьмом часу утра) великий государь на яхте своей с корабли из двинского устья изволил путешествовать на море, ветром шелоником (беломорское название южного ветра)». Петр, наконец, увидел море, к которому так сильно стремился. Первая же встреча произвела неизгладимое впечатление; свободная стихия стала любимой навсегда. Царь провожал иностранные корабли в Северное море на расстояние около 300 верст и распростился с ними у Трех островов, находящихся у Терского берега за устьем реки Поноя. 10 августа он вернулся из этого плавания в Архангельск. «И тако, — рассказывает он сам впоследствии в упомянутой уже своей автобиографической записке в предисловии к Морскому регламенту, — в 1693 году был у Города, и от Города ходили на море до Поноя с английскими и голландскими купеческими кораблями и одним голландским конвоем, которым командовал капитан Голголсен; а мы были на своей яхте, именуемой св. Петра»[235].

Между тем пришло письмо от матери, страшно беспокоившейся за судьбу сына. «Свету моему, радости моей, — писала царица, — паче живота моего возлюбленному, драгому моему. Здравствуй, радость моя, царь Петр Алексеевич, на множество лет! А мы, радость наша, живы. О том, свет мой, радость моя, сокрушаюсь, что тебя, света моего, не вижу. Писала я к тебе, к надежде своей[236], как мне тебя, радость свою, ожидать, и ты, свет мой, опечалил меня, что о том не отписал. Прошу у тебя, света своего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам, не мешкав. Ей, свет мой, несносная мне печаль, что ты, радость, в дальном таком пути. Буди над тобою, свет мой, милость божия, и вручаю тебя, радость свою, общей нашей надежде Пресвятой Богородице. Она тебя, надежда наша, да сохранит. А от меня, свет мой, радость моя, благословение». Царица упрекает сына, что он не извещает ее о дне приезда; но Петром овладело уже новое желание — дождаться в Архангельске прибытия туда новых заграничных кораблей. «Государыне моей матушкѣ, — пишет он царице от 14 августа в ответ на приведенное выше письмо, — царице Наталье Кириловнѣ. Jзволила ты писать ко мне с Васильем Соймоновым, что я тебя, государыню, опечалил тем, чт[о] о приезде своем не отписал. I о том і ныне подлинно отписать не могу для того, что дожидаюсь караблей; а как ане будут, о том нихто не ведает, а ожидают вскоре, потому чт[о] болше трех недель отпущены із Амстеръдама; а как oнe будут, i я іскупя, что надабет, поеду тот час день i ночь.

Да о едином милости прошу: чего для ізволишъ печалитца обо мне? Изволила ты писать, что предала меня в паству Матери Божией; і такова пастыря имеючи, почто печаловать? Тоя бо молитвами i претстателст[в]ом не точию я един, но i мир сохраняет Господь. За сем благословения прошу. Недостойный Петрушка. От Города, августа в 14 д.»[237]. 14 августа преосвященный Афанасий посылал ключаря по дворец к кравчему К. А. Нарышкину доложить, «где государь благоволит в праздник Успения Пресвятые Богородицы быть у всенощного и литоргии. И великий государь вечерню великую и утрени изволил слушать в дворцовых хоромах; пели его государские певчие; отпущал (служил) его государской верховой священник Петр Васильев. А в праздник (15 августа) литоргию слушал на Кегострове у Илии Пророка». 16 августа, «в среду, великий государь с ближними своими у преосвященного архиепископа в доме хлеба кушал»[238].

Не обрадовало царицу сообщение сына, что он будет дожидаться прибытия иноземных кораблей и поэтому не знает, когда вернется. Пришлось ей испытать и новое беспокойство. Выпрашивая у матери позволения съездить в Архангельск, Петр обещал ей в море не ходить. Между тем в Москву 17 августа пришло известие, что царь благополучно возвратился из морского путешествия, пробыв в море 6 дней[239]. «Сотвори, свет мой, надо мною милость, — пишет вновь Наталья Кирилловна сыну, — приезжай к нам, батюшка мой, не замешкав. Ей-ей, свет мой, велика мне печаль, что тебя, света моего радости, не вижу. Писал ты, радость моя, ко мне, что хочешь всех кораблей дожидаться, и ты, свет мой, видел, которые прежде пришли: чего тебе, радость моя, тех дожидаться? Не презри, батюшка мой свет, сего прошения, о чем просила выше сего. Писал ты, радость моя, ко мне, что был на море — и ты, свет мой, обещался мне, что было не ходить. И я, свет мой, о том благодарю Господа Бога и Пресвятую Владычицу Богородицу, общую нашу надежду, что тебя, света моего, сохранила в добром здравии. Да буди над тобою, светом моим, милость Божия, и вручаю тебя, радость свою, надежде своей, Пресвятой Богородице, и мое грешное благословение». К этому письму царица приложила написанное тем же почерком письмо к Петру от имени трехлетнего сына, царевича Алексея, надеясь затронуть в Петре родительские чувства и этим ускорить его возвращение. «Превеликому государю моему, батюшке, — писал царевич. — Здравствуй, радость мой батюшка, царь Петр Алексеевич, на множество лет! Сынишка твой, Алешка, благословения от тебя, света своего радости, прошу. А я, радость мой государь, при милости государыни своей бабушки царицы Наталии Кирилловны в добром здравии. Пожалуй, радость наша, к нам, государь, не замешкав: ради того, радость мой государь, у тебя милости прошу, что вижу государыню свою бабушку в печали. Не покручинься, радость мой государь, что худо писмишко: еще, государь, не выучился. За сим, государь мой радость батюшка, благословения прошу»[240].

Петр был поставлен в тяжелое положение. С одной стороны, печаль матери и ее призывы скорее вернуться, а с другой — страстное желание видеть приход новых иностранных кораблей. Взяло верх последнее. «Радость моя! — пишет ей царь в ответ. — По писму твоему ей-ей зело опечалился, потому тебе пѣчаль, а мне какая радость. Пожалуй, здѣлай меня беднова без печалия тем: сама не печался, а істина не заживусь. А словесно о нашем пребывани известит Федор Чемаданоф. А у нас по се время все здорова малитвами тваіми»[241]. Печалясь об огорчении матери, Петр все же остается в Архангельске, где он мог и не соскучиться в ожидании голландских кораблей. Здесь было ему что посмотреть и чем заняться. «Единственный в России приморский пункт, — говорит Устрялов, — доступный для западной предприимчивости, искавшей сокровищ в богатой Московии, Архангельск, в летнее время представлял самую одушевленную картину торговой деятельности. К Успенской ярмарке приходило обыкновенно до 100 кораблей голландских, английских, гамбургских, бременских с самыми разнообразными произведениями европейской промышленности, с сукнами, полотнами, шелковыми тканями, кружевами, золотыми и серебряными изделиями, винами, аптекарскими материалами, галантерейными вещами; к тому же времени рекою Двиною приплывали русские барки, нагруженные пенькою, хлебом, поташем, смолою, салом, юфтью, рыбьим клеем, икрою. Иноземные негоцианты, проживавшие в Москве, Ярославле, Вологде и других городах, раннею весною съезжались в Архангельск и оставались там до зимнего пути. 24 дома заняты были иностранными семействами, постоянно жившими в Архангельске, и комиссионерами голландских, английских и гамбургских негоциантов. Для склада товаров, привозимых из-за границы и из внутренних областей России, выстроено было по повелению царя Алексея Михайловича иностранцами Марселисом и Шарфом огромное каменное здание, более версты в окружности, обороняемое со стороны Двины шестью башнями с бойницами, сверх того валом и палисадом (окончено в 1684 г.) В середине находились кладовые и амбары. По сторонам гостиные дворы: на правой стороне от Двины русский, на левой — немецкий. Беспрерывный в продолжение всего лета приход иностранных судов, разнообразный вид их, богатство привозимых ими изделий западной промышленности, шумная деятельность по Двине и в городе — все это, без сомнения, в высшей степени занимало любознательного царя»[242].

19 августа архангельский воевода А. А. Матвеев давал государю с боярами обед, прощальный, по случаю окончания его воеводства. На его место 22 августа архангельским воеводой был назначен стольник Ф. М. Апраксин, а Матвеев послан в Москву. 25 августа Петр, с большим благоволением относившийся к холмогорскому архиепископу Афанасию, выразил свое расположение к нему подарком: подарил ему свой струг, на котором пришел в Архангельск по Двине из Вологды, «с парусом, с якорем и с заводы и со всею прикрасою и снастью судовою». Передать струг в собственность архиепископа приезжал к преосвященному боярин князь Б. А. Голицын. На струге находилась коллекция разных флагов: «с сим стругом пожалованы были и разные флаги, в том числе и большой штандарт с российским гербом». На другой день, 26 августа, «от государя присылка была к преосвященному архиепископу, приходили с полным столом». 27 августа, в воскресенье, государь «праздновал у себя Адриану и Наталии и у литоргии изволил быть с боляры за Двиною у Илии пророка. Сего ж дне у великого государя во дворце на боляр и на всех своих людей имянинной стол был, и из пушек стрельба была». Архиепископ до этого обеда ездил к государю благодарить за подарок судна и за присланное накануне угощение. 29 августа, в день именин царя Ивана Алексеевича, Петр был у литургии на Кегострове в церкви Ильи Пророка, отслушав накануне всенощную у себя во дворце. 30 августа давал обед новый архангельский воевода Ф. М. Апраксин. «Великий государь, — читаем в Двинской летописи, — хлеба кушал у воеводы Федора Матфеевича. Стрельба была из пушек. От государя архиерею многи подачи были». Архиерей также не упускал случая засвидетельствовать свою преданность государю; его хозяйство отчасти обслуживало дворец: «Хлебы пекли про обиход государской в доме архиерейском архиерейские хлебники и относили во дворец на каждый день»[243].

1 сентября архиепископ перед литургией совершал «действо Нового лета». На действе присутствовали воевода, дьяк и «иные от государевых приходные люди». Торжество сопровождалось залпами: «…стрельба была из пушек и из полков из мелкого оружья по три выстрела и с яхты государевы и с немецких кораблей». После литургии, отошедшей в начале седьмого часа дня (в двенадцатом часу дня по-нашему), архиепископ ездил к государю поздравлять его с Новым годом и застал государя за обедом у князя Б. А. Голицына в доме иноземки вдовы Володимеровой. «Великий государь преосвященного архиепископа милостивым своим словом любительне жаловал и из своих государских рук жаловал преосвященного архиепископа водкою. Сего 1 числа день был благополучный и воздух прозрачный». 2 сентября архиерей угощал у себя государева священника Петра Васильева, восемь человек царских певчих и государева карла. С воскресенья, 3 сентября, начались сборы в путь, в Москву. 3-го постельничий Г. И. Головкин, который должен был с частью свиты двинуться первым, заезжал в собор во время литургии проститься с архиепископом и заходил к нему в дом «на перепутье». 6 сентября архиепископ давал вновь обед государю. За обедом царь милостиво беседовал с архиепископом, и летопись передает предметы разговора: «Великий государь изволил у преосвященного архиепископа в доме хлеба кушать и с боляры и сержанты своими ближними. Во время кушанья великий государь с преосвященным архиепископом и боляры своими изволил милостивно и благоутешительно беседовать о царственных бытностях и о болярских и великих людей, также и о мирских простых людех и в работе пребывающих, и о домовном и о всяком заводов здании многоразумно; также и о водяном путешествии морском и речном кораблями и всякими судами со многим искусством. А приезжал государь ко архиерею в немецком шняке сам четверт, а боляра приходили пеши». В этот же день, 6 сентября, начался отъезд в Москву царской свиты: отпущены были постельничий Г. И. Головкин и думный дьяк Н. М. Зотов, государев священник Петр Васильев и певчие[244].

В сентябре в праздник Рождества Богородицы Петр был за обедней у Ильи Пророка на Кегострове и за службой сам читал Апостола[245]. В тот же день он отвечал матери царице Наталье Кирилловне на ее не дошедшее до нас письмо, в котором она просила писать ей почаще и, когда поедет в обратный путь, «не надседатъся» (не утомляться) скорым путем. «Вседражайшей моей матушкѣ царице Наталье Кириловънѣ, — пишет Петр. — Iзволила ты, радас[ть] моя, писать, чтобъ я писалъ почаще: і я і так на въсякую почъту приписаваю самъ, толко виноватъ, что не въсе самъ. А что, радость моя, скорым путемъ нѣ натселся, і ты, пожалуй, своею печалью не натсади меня. А я, слава богу, кроме сего натсажать себя інымъ не стану і поеду по мѣре не замешкафъ; а Анъдурския (т. е. гамбургские) карабли еще не бывали. По семъ, радаcть моя, здравствуй, а я малитвами твоiми жифъ. Petrus. От Города, сеньте[б]ря в 8 д.»[246]. 10 сентября, в воскресенье, Петр был у обедни у Ильи Пророка на Кегострове и после обедни «на перепутье» заходил к священнику этой церкви.

Около 10 сентября пришли, наконец, давно ожидаемые гамбургские корабли. Петр тотчас же отправился их осматривать и щедро одарил капитанов и матросов. Лефорт дал пышный праздник в честь иностранных моряков, по обыкновению сопровождавшийся пушечными залпами[247]. В осмотре кораблей и увеселениях с моряками прошла неделя, и царь стал собираться домой. 12 сентября отпущена была еще часть свиты: боярин князь К. О. Щербатый да дьяк Михаил Воинов. На воскресенье, 17 сентября, Петр указал архиепископу Афанасию приехать к обедне в церковь Ильи Пророка на Кегостров, чтобы проститься с ним. В этот день рано поутру архиепископ, отстояв литургию в соборе, отправился в церковь Ильи Пророка в сопровождении архимандрита Соловецкого монастыря, своего казначея, ключаря соборного и иподиакона. Соловецкий архимандрит вез в особом карбасе «подносы» (подарки) государю. В церковь архиерей приехал после чтения Апостола и вошел в северное крыльцо. «Великий государь також в паперти у северных врат церковных изволил слушать божественную литоргию. И по чтении Евангелия архиерей великому государю должное почтение отдал и сущие со архиереем. И великий государь у архиерея благословился и обычно целование сотвори. По сих великий государь пожаловал архимандрита соловецкого к руке. Архимандрит поднес великому государю икону соловецких чудотворцев на окладе, да святую просфору и святую воду, книгу жития и службы чудотворцев и лестовки — подавали казначей архирейской да ключарь. Великого государя поддерживал боярин князь Б. А. Голицын, а инии боляре в слушании литоргии в церкви стояли. Литоргию служил тоя церкви священник. По заамвонной молитве ключарь подносил по чину архиерею антидор, а иподиакон теплоту и великий государь от руку архиерееву по чину анти-дор принимал и теплоту кушал, такожде и боляра». По окончании обедни Петр направился к своему шняку в сопровождении архиерея и бояр, и при этом соловецкий архимандрит поднес государю хлеб и рыбу — продукты, которые он вез в особом своем струге. Садясь в шняк, Петр пригласил плыть с собой преосвященного Афанасия; но во время пути, увидев в реке белугу, не мог удержаться, чтобы не поохотиться за нею, пересел в маленькую шлюпку и гонялся за рыбой. Затем, подъехав к мосту, показывал архиерею сделанные на берегу приготовления для фейерверка: «чиненные потехи»: кораблик и другие. У моста он расстался с преосвященным и отправился в свой дворец. «По отпуске литоргии, — говорит летопись, — великий государь изволил шествовать в шняк свой, с ним же и архиерей, и боляра, и присутствующие с ними. При путешествии великому государю архимандрит соловецкий подносил хлеб и рыбу. Государь архиерея изволил взять в шняк свой. Идучи по реке, государь в малой шлюбке за белугою изволил тешиться и, приехав к мосту, изволил государь казать на берегу чиненные потехи: караблик и иные со всем урядом; и оттоле архиерея с присудствующими изволил отпустить в дом свой, а сам изволил шествовать на гору к себе в дом». Неоднократно проявляя чувство своего особенного расположения к архиепископу Афанасию, Петр в тот же день дал ему новое доказательство этого чувства: пожаловал ему свою карету «на рейсорах, внутри обитую трипом разноцветным», ценой во 100 рублей. Вечером этого дня был сожжен фейерверк: «сего ж вечера… великий государь потешные вещи, ракитки (ракеты) и гранадки спущал на Аглинском мосту, а кораблик на реке на плоте ниже Аглинского мосту стоял»[248].

Задумывая на будущее лето опять посетить Архангельск и предпринять более далекое морское плавание, Петр решил увеличить свой флот на Белом море и к имевшейся у него яхте «Святой Петр» присоединить еще два корабля. Один из этих кораблей он поручил купить в Голландии; другой был заложен в Архангельске на Соломбальской верфи, и заботиться о его постройке должен был вновь назначенный архангельский воевода, будущий русский генерал-адмирал Ф. М. Апраксин.

Наконец, 19 сентября, во вторник, Петр расстался с Архангельском. Он двинулся в путь от Английского моста в седьмом часу дня, по нашему счету в первом часу пополудни, плывя на малом дощанике, а свита «со всеми обиходы» двигалась за ним на трех вологодских карбасах. При отплытии раздалась пушечная пальба с кораблей и от города. Когда Петр поравнялся с архиерейским домом, облеченные в стихари архиерейские певчие, находившиеся на подаренном преосвященному Афанасию карбасе, пели государю многолетие. К царскому дощанику подплыл на своем шняке сам архиепископ, везя царю в подарок хлеб и рыбу. «И великий государь хлебы, и рыбу, и пироги приказал принять любезно, и архиерея изволил принять к себе в судно, а хлеб и рыбу отвести указал на кормовое судно. Архиерей с государем до Архангельского монастыря (собора) путешествовал, и оттоле изволил государь по молитве и по прощении отпустить архиерея в дом архиерейской, с ним же воеводу, дьяка и гостя; а сам великий государь, отпустя их, изволил Богом сохраняем шествовать в путь свой»[249].

«Вседражайшая радость, государыня матушка царица Наталья Кириловъна, — писал Петр матери в день отъезда из Архангельска. — Iзвесно чиню, что мы сего сенътебря 19 д. поехали отъ Города к Москве въ добром здоровъе, малитвами твоіми. I какъ чрезъ сие писмо изволишь увѣдомитца, не ізволь болше писать для того, что многожды станутъ почтари разъежатца в дороге ночми, і отъ тово будеть сумненья, что писмы дохади… А я болше писать не буду, а чаю, что і сам не замешкаю. За симъ благословения прося. Petrus»[250].

В Холмогоры Петр прибыл в четверг, 21 сентября, вечером. Отпустив свиту, «бояр своих со всеми приказы» в Москву с Холмогор сухим путем «на телегах, и в коретах, и в колясках», сам он с немногими приближенными в небольшом карбасе отправился по речке Вавчуге (правый приток Двины, впадающий в Двину выше Холмогор против Курострова) осмотреть находившийся на этой речке лесопильный завод и корабельную верфь братьев Бажениных. Вернувшись от Бажениных, Петр доплыл до Копытова, оттуда направился в Москву сухим путем[251]. Опередив свиту, он приехал в Преображенское 1 октября около восьми часов вечера. Вероятно, отсюда было отправлено им письмо к царице Наталье Кирилловне с просьбой извинить, что остался там ночевать, не доехав до Кремля, где, надо полагать, была тогда царица. «Паче живота моего телесного вселюбезной матушки моей. Да не прогневица благородие твое; еже остах зде ночевати; сие же пишу для ради безмерной милости твоея ко мне. По сем недостойный Petros»[252].

XII. Осень 1693 г

Осенние месяцы 1693 г. по возвращении из Архангельска прошли особенно весело во все более тесных и дружественных отношениях с любимыми иноземцами. 2 октября, на другой день по прибытии Петра, Гордон отправился приветствовать его с приездом. После обеда царь посетил его с «компанией»; все остались ужинать и были «удовольствованы». 3-го происходила свадьба иноземца Якова Лефебра, которую царь почтил своим присутствием. 4 октября Гордон был в Преображенском, завтракал с царем и передал ему некоторые артиллерийские инструменты: квадранты, а также гранатный мешок. 5 октября дан был большой праздник генералиссимусом И. И. Бутурлиным; присутствие на нем Петра Гордон, однако, не отмечает. 6-го вернулся из архангельской поездки Лефорт, и Петр был в тот же день у него. 8-го царь обедал у генерал-майора Ригемана. 9-го Гордон из слободы отправился в Москву по делам. В его отсутствие заезжал к нему царь и оставил ему приказ на следующий день приготовляться к встрече генералиссимуса князя Ф. Ю. Ромодановского при его возвращении из архангельской поездки. Эта встреча на другой день и состоялась. «Рано утром (10 октября), — пишет Гордон, — мы поехали в Алексеевское, где генералиссимус провел ночь, и были пред его допущены». Затем состоялся парад в Семеновском. На поле были выстроены четыре полка. Генералиссимус проследовал по фронту, причем палили из пушек каждого полка, а затем последовали залпы из ружей. В заключение полки проходили церемониальным маршем мимо дворца и, выстроившись перед съезжей избой (Семеновского полка), были распущены по домам[253].

Об этой встрече генералиссимуса, между прочим, рассказывает Петр в письме к новому архангельскому воеводе Ф. М. Апраксину от 11 октября: «Федор Матвеевичь! Зеркало, которое в серебряных рамах у Фраксома, вели прислать к Москве, также и органцы маленькие, о которых ведает гость Алексей Филатьев. А мы приехали к Москве октября 1 дня, дал бог в добром здоровье; а генералиссимус изволил притти в 10 день, и встреча была всеми четырмя салдатскими полками; также и святейший патриарх (Зотов) приехал наутрие того дни в добром здоровье. По сем здравствуй. Piter. Из Преображенского октября 11 дня»[254].

В этот день, 11 октября, утром Петр заходил к Гордону, а обедать отправился к Лефорту. После обеда Гордон был у царя и провел с ним время до позднего вечера. Беседы с ним, видимо, не были все-таки кончены, потому что он провел с царем и следующее утро 12 октября до 10 часов, когда Петр уехал в Покровское на Фили. 13-го там, в Покровском, был обед, на который ездил Гордон. 14-го Гордон, по обыкновению — на другой день после пиров — сидел весь день дома. В третьем часу ночи, в восьмом часу вечера по нашему счету, царь прислал к нему с известием, что на следующий день приедет к нему обедать. Действительно, 15 октября, около девяти часов утра, Петр был уже у Гордона и завтракал у него, а затем около двенадцати часов дня, когда собралась остальная компания, сели обедать, причем все были «очень удовольствованы», и после этого удовольствования Гордон хворал и оставался дома долее обыкновенного — два дня. 18 октября он вновь ездил в Покровское на Фили и обедал там с царем. 22 октября, в «Казанскую», в прежние годы Петр обыкновенно принимал участие в крестном ходу из Кремля в Казанский собор; но в 1693 г. он в этом ходу не был, за иконами шел один царь Иван Алексеевич. Этот день Петр провел на пиршестве, устроенном генерал-майором Ригеманом. 23-го утром, очевидно с пира, царь заходил к Гордону, затем отправился в Преображенское и оттуда поехал на Фили.

26-го туда же был вызван Гордон, обедал там и ужинал вместе с царем. 29 октября, в воскресенье, Петр, приехав из Преображенского в Москву в десятом часу утра, был вместе с братом на освящении церкви Сретения иконы Пресвятые Богородицы, именуемой Владимирской, что в Китае у Никольских ворот, и затем у литургии в той же церкви. После литургии во втором часу пополудни он отбыл в Преображенское[255].

5 и 6 ноября был двухдневный пир у Лефорта, во время которого Петр подарил Гордону еще участок земли на берегу Яузы. 8 ноября утром, придя к Лефорту, Гордон застал там Петра; затем Петр зашел к Гордону и взял у него книги по артиллерии. В связи с известием под 4 октября о представлении Гордоном царю артиллерийских инструментов можно заключить, что составляло, между прочим, сюжет разговоров царя с его любимым генералом и чем Петр в то время сильно интересовался. 12 ноября утром Петр был в Покровском на Филях, а затем Гордон видел его на крестинах у И. Р. Стрешнева. 19-го царь был на большом обеде у архимандрита Чудова монастыря, где был также и Гордон[256].

2 декабря Гордон виделся с царем в Преображенском, а 4-го Петр заходил к нему на короткое время. 8-го царь с компанией обедал у архимандрита Симонова монастыря. И на этом обеде в монастыре был также Гордон; отсюда видно, что наше духовенство не находило уже ничего предосудительного в трапезе с иноземцами. 10 декабря, пишет Гордон, двор переехал в Москву, очевидно из Преображенского. 16-го был устроен князем Б. А. Голицыным праздник в одной из его подмосковных, а 21-го праздновал именины боярин П. В. Шереметев. У обоих Петр был в числе гостей. Рождественский сочельник и утро Рождества проведены были царем с соблюдением обычных выходов. Однако 25 декабря он все же побывал в Немецкой слободе. 27-го он был на обеде у генералиссимуса князя Ф. Ю. Ромодановского. 28-го заезжал к Гордону, причем англичане, которых царь застал у своего друга, поднесли Петру золотые карманные часы ценою в 66 фунтов стерлингов и ящичек с инструментами ценою в 35 фунтов. Петр каждому из них поднес по бокалу вина[257]. От того же времени — декабря 1693 г., — дошел до нас документ, бросающий некоторый свет на бытовую вещественную обстановку, окружавшую Петра и его семью в те годы; это — список вещей заграничной работы, купленных у некоего иноземца Яна Балтуса. Среди них находим оружие для самого Петра: шпага, пара пистолей, две пары «штыкантов» (надо думать, ружей со штыками?), далее часы «серебряные сканные (филигранные) пересыпные», столовые принадлежности: ложки, ножи и вилки: «5 нагалищ (футляров), в них по ложке, да по ножу, да по вилкам серебряным», некоторые вилки, ножи и ложки золоченые; «готоваленка обита гвоздми, в ней ножик с вилками складные, черены черепаховые, да ноженки», «3 готоваленки сканные с ножи», «пара ножей складных, черенья черепаховые», «чарка серебряная сканная»; картины в рамах и зеркала: «12 картин в рамах золоченых за стеклом», зеркало складное о двух стеклах, 5 зеркал, в рамах черепаховых; различные туалетные предметы: «погребчик (ящичек) черепаховый, оправа на нем серебряная сканная, в нем 12 четвертинок маленьких», «погребчик серебряный сканный, в нем 7 склянок хрустальных, 16 ножинок, оправленных серебром», «8 араматников серебряных, в том числе 1 бочечкою, да 4 точеные, да 3 с финифтью», 8 гребней черепаховых, 19 склянок маленьких в медной вызолоченной оправе, коробочка с духами очень дорогими (заметим — цена коробочки показана 10 рублей, тогда как, например, пара пистолетов стоила 5 рублей), далее 26 коробочек маленьких, в том числе 2 серебряные сканные, 2 стальные, 3 с черепахами, 5 костяных, 4 деревянные с «личинами», т. е. с портретами, 7 деревянных расписанных с позолотою, 3 деревянные олифные, 4 щеточки черепаховые. Куплены были также птицы: «птичка попугай в клетке, цена 3 алтына 2 деньги», «3 птички, цена 6 алтын». Птицы, вероятно, предназначались для царевича Алексея Петровича. Для него же, конечно, приобретены были игрушки: «гремушечка серебряная» и 2 куклы. В описи упомянут «молоточек стальной» и какие-то инструменты, но какие именно — из описания выяснить нельзя: «Инстромент маленькой, цена 3 рубля», «Инстромент покрыт ящуром, оправлен серебром, в нем снасть серебряная, цена 16 рублев». Наконец, значатся серебряные вещицы-безделушки: кораблик серебряный, меленка серебряная, цепочка серебряная. За все эти вещи уплачено было Яну Балтусу 235 рублей, взятые из Новгородского приказа[258].

XIII. Смерть царицы Натальи Кирилловны

1694 г. начался подобно предыдущим. 5 января, в крещенский сочельник, государи слушали обедню каждый в своей дворцовой церкви, но к освящению воды и к действу многолетия в Успенский собор выходил один только царь Иван Алексеевич. 6 января оба государя были в крестном ходу на Иордань. 9-го Гордон видел Петра у князя Ф. С. Урусова. 12 января, в день именин царевны Татьяны Михайловны, Петр был у обедни в своей дворцовой церкви, но к пожалованию поздравителей не выходил. 19-го и 20-го Гордон ездил из слободы в Москву и бывал у царя: видимо, что-то царь с ним обсуждал. Возможно, что беседа шла о новой поездке в Архангельск, мысль о которой всецело занимала Петра в зиму 1693/94 г. 21 января Петр был в числе гостей на празднике, данном окольничим А. А. Матвеевым. Вдруг беззаботное веселье было прервано разразившейся бедой. Заболела и слегла в постель царица Наталья Кирилловна, хворавшая и раньше, после переславской поездки и весной 1693 г. 22 января о ее болезни занес отметку в свой дневник Гордон. Еще ранее, задумав какой-то поход из Москвы на 26 января, Петр обещал Гордону приехать к нему 25-го на прощальный ужин с танцами. Очевидно, по делу об устройстве этой пирушки Гордон 25 января за два часа до рассвета отправился ко двору, но царя в Кремле уже не застал. Оказалось, что болезнь царицы приняла опасный оборот. Положение ее было безнадежно, и Петр, простившись с ней, в порыве горя умчался к себе в Преображенское. Гордон поспешил туда и, как он пишет, нашел царя в высшей степени удрученным и огорченным. Во втором часу дня в первой четверти, по нашему счету в исходе девятого часа утра, царица скончалась. Когда известие об этом пришло в Преображенское, царь в присутствии Гордона предавался чрезвычайному горю. «Странным кажется, — замечает, рассказывая об этих событиях, Погодин, — как Петр, видя мать свою умирающею, оставил ее и уехал в Преображенское. И здесь обнаруживается его своеобразный характер: он не хотел или не мог дождаться двух-трех часов и удалился. Может быть, она была без памяти или страдала сильно, и Петру было слишком тяжело видеть эти страдания. Но все-таки сыну оставлять умирающую мать — противно чувству»[259].

Погребение царицы происходило на другой день после ее смерти, 26 января. В третьем часу дня, по нашему счету в десятом часу утра, обитый черным бархатом гроб с телом царицы с обычными царскими почестями был вынесен окольничими и стольниками из ее хором мимо дворцовой царицыной церкви Великомученицы Екатерины на Сенях, сенями, что перед царицыной Золотой палатой и Постельным крыльцом, до переградных дверей Красного крыльца. У дверей Красного крыльца под шатром стояли изготовленные, по древнему обыкновению, обитые черным сукном и покрытые черным же бархатом сани. Поставленный на эти сани гроб с телом государыни несен был стольниками и дворянами на среднюю лестницу Красного крыльца, а оттуда площадью до Вознесенского монастыря. Процессию открывали стольники, несшие крытую черным бархатом гробовую «кровлю». Затем шли дьяконы и священники; за ними несены были иконы и кресты, а за иконами шло высшее духовенство по чину: из соборов протопопы, игумены, архимандриты, епископы, архиепископы и митрополиты. Далее следовали царские и патриаршие певчие с пением надгробных песнопений. Перед гробом шел патриарх Адриан. Гроб окружали дьяконы из соборов с кадилами. За гробом «в печальном смирном платье» шел царь Иван Алексеевич в предшествии бояр и ближних людей и в сопровождении царевичей, бояр, московского дворянства, служилых людей и множества всякого чина людей в черных кафтанах со свечами в руках при звоне колоколов Ивана Великого «по древнему обыкновению тихим возгласием». После литургии и отпевания тело царицы было опущено в могилу в Вознесенском монастыре. «А великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичу, — прибавляет разрядная записка этого дня, — выходу за телом ее, благоверные государыни царицы, и к погребению не было». Вечером после похорон царицы Нарышкины, родственники царя, по свидетельству Гордона, собрались в Преображенском, чтобы выразить ему сочувствие. Это вызвало у него новый приступ сильнейшего горя[260].

Не был Петр и на третий день по кончине царицы, 27 января, в Вознесенском монастыре у заупокойной литургии, на которой присутствовал царь Иван Алексеевич. Но в тот же день после вечерни он один, без свиты, зашел в Вознесенский монастырь помолиться на могиле матери[261]. Это поведение Петра: и отсутствие на похоронах матери, и одинокий приход на ее могилу, — свидетельствует о глубине и искренности его горя. Он поступал, как пораженный глубокой скорбью искренний человек, которому невыносимо было являться на людях в официальной церемонии и который желал остаться со своим горем наедине, не считаясь притом ни с какими требованиями этикета. Так же одиноко по вечерам, как бы украдкой, посещал он могилу матери и впоследствии, 1 и 13 февраля, отсутствуя на официальных заупокойных богослужениях по ней в девятый день — 3 февраля, в двадцатый — 13 февраля и в сороковой — 10 марта[262].

28 января мы видим Петра на собрании у Лефорта. Нельзя думать, чтобы он предавался там веселью. Такое странное, на наш взгляд, его появление в обществе можно объяснить желанием отвлечься, забыться в кругу сочувствующих друзей, который не отпугивал его, как публичная церемония. У Лефорта на этом собрании решались разные вопросы, касавшиеся новой поездки на север, и именно на этом собрании Гордон был назначен контр-адмиралом будущей морской экспедиции. У Лефорта был Петр и на следующий день, 29 января[263]. Что на Лефорта возложены были хлопоты по устройству второго путешествия в Архангельск, видно из несколько более позднего письма его к брату в Женеву. «Я писал, — сообщает Лефорт брату, — по приказанию его царского величества в Амстердам к бургомистру Витзену о корабле, который снабжен 40 пушками и всем к тому принадлежащим. Отдан уже приказ о переводе 40 000 талеров для уплаты за него. Я буду иметь честь командовать на нем в качестве капитана, князь Голицын будет лейтенантом, наш великий монарх — шкипером, а рулевым будет служить прежний его рулевой. Кроме того, у нас будут еще два корабля, их будут вести два генерала, из коих один — мой зять Гордон, а другой по имени Бутурлин. Все господа, которые обыкновенно следуют за двором, поедут с нами. Делаются большие приготовления, и всем распоряжаюсь я. Я надеюсь, что все, если Богу будет угодно, удастся по желанию государя»[264].

Насколько заботы о морской экспедиции поглощали внимание Петра, видно из письма его к архангельскому воеводе Ф. М. Апраксину, написанного 29 января того же года. «Федор Матвеевичь, — пишет ему царь. — Беду свою и последнюю печаль глухо объявляю, о которой подробно писать рука моя не может, купно же и сердце. Обаче воспоминая апостола Павла, „яко не скорбети о таковых“ и Ездры, „еже не возвратите день, иже мимо иде“, сия вся, елико возможно, аще и выше ума и живота моего (о чем и сам подлинно ведал), еще поелику возможно, рассуждаю, яко всемогущему Богу и вся по воле своей творящу (так угодно). Аминь. По сих, яко Ной, от беды мало отдохнув и о невозвратном оставя, о живом пишу. Понеже по обещанию моему, паче же от безмерной печали, незапно зде присетити хощу, и того для имам некие нужды, которые пишу ниже сего: 1. Посылаю Никласа да Яна для строения малого корабля, и чтоб им лес, и железо, и все к тому было вскоре готово, понеже рано приехать имеем. 2. Полтораста шапок собачьих и столько же башмаков разных мер сделать, о чем в готовности не сомневаюсь. И желаю от Бога купно здравия компании вашей. Piter»[265].

В этом письме видна глубокая печаль: Петр не может даже подробно касаться постигшей его беды, говорит о ней глухо. Но чувство не мешает мысли о занимающем его деле, и всего на пятый день после смерти матери он настолько владеет собой, чтобы давать распоряжения о постройке малого корабля и помнить подробности о башмаках и собачьих шапках, необходимых для плавания в северном море. Из письма видно, что поездка в Архангельск предполагалась вскоре же. Однако ее пришлось отложить до весны.

XIV. Перед отъездом в Архангельск

31 января Гордон был у государя в Преображенском. 1 февраля, как упомянуто выше, Петр после вечерни побывал в Вознесенском монастыре у гроба матери. 2 февраля он ранним утром выехал с компанией в подмосковное село Троицкое, в 15 верстах от Москвы. В поездке участвовал и Гордон. В этой загородной прогулке проведено было также и 3 февраля — девятый день по кончине матери. Гордон записал, что компанию там хорошо угостили. 6 февраля вечером царь был на свадьбе майора Беккера фон Деллена с Маргаритой Креке, дочерью полковника Иоахима Креке. 9-го давал прощальный пир И. А. Матюшкин по случаю своего отъезда на воеводство в Вятку. Петр был в числе гостей. В воскресенье, 11 февраля, «в мясное заговенье», был грандиозный банкет у Лефорта на 250 человек. Траур по царице-матери не помешал этому пиршеству и сказался только в отсутствии обычных теперь уже на таких пирах пальбы и музыки. 13 февраля, в двадцатый день по смерти матери, Петр вновь посетил ее могилу, но опять без свиты, после вечерни. 14-го Гордон получил из Англии через посредство новгородского купца Якова Мейера вещи для поднесения царю от англо-московского общества. 15-го он отправился с известием об этом в Преображенское, и Петр не утерпел, в тот же день приехал сам к Гордону за вещами. Подарки заключались в следующем: 6 алебард, какие носят в Англии джентльмены-пенсионеры (gentlemen-pensioners), 12 протазанов, какие носят гвардейцы-телохранители, прекрасный стальной меч с золотой рукояткой, пара художественно сделанных пистолетов, шляпа с красивым белым пером. 16 февраля эти вещи были отправлены в Преображенское. Еще раньше от того же общества были поднесены Петру карманные часы и ящик с инструментами, а также несколько дюжин бутылок канарского секта, сидра и других напитков. 18 февраля, воскресенье на Масленице, сыропустное, было проведено Петром по-старому с выходом в восьмом часу дня, по нашему счету в третьем пополудни, для моления в Успенский, Архангельский и Благовещенский соборы, в Чудов и Вознесенский монастыри и с допущением бояр и ближних людей «к руке»[266].

В начале марта установлен был срок выезда в Архангельск, о чем Петр уведомлял архангельского воеводу Ф. М. Апраксина письмом от 5 марта в шутливой форме, как бы передавая распоряжение «адмирала» князя Ф. Ю. Ромодановского. «Федор Матвеевичь, — пишет царь, — письмо твое чрез Михаилу Куроедова мне вручено и, выразумев, доносил о всем государю своему и адмиралу, который, донос выслушав, указал мне ж отписать тебе сими словами: 1) что он, государь, человек зело смелый к войне, а паче к водяному пути, о чем и сам ведаешь; и для того здесь далее апреля последних чисел медлить отнюдь не хочет; 2) такожде и брат его, государев, любовью с ним, паче же рвением, яко афиняне, нового ищущи, обязал его в сем пути, також оставити не хочет; 3) шаутбей-нахт будет Петр Ивановичь Гордон; всех людей будет близко трех сот разных чинов; а кто и в каком чине и где, о том буду писать впредь. И того для во всем прилежнее поспеши, а паче в карабле. По сем аз и с товарыщи, у работы блочной будучи, много кланяемся. Здрав буди. Piter. Марта в 5 день»[267]. Итак, путешествие назначалось не позже последних чисел апреля по приказу смелого на войне, любящего водяной путь, как иронизирует Петр, Ф. Ю. Ромодановского, и благодаря рвению его, жаждущего новостей, и в этом подобного древним афинянам брата, и устанавливалось число путешественников около 300 человек. В заключение письма царь торопит Апраксина с приготовлением всего необходимого и главное — с постройкой заложенного им в Архангельске в 1693 г. корабля, для которого царь сам точит блоки. 9 марта, в пятницу на третьей неделе поста, накануне сорокового дня по смерти царицы Натальи Кирилловны, Петр был в Вознесенском монастыре вместе с братом у вечерни, а затем государи слушали панихиду. От появления на официальной заупокойной литургии по царице 10 марта Петр опять уклонился, и на ней присутствовал один царь Иван Алексеевич. 17 марта, в день ангела сына, Петр был у обедни в своей дворцовой церкви; но обычного пожалования поздравителей в Передней палате не было. 22 марта царь, в виде любезности к другу, переслал Гордону два письма от его сына, находившегося в Тамбове на службе. 25 марта выхода к обедне в Благовещенский собор не было; Петр слушал литургию в своей дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла[268].

Нет в Дворцовых разрядах 1694 г. записи о праздновании Вербного воскресенья, так что не знаем, участвовал ли Петр в этом году в шествии на осляти. В Великую пятницу, 6 апреля, в Успенский собор прикладываться к святым мощам после совершенного патриархом действа их омовения выходил один царь Иван Алексеевич. Петр отступил в этом случае от своего обыкновения прежних лет и не был в соборе. «Светлый день», 8 апреля, был встречен по-старинному обоими государями у утрени в Успенском соборе. Из собора после заутрени государи проследовали для моления в Вознесенский монастырь, в Архангельский и Благовещенский соборы, а литургию слушали в своих дворцовых церквах, после чего во втором часу дня, в седьмом утра по-нашему, у государей в Передней был патриарх со всем Освященным собором и «славил Христа». Вечером этого дня Петр с компанией был на большом празднике, данном Лефортом[269].

Упоминание о торжественном выходе Петра в кремлевские соборы в пасхальную ночь 8 апреля 1694 г. — последнее упоминание об участии его в старинных кремлевских церемониях. Уже со времени все более тесного сближения с иноземцами, затем с продолжительными отлучками из Москвы, с поездками в 1692 и 1693 гг. в Переяславль и в особенности в Архангельск в 1693 и 1694 гг. он совсем перестает появляться на придворно-церковных торжествах. Со смертью матери, все же связывавшей царя до некоторой степени с благочестивыми обычаями и преданиями старины, Петр окончательно освобождается от требований придворного обихода. Центр его интересов из Кремлевского дворца переносится в Немецкую слободу, и вместе с угасавшим царем Иваном Алексеевичем, строго соблюдавшим старые обряды и обычаи, доживал свои последние годы величественный и чинный церковно-придворный кремлевский ритуал с его из года в год повторявшимся обязательным кругом церковных торжеств, с царскими выходами на богослужения в соборы и «походами» в подмосковные монастыри, с крестными ходами и церковными «действами», с молебными пениями, с многолюдными приемами патриарха и властей, с пожалованием думных и служилых людей именинными пирогами, а затем кубками вина и т. д. При дворе Петра постепенно слагается свой, новый чин с иными обрядами и действами, не связанными со стариной.

XV. Второе путешествие в Архангельск

В течение Великого поста 1694 г. Петр и члены компании, собиравшиеся на Белое море, заняты были приготовлениями к путешествию. Гордон специально подготовлял тех солдат, которых он должен был везти с собой, заботился о платье для сопровождавших его слуг. На второй неделе поста Петр отправлял в Архангельск 2000 пудов пороху, на четвертой — выточенные им самим блоки для корабля, а на шестой — 1000 самопалов. «Федор Матвеевичь, — писал он Апраксину в начале апреля. — По указу великого государя генералиссимуса князя Федора Юрьевича (Ромодановского) пороху 2000 пуд, также и 1000 самопалов посланы; а ружье взял стрелец Ивашко Адамов. Порох на второй неделе, а ружье на шестой неделе отпущены до Вологды, а с Вологды водою велено везть. А о ружье, хотя и не задолго до нас придет, не опасайся для того, что зело хорошо и цело и nepeправки не хощет, разве дорогою испортитца; а я имянно наказал беречь. А блоки на карабль все зделаны и отпущены на четвертой неделе на Вологду. И о том, пожалуй, скажи нашим товарыщем Никласу да Яну, и великой поклон от всех нас. Да пожалуй, о пиве не позабудь. Также и 24 пушки готовы. По сем в обоих естествах купно здравствуй. Piter»[270]. Подобные же распоряжения заключаются и в другом письме к Апраксину, посланном около того же времени: «Запасы и пиво и прочая рано изготовить вели, а мы будем зело рано по вешней воде. Да отпиши, в кое время там лед расходится. А железо с Олонца от Бутмана, и я ему о том говорил»[271]. Эти первые письма Петра к Ф. М. Апраксину с распоряжениями о всякого рода приготовлениях, касающихся приезда в Архангельск и путешествия по Белому морю, отличаются уже теми чертами, которыми будет отличаться деловая переписка его в течение всей его жизни: памятью о всевозможных бесчисленных мелочах и деталях каждого занимающего его дела, о которых он считает нужным непременно сказать сам, никому, очевидно, не поручая и не доверяя. При этом сам он отступает на второе место, скрываясь за выдвигаемой на первый план фигурой «государя-генералиссимуса» или «адмирала» князя Ф. Ю. Ромодановского, от имени которого будто бы идут приказания и над которым Петр в то же время не прочь поиронизировать, говоря, например, о его «смелости к войне и к водяному пути». Плотники-голландцы Никлас и Ян называются «нашими товарищами», поклон передается от «всех нас», от всей компании, где царь играет скромную роль сержанта, бомбардира, шкипера или протодьякона. Все это также черты, известные в Петре и впоследствии.

28 апреля Петр был у Л. К. Нарышкина на крестинах его сына Александра. В воскресенье, 29-го, Лефорт давал прощальный обед для отъезжающих в Архангельск. «Его величество, — описывает сам он этот пир в письме к брату в Женеву, — оказал мне честь, обедал и затем ужинал у меня. Приглашен был весь двор, т. е. князья и бояре. В большой зале, которую я построил благодаря щедротам его царского величества, разместились вдоль окон более двухсот человек. Солдаты, которые должны были ехать с нами, были угощены после обеда, и было выпито за счастливое путешествие его царского величества. Присутствовало также и дамское общество, иностранное или немецкое, но не танцовали вследствие траура по царице-матери. Собираясь около полуночи уехать, его царское величество приказал мне оставаться до вторника (1 мая), чтобы отправить все общество»[272].

Часть свиты двинулась в тот же день после этого обеда; другая часть, и в том числе Гордон, выехала 30 апреля. Царь отправился 1 мая[273]. 4 мая уже неподалеку от Вологды, миновав деревню Обдорское (Afdorskoi), Гордон со спутниками расположились обедать, и в это время проехал, обогнав их, Петр, который в тот же день прибыл в Вологду и здесь ожидал, пока соберется вся свита, делая приготовления к путешествию. 6-го давал обед собравшимся вологодский воевода князь П. Г. Львов[274]. В Вологде было заготовлено для царского путешествия 22 карбаса. 8-го, в 8 часов утра, Гордон сел на контр-адмиральский карбас. В 10 часов утра суда снялись с якоря и, проплывая мимо города, салютовали из пушек, на что пушки вологодской крепости отвечали также салютом. Флотилия двигалась в следующем порядке: на первом карбасе, нагруженном военными припасами, плыл ближний стольник князь Ф. И. Троекуров; на втором — вице-адмирал И. И. Бутурлин; на третьем — боярин Л. К. Нарышкин; на четвертом — князь Б. А. Голицын; на пятом — стольник Ф. Ф. Плещеев; на шестом — бомбардир Преображенского полка Осип Зверев с солдатами; на седьмом — крестовый священник дворцовой церкви Св. Спаса на Верху Петр Васильев с певчими; на восьмом и девятом — отряд солдат, состоявший под командой Бутурлина: на десятом — командир Преображенского и Семеновского полков А. М. Головин; на одиннадцатом — «великий Шкипер», как называет его Гордон, т. е. царь; на двенадцатом — адмирал князь Ф. Ю. Ромодановский. Далее следовало девять карбасов, именно: карбас-столовая, карбасы с кухней, с канцелярией, с аптекой, с хлебными запасами, с придворными служителями, с провизией. Шествие замыкал на своем карбасе контр-адмирал П. И. Гордон. Вечером же 8-го, когда суда, выйдя из реки Вологды и вступив в реку Сухону, бросили якори и компания собралась за ужином, был отдан приказ относительно сигналов. По одному пушечному выстрелу с адмиральского корабля все должны собираться к обеду или к ужину; если адмирал даст два выстрела — должны высшие офицеры собираться к адмиралу на совет. Три выстрела с адмиральского корабля обозначают, что адмирал бросает якорь и все суда должны также остановиться. Пальба из всех пушек на адмиральском корабле служила сигналом сниматься с якоря; по этому сигналу должны были палить из всех пушек вице-адмирал и контр-адмирал и, наконец, открывать такую же пальбу все суда. Если бы ночью с каким-либо из судов случилось несчастье, оно должно поднять на мачте фонарь и сделать один пушечный выстрел.

9 мая флот, спускаясь по реке Сухоне, миновал небольшой Борисоглебский монастырь и городок Шуйский, принадлежавший тогда ростовским митрополитам. 10 мая ночью проплыли мимо города Тотьмы; 11-го прошли мимо городка Брусинца с остатками старинных укреплений и старинной церковью. 12 мая, миновав устье реки Стрельны, правого притока Сухоны, и расположенный при этом устье погост Стрельнинский, Гордон любовался красотой высоких берегов реки с красными пластами почвы, которые виднелись между покрывавшими берега деревьями. При впадении в Сухону реки Нижней Ерги внимание Гордона обратил на себя погост с двумя красиво расположенными церквами и несколькими домиками около церквей. В 8 часов вечера того же 12 мая флот пришел в Устюг Великий и был встречен пушечными и ружейными салютами с крепостного вала. Устюжский воевода П. А. Толстой, один из виднейших будущих сподвижников Петра, предложил гостям ужин. На следующий день, 13 мая, после церковной службы, позавтракав у воеводы, Петр с компанией в 10 часов утра отплыл при громе пушек с крепостного вала и с судов. Вниз по Двине плыли так же, как и по Сухоне: брали гребцов, менявшихся каждые 15 верст, а когда был попутный ветер, подымали паруса. 14 мая, в 6 часов утра, флотилия прошла мимо погоста Николы Комарицкого, затем миновала Телегов монастырь, село Красный Бор и к вечеру достигла Николо-Ягрышского погоста, границы Устюжского уезда, и вступила в пределы Важского уезда. Перед взорами Петра вновь, как и в прошлом году, открывались виды наиболее населенной, оживляемой торговым движением в Архангельск местности Поморского края, берега Сухоны, а потом Северной Двины с частыми погостами, с многочисленными церквами, красотой которых залюбовался Гордон, с деревнями, в которых он же отметил прочность постройки домов, открывались, можно сказать, лучшие картины тогдашнего Московского государства. Но Петр едва ли предавался подобным созерцаниям. Его мысль была занята совершенно другим. 15 мая на пути между деревнями Кургоминской и Конецгорьем он явился на контр-адмиральский карбас к Гордону и передал ему книгу с предписаниями и сигналами, которыми суда должны были руководиться. Он пробыл у Гордона около двух часов. В ночь на 16 мая прошли мимо Усть-Ваги. Архиепископ Афанасий, ожидавший царя в Холмогорах, послал навстречу к нему из архиерейского дома сына боярского Михайлу Окулова с «листом» к его царскому величеству, т. е. с отпискою, в которой архиепископ, вероятно, спрашивал о распоряжениях, касавшихся приема. Михайло Окулов встретил царский дощаник «прям Копачевской деревни и на дощаник пришел, и о посылке своей, и о листе архиерейском известно учинил. Великий государь указал лист принять и благоволил смотреть оной, и, смотрев, жаловал преосвященного архиепископа милостливым словом своим». Царь приказал сообщить архиепископу, что в Холмогорах останавливаться не будет, и указал ему идти к Архангельску[275]. 17 мая флотилия миновала Холмогоры, действительно не останавливаясь в них, и 18-го, в 12 часов, дня достигла Архангельска, где была встречена девятью залпами из пушек и ружейной пальбой, производившейся стрельцами под командой полковника Снивина, зятя Гордона. Подойдя к Английскому мосту, карбасы бросили якори. Петр, сойдя на берег, отправился в церковь Ильи Пророка на Кегострове, где отслужил благодарственный молебен[276].

О приезде своем в Архангельск он в тот же день уведомил письмами некоторых своих друзей, членов компании, оставшихся в Москве, между прочим, Преображенского полка полковника Юрия фон Менгдена (Фамендина) и того же полка майора Адама Вейде. Об этих письмах государя, до нас не дошедших, свидетельствуют ответы двух упомянутых лиц, рисующие нам отношения членов компании к Петру. «Богом дарованной и православной господине Шипгер (шкипер) Петер Алексеевичь, — писал царю фон Менгден. — Богомудрова твоево источника течения от Города мая 18 зде мая ж 28 самого отпрыску причастился, которой отпрыск за помочью Божию великою мою печаль и скорбь всю отнял и привел к великой радости. О, ты радость наша великая! живи во здравье многие лета и за сем во великом благодарению, падая лицом до земли, челом бью. Должной твой работник Юшка Фамендин. В Немецкой Слободе мая 28». Адрес: «Шипгеру». В том же роде и письмо от Адама Вейде[277]. Переписка эта показывает, что в окружавшей Петра компании друзей царские титулы были упразднены и Петр вращался в компании под псевдонимом шкипера. Заключительные слова письма Вейде написаны по-голландски; отсюда видно, что Петр владел уже этим языком.

Одним из первых действий Петра в Архангельске был осмотр строившегося там корабля, заложенного им в предыдущем году. Корабль был готов к спуску. 19 мая царь зашел к Гордону и, по-видимому, говорил о спуске корабля. По крайней мере, Гордон рассказывает, что после царского визита он отправился на яхту и до вечера ждал царя, чтобы ехать на спуск корабля; однако Петр не прибыл, и спуск состоялся 20 мая, в 12 часов дня. На спущенном корабле устроен был обед, за которым все были хорошо угощены, и вернулись по домам очень поздно. 21 мая состоялось совещание у адмирала относительно числа людей и количества провианта, которое надо было взять с собой в морское плавание. Решено было запастись провиантом на 10 недель, и отсюда видно, что путешествие предполагалось продолжительное[278].

Экспедиция должна была отправиться только после того, как прибудет из Голландии заказанный там третий корабль. Этого корабля приходилось ждать и коротать время частью, вероятно, в работе над отделкой только что спущенного корабля, частью в увеселениях. 23 мая Петр со свитой обедал у архиепископа[279]. 26-го он с компанией пировал у Гордонова зятя, командира архангельских стрельцов полковника Снивина. 27 мая, в Троицын день, царь был у обедни в церкви Ильи Пророка на Кегострове; литургию совершал там преосвященный Афанасий в сослужении духовника государева священника Петра Васильева, священника Преображенского села Алексия, священника Ильинской церкви. Пели «великий государь басом со своими государскими певчими»[280]. В тот же день давал большой обед архангельский воевода Ф. М. Апраксин. 28 мая Гордон виделся с царем на яхте «Святой Петр». 29-го обедал с ним, но у кого — неизвестно: в дневнике оставлен незаполненный пропуск. Временем до прихода корабля из Голландии Петр решил воспользоваться, чтобы исполнить свое прошлогоднее обещание посетить Соловецкий монастырь и поклониться «соловецким чудотворцам». Путешествие решено было совершить на яхте «Святой Петр». Царя сопровождали архиепископ Афанасий со своими ризничим и иподиаконом, духовник государев священник Петр Васильев, боярин Т. Н. Стрешнев, ближний стольник В. Ф. Нарышкин, думный дьяк Н. М. Зотов[281] и несколько солдат. 30 мая, в день рождения царя, в 3 часа пополудни яхта «Святой Петр» снялась с якоря и скрылась из вида города. Но так как ветер был слишком слаб, то вскоре пришлось остановиться и весь день 31 мая простоять на якоре в устье реки. В этот день внезапно умер сопровождавший Петра в Архангельск и очень им любимый доктор Захарий фан-дер-Гульст. Позаботиться о его похоронах царь поручил Лефорту, а сам остался на корабле[282].

Наконец, 1 июня яхта вновь пустилась в путь. Дул крепкий восточный ветер, перешедший в сильнейшую бурю после того, как яхта прошла мимо Унской губы. Положение судна стало опасным. «Когда из устья Двины реки вышли, — рассказывает местная летопись, — тогда ветр к Соловецкому монастырю был благополучен; но как зашли за морскую губу, Унскими рогами называемую, тогда нечаянно востал ветр сильной и прикрутной, от которого причинилась буря великая в море, и от того суда государевы носились нужно волнами. Все тогда утверждение на судах начало сокрушаться, и едва якорями возмогли содержаться. Все тогда были в толь великой скорби и печали, что и отчаяваться начали о избавлении своем, чего ради все мольбу ко Господу Богу приносили и преосвященный архиепископ Афанасий молебное пение совершал, а государь, учиня христианскую исповедь, приобщился святых тайн пречистого тела и крови Христовой из рук преосвященного»[283]. Благодаря искусству лоцмана, крестьянина принадлежавшей Соловецкому монастырю Сумской волости Антипа Тимофеева, яхта благополучно прошла Унские рога — два ряда далеко вдающихся в море подводных камней, введена была в Унскую губу и 2 июня, вскоре после полудня, бросила якорь у расположенного на берегу губы Пертоминского монастыря. Так как буря не прекращалась, то Петру пришлось прожить в монастыре 5 дней. 5 июня в монастыре праздновали «всемилостивому Спасу». «На литоргии, — гласит та же летопись, — сам царь на крылосе пел и послания апостольские читал. И по сем великий государь… в память пришествия и бытия своего в Пертоминской обители всемилостивого Спаса святый крест древянный, видением четвероконечный, сам своими руками содела и нес из монастыря на раменах своих со всем синклитом до места, идеже присташа первее к берегу, и постави его на месте том и подписа резными писмены на голандском языке, своима жа руками». Крест деревянный в полторы сажени вышины: надпись на нем: «Dat Kruys maken kaptein Piter van a Cht. 1694», т. е.: «Этот крест сделал капитан Петр в лето Христово 1694»[284]. Приютивший царя во время бури Пертоминский монастырь получил от него щедрые пожалования.

6 июня Петр вышел в успокоившееся море и на следующий день, 7 июня, благополучно достиг Соловецкого монастыря. Там он оставался до 10 июня и также щедро одарил братию.

10-го он пустился в обратный путь в Архангельск, куда прибыл вечером 13 июня, как замечает Гордон, «в наилучшем состоянии», и ужинал в тот вечер у Лефорта. По возвращении царь уведомил о совершенной поездке в Соловецкий монастырь брата, царя Ивана Алексеевича, письмом, составленным в древнем стиле. «Превозлюбленной мой государь батко и братец царь Иоанн Алексеевичь, — писал Петр. — Здравствуй на многие лета со сажителницею своею, а моею государынею невестушкою, и с рождением. А которая, государь братец, было завещание прошлого году о поклонении мощей чудотворцев Зосима и Савватия и некаким случаем того обещания не снес, а ныне соизволением Божиим тот залог содержал и, будучи во обители, и раки их чудотворцевы видеть сподобился, и оттуды во всяком здравии, за их святыми молитвами и поспешением Божиим доехал до Города июня в 13 день, слава Богу, во всяком здравии со всеми будущими со мною. И для сей ведомости, яко ко отцу и брату, посылаю ведомость. Да прошу, братец, милости: пожалуй, прикажи отдать поклон тетке и матери, государыне царевне Татияне Михайловне, потому ж невеске и сестрам, что, слава богу, жив. А о корабле еще подлинной ведомости нет и буду дожидатца у Города. За сим здравствуй, государь братец. Petrus. От Города, 14 дня, во 12 час дни месяца июния»[285]. Извещая брата о своем путешествии в монастырь, что могло интересовать благочестивого царя Ивана Алексеевича, Петр в последних словах выдает и свои помыслы: это — ожидание все не идущего корабля из Голландии. Петр известил о своем путешествии также и оставшихся в Москве членов компании: Ю. фон Менгдена, Адама Вейде и генерального писаря Преображенского полка И. Инехова, о чем узнаем опять по их ответным письмам[286]. 14 июня после обеда царь посетил два стоявших в Архангельске английских корабля. Капитаны устроили хорошее угощение, причем, как пишет Гордон, не щадили ни напитков, ни пороха. Домой с кораблей вернулись поздно. 16-го угощал компанию по случаю своих именин Т. Н. Стрешнев. После обеда царь отправился на яхту «Святой Петр» и передал ее в качестве контр-адмиральского корабля Гордону, причем было выпито по стакану вина. 17-го был дан большой и роскошный пир воеводой Ф. М. Апраксиным. 23 июня Петр, как отмечает Гордон, был на берегу. 24-го он опять сошел на сушу и вечером был у Гордонова зятя. Между тем работы по отделке нового спущенного корабля шли так успешно, что 28 июня он мог быть уже выведен на рейд. У всенощной накануне дня своего ангела Петр был в церкви Успения Пресвятые Богородицы на Бору. Служил архиепископ Афанасий.

29-го царь праздновал на вновь спущенном корабле свои именины. «29 июня, — пишет Гордон, — я отправился на борт нового корабля и ждал там, пока прибыл его величество, возвратившись из церкви (Пророка Ильи на Кегострове). Мы его поздравили на борту и получили из рук генералиссимуса — адмирала и вице-адмирала по бокалу водки, а по другому секта». Как ново было это празднование государева «ангела» на корабле и как далеко от старинного московского ритуала! Обеденный стол для архиепископа и свиты был приготовлен в царском дворце на Мосеевом острове. Затем Петр отправился к английскому капитану Джону Гриму, где вся компания была угощена с излишеством. 30-го давал обед капитан нового корабля. Гордон пригласил царя со всей компанией на следующий день обедать к себе. 1 июля царь с компанией обедал на яхте у Гордона и оставался у него до поздней ночи. 5 июля Гордон виделся с царем по делам на новом корабле. 6-го Петр, очевидно в благодарность английским капитанам за гостеприимство, подарил им 40 пудов пороху. В этот же день веселились у Ф. М. Апраксина. 8 июля князь Б. А. Голицын давал обед для государя и бояр по случаю совершенного в этот день крещения в православную веру царского лекаря Антония, по выражению двинского летописца, «иноземца лютерской ереси», у которого князь Б. А. Голицын был восприемником от купели[287]. 11 июля новый корабль, совсем отделанный, был окрещен именем «Святой Павел» и передан вице-адмиралу И. И. Бутурлину. Торжество это сопровождалось пиршеством с пушечной пальбой[288].

Чувство радости, возбужденное в Петре окончанием постройки корабля, было усилено пришедшим в то же время известием из Москвы от одного из членов «компании», А. А. Виниуса, управлявшего тогда между прочим рижской почтой. Виниус к своему письму приложил полученное им письмо от амстердамского бургомистра Витзена, который сообщал, что заказанный в Голландии для Петра корабль уже шесть недель назад вышел в море, направляясь в Архангельск. В ответе Петра Виниусу от 12 июля сквозит охватившее его при этом известии чувство радости. «Min Her, — пишет царь. — Писмо твое і въ немъ переводъ с писма Витценова мне върученъ, ic которого начала восприемъ радости, что 6 недѣль на море, конъца ожидаемъ, дабы, его же слышаниемъ радуемся, руками могъли осезать». Петр не может не поделиться с Виниусом сообщением о вчерашнем событии и продолжает: «А новый корабъль 11 д. июля савъсемъ отдѣланъ і окрещенъ во імя Павъла апостола і Марсовымъ ладономъ доволно куренъ; въ томъ же курениі і Бахусъ припочътенъ былъ давольно», — так обозначил царь пушечную пальбу и пиршество, которыми ознаменовано было крещение нового корабля. В своем письме Виниус извещал царя о происшедших в Москве пожарах. Петр в ответе, продолжая те же мифологические сравнения, обнаруживающие у него кое-какие сведения по античной мифологии, сообщает о пожаре, вспыхнувшем на одной из барок и угрожавшем всем судам, стоявшим в устье впадающей в Двину реки Кончугурки. «О сколь нахальчифъ вашъ Вульканусъ, — читаем далее в том же письме. — Не довольствуется вами, на суше пребывающими, но i здѣсь на Непътунусову державу дерзнулъ i едва не всъе суды, въ Кунъчукорье лежащия, къ ярмонъкѣ, с товары въсе пожег; абаче чрезъ наши труды весма разоренъ, точию едину барки кровълю i борть жѣгъ с [х]лебомъ, а возле была барка съ пенькою, i естлибъ та загорелось, тогда бъ отнюдь не возмозно было отнять, i чаю, чтобъ сеи пожаръ не меньши былъ всехъ московъских, i короб-ли старымъ бы пескомъ домой пошли. Piter, іюля въ 12 д.»[289].

13 июля Петр со свитой обедал у преосвященного Афанасия.

XVI. Выход в Ледовитый океан

Обладая уже двумя кораблями на Белом море и ожидая прибытия третьего, Петр мечтает о постройке у Архангельска целого флота. Виниусу было поручено достать из Амстердама от того же Витзена чертежи и размеры голландских кораблей. Виниус, однако, не мог удовлетворить царя. «Со вчерашнею, государь, почтою, — пишет он Петру 9 июля, — из-за моря бурмистр Витцен писал ко мне, что он в книге своей не описал меру о кораблях и о яхтах меры против кила для того де, что той меры описать было невозможно, затем, что всякой корабелной мастер делает по своему рассуждению, как кому покажется, и чтоб для примеру доброго розмеривания изволил бы ваше царское величество указать розмерить тот корабль, на котором Ян Флам пошел к Городу и куплен про вашу, великих государей, потребу. А тот де корабль зело хорош и розмерен зделан, и против того карабля розмеру возможно иные суды делать»[290]. Петр не соглашается с такими доводами, возражает, указывая на разные типы судов, чем выдает свои познания в кораблестроении. Встреченное на пути препятствие не уменьшает его движения к намеченной цели, и он продолжает настаивать на своем — сыскать размеры судов разных типов. «Min Her, — отвечает он Виниусу от 19 июля. — Писмо твое, іюля въ 9 д. писанное, мнѣ вручено іюля въ 16 день, и в том письме писано, чтобы розмер взять с карабля, которой Флам приведет, и с того бы делать и иные суды. И тому невозможно статца, потому что тот карабль фрегат, а не флейт, и для того кшталтом (видом, Gestalte) зело розны суть межь себя, а голиаты и яхты и гараздо далея видом и розмером. И для того, сколко возможно, потрудись, чтобы тем розным судам всякому особь розмер сыскать. Да в том же писме и другое писмо (Виниус пересылал царю письмо от сестры Петра царевны Натальи Алексеевны) запечатано принел в целости. А Флам по се число еще не бывал. Piter. От Города июля в 19 д.»[291] Не без горечи, вероятно, писал Петр эти заключительные слова письма: «А Флам по се число еще не бывал». Но как раз в тот же день, когда было написано это письмо, желанный корабль вместе с двумя английскими судами показался в устье Двины. «Мы были, — пишет Гордон, — на той стороне реки на пирушке и слышали выстрелы». Это был канун Ильина дня.

Петр был в церкви Ильи Пророка на Кегострове. В устье Двины есть песчаные отмели, часто изменяющие свое местоположение и этим затрудняющие судоходство. Корабли должны ждать прилива, чтобы пройти их безопасно[292]. Вероятно, этим объясняется некоторое замедление в прибытии корабля в Архангельск: только 21 июля, около 4 часов пополудни, он подошел к острову Соломбале и бросил якорь, где обыкновенно стояли на якоре тяжело нагруженные суда. Это был 44-пушечный фрегат «Santa Proffeetie» («Святое пророчество») с экипажем из 40 матросов под командой Яна Флама. Еще задолго до прибытия «Святого пророчества» в Архангельск амстердамский бургомистр Витзен прислал Лефорту (от 24 мая) подробное его описание, которое последний приложил в письме к своему брату в Женеву от 4 июля. «На борту корабля, — пишет Витзен, — находятся 40 хороших матросов. Он снабжен 44 железными пушками, 6 из них — гаубицы, все из хорошего железа. Экипаж, снасти, якори, мачты, паруса, оружие и т. д. отборные. Уже теперь видно, как развевается флаг его царского величества перед этим городом (Амстердамом). Я велел погрузить на борт три тысячи пудов пороху, далее, несколько хороших ружей, сабли, пистолеты, ядра и цепные ядра и вообще все, что должно быть на военном корабле. Корпус судна сделан из наилучшего дерева, какое только можно было найти; это, далее, лучший ходок, чему мы сделали пробу перед этим городом. Плата матросам немного высока, частию из-за военного времени, частию вследствие недостатка в экипаже, который нелегко найти, если не заплатить дороже обыкновенного. Каюта кормовой части корабля снабжена великолепной походной кроватью, с хорошими матрацами, занавесами из красной шелковой материи и со всеми принадлежностями, а также ковром. Имеется также и ковровая скатерть для стола. Каюта, находящаяся повыше, в которую входят по потайной лестнице, разделена на два отделения, из них в заднем я велел поставить полог из шелковой материи другого цвета для постели его величества. Потолки этих обеих кают расписаны лучшими мастерами, и там изображены с натуры цветы и птицы. Точно так же украшены живописью кормовая и носовая части корабля, а стены обеих кают обиты разрисованной кожей. Я велел штурману в нижнем пространстве кормы сделать запас салфеток, скатертей, посуды и других вещей и необходимых столовых и постельных принадлежностей, а также запастись рейнскими и французскими винами и согласно вашему распоряжению захватить с собой обезьян и маленьких болонских собак»[293]. Прибытие желанного корабля праздновалось пиром. «Mi Her, — пишет Петр Виниусу 21 июля, по-видимому, с самого пира, — ничто іное нынѣ мнѣ писать, только что давъно желали, нынѣ в 21 д. совершилось: Янъ Фъламъ въ целости приехалъ, на каторомъ каробле 44 пушкъи і 40 матрозофъ.

Пожалуй, поклонись въсемъ нашимъ. Пространънее писать буду въ настояшей почьте; а ныне обвеселяся, неудобно простърано писать, пачеже і нельзя, понеже при таких случаехъ въсегда Бахусъ почитается, которой своіми листъеми засланяетъ очи хотящимъ пространо писати. Schiper Fon schip santus profetities. Отъ Города, іюля въ 21 д.»[294] Подпись Петра с ошибками на голландском языке: «Шкипер корабля „Святое пророчество“» — показывает, что он принял на себя звание шкипера этого корабля, лейтенантом был назначен боярин князь Б. А. Голицын, а капитаном — уроженец самого сухопутного государства в Европе Франц Лефорт, но фактически управлял кораблем в звании штурмана опытный моряк Ян Флам, совершивший уже 30 плаваний в Архангельск и знакомый со всеми бухтами в Белом море; он и привел корабль в Архангельск. На корабле еще в Амстердаме поднят был русский флаг — красный, синий, белый, представлявший собой вариацию голландского флага (красный, белый, синий), под которым он пришел. Своей радостью Петр не замедлил поделиться и с братом, царем Иваном Алексеевичем, и, хотя поздно вечером, но в тот же день, 21 июля, продиктовал к нему следующее письмо: «Превозлюбленной мой государь, батко и братец, царь Иоанн Алексеевичь! Здравствуй на многие лета со сажителницею своею, а моею государынею невестушкою и с рождением. По премногу возблагодарствовал твою к себе братцкую милость, что пожаловал чрез писмо мое о ведомости своего здоровья и всего нашего дому, о чем, яко о самом себе, вашего здоровья слышати желаю. Да вестно тебе чиню: сего июля 21 числа, что чрез волю мою велено кораблю быть, пришел 1, и, ежели благоволит Бог, возбравши поиду и тем же Богом и возвращением не умедлю. Потом же прошу милости яко у батки и брата: пожалуй, донеси тетке и матери моей, государыне царице Татияне Михайловне, и поклон отдай; такъже невеске и сестрам. Слава Богу, жив. За сим, здравствуй, мой государь батко и братец. Petrus. От Города, июля 21-го дня 3-го часа ночи (в двенадцатом часу ночи по нашему счету)»[295].

Слова этого письма «возбравши поиду», вероятно, намекают на предполагаемое морское путешествие на новом корабле. Однако фрегат, пробывший в пути из Голландии до Архангельска 5 недель и 4 дня, требовал некоторой починки, которая и продолжалась около недели, конечно, не без личного участия в ней царя. 24 июля праздновал свои именины лейтенант нового корабля князь Б. А. Голицын. 27-го Гордон заносит в дневник известие о том, что началась погрузка провианта на имеющие отплыть корабли. 28-го Петр был в компании англичан на берегу, а 29-го англичане угощали его на одном из их кораблей. 31-го вечером царь зашел к Гордону и передал ему составленные им и написанные на русском языке изъяснения к сигналам для руководства ими во время путешествия и просил перевести их на английский язык в четырех экземплярах для раздачи капитанам английских кораблей. 1 августа Петр со свитой был у обедни в Успенской церкви и слушал молебствие перед путешествием. После литургии был на обеде у преосвященного Афанасия. В тот же день, приготовляясь к экспедиции, Гордон перебрался на борт яхты «Святой Петр». 3-го, рано утром, к нему явился туда Петр и, заметив, что ветер благоприятен, приказал отбуксировать яхту к другим кораблям, что и было исполнено. Решено было выходить в море в таком порядке: впереди вице-адмирал И. И. Бутурлин на корабле «Апостол Павел», за ним четыре голландских корабля, возвращающиеся домой из Архангельска; в центре — адмирал князь Ф. Ю. Ромодановский на корабле «Святое пророчество», где находился и Петр; за ним четыре возвращающихся английских корабля и, наконец, контр-адмирал Гордон на яхте «Святой Петр». На царский корабль приезжал на своем шняке архиепископ Афанасий благословить царя перед путешествием и поднес ему приношение: хлеб, рыбу и иные припасы «про государский обиход». Однако, приготовившись к отплытию 3 августа, флот этот не мог двинуться вследствие безветрия. Участники экспедиции коротали время в увеселениях. 5 августа вся компания с царем на одном из островов двинского устья забавлялась игрой в кегли. Гордон в шутку обещал капитану Блоа, командиру одного из английских кораблей, назвать остров его именем с тем, чтобы он устроил для всей компании угощение. На другой день, 6 августа, опять ездили на остров играть в кегли. Капитан Блоа дал обещанную попойку. 7-го на том же острове угощали русских отплывавшие на кораблях англичане. Гомерическое пиршество длилось беспрерывно всю ночь на 8-е, целый день 8-го и еще ночь на 9-е число. 9-го на восходе солнца поднялся было благоприятный ветер; все поспешили опять на корабли, но скоро ветер спал, и пришлось опять стоять на месте. От 9-го сохранилось письмо Петра к царю Ивану Алексеевичу, ответное на письмо последнего, с поклонами тетке царевне Татьяне Михайловне, невестке, сестрам и домашним. 10 августа поднялся вновь небольшой ветер. Подняты были якори; корабли двинулись, но, пройдя всего 3 версты, должны были вновь остановиться в одном из рукавов двинского устья — Маймеце. 11-го задул противный ветер. На адмиральском корабле состоялся совет, на котором было положено, если на следующее утро ветер не переменится, вести корабли к устью Двины буксиром, т. е. при помощи лодок с гребцами. «После обеда, — записывает Гордон, — мы отправились на берег и забавлялись в обществе генерала Лефорта и англичан игрою в кегли, причем выпито было так много ликера, что стало очень весело. Наконец, 12-го подул попутный, хотя и слабый, ветер при туманной погоде». В 4 часа утра корабли снялись с якорей, около 10 часов утра прошли мимо Маркова острова, где находился стрелецкий караул для наблюдения за приходящими и отходящими судами, прошли мимо Крестовского острова, названного так по множеству крестов на устроенном там кладбище, затем в час дня миновали остров Мураву и в 2 часа дня, так как вода была мелкая, бросили якори невдалеке от песчаных отмелей Мудьюгского острова, на котором высилась деревянная башня (маяк?) и где во время навигации жили лоцманы и солдаты. Петр посетил яхту Гордона и поручил ему перевести на английский язык и отослать капитанам отставших кораблей какое-то распоряжение[296].

Весь день 13 августа пришлось простоять из-за противного ветра. 14-го, в 4 часа утра, направление ветра изменилось, и эскадра могла продолжать путь. Около 6 часов утра она вышла из Двинского устья и лавировала, ожидая отставшие английские корабли. Лоцманы были отпущены, и в 9 часов утра с адмиральского корабля дан был сигнал каждому занять свое место, и через час все суда после установленных салютов двинулись в открытое море в том порядке, который ранее был указан, держа курс на север. «Имея в виду с правой стороны высокий берег, — говорит Гордон, подробно, почти час за часом описывавший этот путь, — эскадра подошла вечером к мысу, который называется Голубым, или Серым, углом. Как только мы его достигли, мы изменили курс и направились на северо-восток. Этот Голубой, или Серый, угол находится в 12 милях от устья Двины. Вечером от захода солнца до полуночи наступил штиль, так что корабли продвинулись только незначительно вперед; с полуночи, однако, явилась возможность продолжать путь при свежем ветре. 15 августа, часов около 9 утра, поднялся туман; стали раздаваться пушечные выстрелы, барабанный бой и звуки труб — сигналы держаться всем вместе. Из-за тумана яхта „Святой Петр“ чуть было не налетела на скалу у острова Сосновца возле Терского берега. В 2 часа пополудни, думая, что мы удалены на большое расстояние от берега, мы очутились прямо перед ним. Штурман ошибся местностью и восклицал, что компасы неверны. Мы повернули на восток и едва проплыли несколько минут, как из-за густого тумана увидали берег от нас на расстоянии брошенного камня». Крест, который Гордон и его спутники в тумане приняли за корабль, оказался водруженным на берегу. Контр-адмирал пришел в ужас и совсем растерялся: яхту могло выбросить на берег и, казалось, не было возможности ее повернуть. Отрубили канат и бросили якорь, и яхту удалось остановить не далее одной сажени от скалы. Гордон решительно не знал, что делать далее. Наконец решено было оттащить яхту от берега, буксируя ее при помощи имевшейся при ней лодки. Этот прием удался. Между тем туман стал рассеиваться, яхта благополучно была проведена между островом и берегом и в 3 часа дня была уже в открытом море вне опасности. Полчаса спустя стали заметны некоторые из кораблей эскадры, но в значительном отдалении. Туман окончательно разошелся, дул довольно свежий ветер, Гордон приказал развернуть все паруса, чтобы догнать остальные корабли. «Так, — заключает Гордон свой рассказ об этом происшествии, — избавило нас Божественное Провидение от этой опасности. По милости Божией нас спасло то обстоятельство, что ветер был не очень силен, и то, что мы вовремя бросили якорь»[297].

Прочие суда эскадры, убавив паруса, дожидались задержавшегося контр-адмиральского корабля, затем, по его присоединении, двинулись вперед полным ходом. Вскоре после заката солнца флот прошел в виду устья реки Поноя, ночью миновал лежащие к северу от Поноя Три острова, которых Петр достигал в предыдущем году, а на рассвете 16 августа обогнул Орлов нос, направляясь к северу. Яхта «Святой Петр» шла, все время отставая от других кораблей, и держалась близ берега, на котором по низинам и долинам был виден снег. К полудню ветер стих. Был созван совет, на котором решено в случае противного или слишком сильного ветра повернуть обратно, предоставив купеческим кораблям продолжать путь. Сигналом к возвращению в Архангельск должны быть пять пушечных выстрелов из больших орудий с адмиральского корабля, а сверх того поднятие флага на бизань-мачте, если приказ о возвращении будет отдаваться днем. После обеда на яхту Гордона собрались капитаны английских кораблей и распрощались с ним за стаканом ликера. Вечером был ужин на адмиральском корабле. Ночью эскадра прошла при благоприятном свежем ветре мимо Лумбовской бухты и островов того же имени и на рассвете 17 августа достигла утесов мыса Святого носа. К 7 часам утра ветер окреп и начал становиться противным. Раздались условленные пять пушечных выстрелов — сигнал к возвращению, «чему мы очень обрадовались», — искренне замечает Гордон. Начался обмен прощальными салютами с купеческими кораблями, которые отправились дальше, а затем Гордон салютовал адмиралу и вице-адмиралу, прибывшим на его корабль. Возвращались при сильном ветре. Около часу пополудни прошли мимо устья Поноя, вечером завидели остров Сосновец с водруженным крестом, где за день перед тем контр-адмиральский корабль едва не разбился. Мимо острова прошли ночью, держась на более отдаленном расстоянии от берега, чем раньше[298].

18 августа на рассвете ветер стих; Гордон потерял из виду шедшие впереди корабли. Яхту кидало из стороны в сторону, но вперед она не двигалась. 19-го, около 7 часов утра, поднялся свежий южный ветер; яхта стала лавировать. К полудню ветер усилился. Контр-адмирал опять совершенно растерялся. «Мы считали себя погибшими», — откровенно пишет он. Контр-адмирал не нашелся предпринять ничего иного, как подойти на расстояние версты к берегу, бросить якорь и, пересев на шлюпку, искать спасения от той стихии, которая, казалось бы, должна была быть ему близкой по званию контр-адмирала, на берегу, где виднелись многочисленные хижины и где он со спутниками занялся собиранием оказавшихся там в большом количестве ягод земляники, малины, красной и черной смородины, брусники и костяники. Дождавшись более благоприятной погоды, храбрый моряк вернулся на корабль, распустил паруса и на рассвете 20 августа догнал другие корабли[299].

20 августа, в 8 часов утра, эскадра прошла мимо деревни Куя, находившейся неподалеку от двинского устья. Ветер стих, и корабли несло приливом. В час пополудни адмиральский и вице-адмиральский корабли достигли «бара», песчаной отмели в устье, и бросили там якорь из-за безветрия. 21 августа вошли в устье Двины, но сначала вице-адмиральский корабль, а затем и Гордонова яхта сели на мель. Потребовалась получасовая работа, чтобы стащить яхту оттуда воротом. После этого злоключения Гордон благополучно достиг Соломбальского рейда, бросил якорь подле адмирала и отправился на адмиральский корабль, а затем «Великий Шкипер» (Петр) прибыл на его яхту и пробыл на ней с час. Вице-адмирал не так скоро справился с затруднением и пришел на рейд только 22-го[300].

Путешествие было окончено. Надо было собираться в Москву. 22 августа Гордон был занят распределением офицеров и солдат своего отряда, а также и багажа по судам, на которых предстояло плыть вверх по Двине до Пенды. 23-го он явился к Петру откланяться, причем передал ему какие-то книги и подарил два присланных из Англии «Ladstцcke» (?), что было царю очень приятно. В тот же день давал пир воевода Ф. М. Апраксин. 24-го Гордон пустился в путь. По-видимому, одновременно с ним отправились князь Ф. Ю. Ромодановский, Т. Н. Стрешнев и Н. М. Зотов. В этот день последние двое приставали в Холмогорах, где служили молебствие. 26 августа проследовал мимо Холмогор и Петр, которого сопровождал до этого города архиепископ Афанасий. Царь, как и на пути в Архангельск, не останавливался в Холмогорах[301]. 29 августа он достиг уже устья Пенды, впадающей в Двину несколько севернее Ваги, откуда писал архангельскому воеводе Ф. М. Апраксину: «Min Her, — сего августа в 29 день на Пенду приехали, слава богу, живы. Как поехал, за суетою забыл, ныне молю исправить некие нужды, а именно: естьли лимонов свежих будет много, половину осолить, а другую натер[е]ть на сахар искрошивши, всыпать в бутыли, а нутрь изрезать и пересыпать сахаром же в ставики; а каково делать, и тому послал я образец. А буде мало будет, все зделать в лимонат. О секе и ренском не запамятовать, а об ином из каравана ни о чем не прошу, разве естьли будут инструменты математецкие или тимерманские. Piter. При сем писавый пре-освещенный Гедеон киевский и галицкий благословение посылаю. Фетка Троекуров, Фетка Плещеев, Ермошка Мешюков челом бьют. Один брат Гашка, Алексашка Меншиковы, Гуморт, Алешка Петелин, Оска Зверев, Вареной Мадамкин. С Пенды»[302].

Письмо с распоряжениями о лимонах, секе и ренском ярко рисует, между прочим, одну черту в характере Петра, которая с этих молодых лет будет отличать его всю жизнь: его способность входить до мелочей во все подробности каждого дела, в том числе и своего домашнего хозяйства. Он не только отдает самые подробные распоряжения, но и посылает образец, как надо исполнить предписанное. Письмо подписано «компанией», в сопровождении которой ехал Петр, участниками постоянной, даже и во время пути не прерывавшейся игры в церковный собор, один из членов которого и подписался первым под именем митрополита Киевского и Галицкого Гедеона. Кто носил это звание — неизвестно. Остальные подписавшие письмо участники компании были: стольник князь Ф. И. Троекуров, спальник Ф. Ф. Плещеев, Г. Д. Меншиков, А. Д. Меншиков, будущий светлейший князь, Иоганн Гумерт — родом эстляндец, выехавший на службу из Польши в 1693 г., Осип Зверев и Алексей Петелин — бомбардиры Преображенского полка, карла Ермолай Мишуков. Что за личность, подписавшаяся Вареным Мадамкиным, издателям писем Петра не удалось выяснить. С Пенды шла сухопутная дорога на Вологду вверх по реке Ваге через Важский уезд и Устьянские волости, которой, по-видимому, и пользовались в осеннее время, когда навигация по Верхней Двине и по Сухоне была уже затруднена. Так, по крайней мере, возвращался Гордон с некоторыми из своих спутников, пересев в Пенде с карбасов в экипажи. Можно с вероятностью предположить, что тем же путем двигался и Петр. Остановка в Пенде — пункте, где пересаживались с речных судов в экипажи, и дала ему повод написать вышеприведенное письмо к Апраксину[303].

Что же дали Петру эти две поездки на Белое море в 1693 и 1694 гг.? Какие последствия они вызвали? Прежде всего следует помнить, что поездки в Архангельск, кораблестроение там и плавание по Белому морю были не государственными делами, а исключительно «потехами» государя, потехами, служившими непосредственным продолжением переяславского кораблестроения и плавания, но предпринятыми в более широком масштабе и на настоящем море, уже не с игрушечными, а с настоящими кораблями, но все еще с игрушечными адмиралами, капитанами и лейтенантами, которые трепетали, приходили в отчаяние и терялись при сильном ветре и тумане, как Гордон, и сажали корабли на мель. Петр познакомился с морским кораблем, с его устройством, снаряжением и оснасткой, приобрел познания в корабельном деле и мореплавании. Прожив несколько месяцев на море, он привык к морю и полюбил его. С той поры шум морских волн, морской воздух, морская стихия тянут его к себе и с годами сделаются для него необходимой потребностью. У него разовьется органическое стремление к морю.

Мелькнула, впрочем, во время пребывания в Архангельске и одна государственная мысль. Насмотревшись на чужестранные корабли, приходившие в Архангельск с заграничными товарами и увозившие русские товары, Петр подумал о такой же деятельности и русских кораблей и для первой пробы приказал Апраксину нагрузить два корабля, «Святой Павел» и «Святое пророчество», русскими товарами и отправить их в заграничные порты. В первую очередь был назначен к отплытию «Святой Павел»; другой «большой корабль» — «Святое пророчество» — должен был отправиться на следующий год. Дело это вследствие его новизны плохо подвигалось. Еще в конце 1694 г. Ф. М. Апраксин обращался к царю, представляя о затруднениях с матросами и не зная, какими товарами нагружать отправляемый корабль, что вызвало довольно раздраженный ответ Петра: «Min Her, — писал он Апраксину (в конце 1694 г.). — Письмо ваше выразумев, соответствую, что карабль, как при мне наряжен был к отпуску, и сары (галерные работники) хотя сперва и не хотели ехать, однакож после обещалися. А о товаре, какой в него класть, на то мне здесь, в таком будучи расстоянии, делать невозможно; да и там будучи, я говорил: с чем лучше, с тем и отпускай, потому что товар, что класть, и иноземцы, кому то купить, все там, и тебе удобнее то зделать, о чем и я пространнее говорил. А пашпорт прислан будет вскоре; а карабль болшой, в ту ж пору положено, что зимовать, а тот отпустить, и дивлюся, что затем отповеди другой требуете. Piter»[304].

XVII. Кожуховский поход

В Москву Петр вернулся 5 сентября. Игра сменялась игрой; им уже владеет новая мысль — большие сухопутные маневры, план которых и обсуждался в Архангельске с Гордоном. По этому поводу Гордон составил особую записку. Эту записку под заглавием «Распоряжения относительно того, что должно быть приготовлено и сделано для имеющих произойти близ Коломенского военных упражнений» он поместил в своем дневнике под 10 августа; вероятно, около того времени она и была представляема царю. Местом для маневров были избраны обширные равнины под Москвой по обоим берегам Москвы-реки в окрестностях деревни Кожухово (на левом берегу) и села Коломенского (на правом берегу). Здесь, на правом берегу, в излучине реки против деревни Кожухово еще в отсутствие Петра сооружен был «безымянный городок», пятиугольный ретраншемент, укрепленный валом в 5 аршин высоты и рвом глубиной в 4 аршина. На углах ретраншемента сделаны были бойницы и щиты, на валу расставлены рогатки, а вокруг городка устроены были волчьи ямы[305].

Известия о Кожуховском походе сохранились в трех памятниках, которые и должны служить источниками рассказа об этом деле. Из этих памятников на первое место надо поставить «Известное описание о бывшей брани и воинских подвиг между изящными господами генералиссимы князем Федором Юрьевичем и Иваном Ивановичем и коих ради причин между ими те брани произошли: а тот их поход друг на друга и война быстъ сего 203 года сентября с 23 октября даже до 18 числа того же года»[306]. Это подробное описание в приподнято-шутливом тоне составлено, вероятно, по распоряжению Петра кем-то из участников похода в «сем же 203» (1694/95 г.). Менее подробные, но вполне достоверные данные о походе содержит дневник Гордона, также участника события[307]. Третье место должен занять короткий рассказ о походе в записках современника Желябужского[308].

Первые три недели сентября прошли в приготовлениях к маневрам. Разосланы были по ближайшим к Москве городам грамоты с предписанием служилым людям московских чинов, т. е. стольникам, стряпчим, дворянам московским и жильцам явиться в Москву к 18 сентября с огнестрельным оружием и на добрых лошадях для обучения ратному строю[309]. Гордон из архангельской поездки вернулся в Москву 11 сентября; 12-го его посетил Лефорт и передал ему приказание Петра набрать к предстоящим маневрам человек 200 или 300 солдат. 13-го Гордон ездил в Преображенское представляться царю; царь поздравил его с приездом и пригласил к обеду. 17 сентября в Преображенском происходило заседание совета, на котором обсуждались вопросы в связи с маневрами и, между прочим, вопрос о снабжении полков повозками. Гордон записывает в дневнике, что ему на его полк для него, для офицеров, солдат и амуниции было назначено 260 повозок. 18-го Гордон был вызван в Преображенское, где был отдан приказ в ближайшее воскресенье после обеда выходить с полками на равнину под Семеновское. Вечером того же числа Петр был у Гордона и рассматривал сооруженную им машину, которая должна была прорывать батальоны, хотя бы и защищенные испанскими рогатками. Машина очень понравилась царю, и он приказал изготовить таких три[310].

Участвовавшие в маневрах войска, как и во время предыдущих маневров, были разделены на две армии под командой прежних генералиссимусов: И. И. Бутурлина, на этот раз почему-то шутливо называвшегося «польским королем», и князя Ф. Ю. Ромодановского. Сборными пунктами армий перед выступлением на маневры были назначены: для бутурлинских войск — село Воскресенское на Пресне, для войск Ромодановского — село Семеновское. Отсюда те и другие войска должны были двигаться на кожуховские поля. 23 сентября, в воскресенье, состоялось выступление армии И. И. Бутурлина. Это было торжественное шествие, очень живописное и, вероятно, привлекшее большое количество зрителей. Войска двигались через Москву по Тверской улице, затем прошли через Кремль, вышли из Кремля Боровицкими воротами, а оттуда через Каменный мост и Серпуховские ворота к укрепленному городку. Впереди ехали повозки с запасами. За ними шли пять стрелецких полков: впереди Стремянной Сергеева, далее полки Дементьева, Жукова, Озерова и Макшеева, одетые в длинные стрелецкие кафтаны и широкие шаровары, с небольшими касками на головах. Стрельцы были вооружены ружьями и тупыми копьями. Шестой стрелецкий полк Дурова отправлен был заранее вперед для караула в городке и для устройства обоза. За стрелецкими полками шел отряд пехоты, составленный из подьячих. За пехотой шла конница: одиннадцать конных рот, сформированных также из подьячих, и две роты, набранные из дьяков. За ними — рота есаулов, составленная из стольников. За стольниками ехал со знаменем воевода Ф. П. Шереметев, потом везены были булава и знак. Наконец, следовал сам генералиссимус в мундире, сделанном наподобие французского кафтана, на богато убранном коне. По обеим сторонам его шли 16 человек с алебардами. Генералиссимуса сопровождала большая свита, так называемые «завоеводчики», среди которых находились представители знатнейших московских фамилий. Прибыв на место своего назначения, генералиссимус приказал окружить ретраншемент еще новыми укреплениями[311] и назначил туда комендантом генерала Трауернихта. Всего под командой Бутурлина считалось 7500 человек.

26 сентября выступила из Семеновского, где она сосредоточилась еще с 24-го, армия Ромодановского. И это было также шествие через Москву, не менее великолепное и также не без некоторой примеси маскарада и шутовства, какими и впоследствии будут отличаться процессии, устраиваемые Петром. Процессия прошла по Мясницкой, также через Кремль, через Боровицкие ворота и Каменный мост. Впереди шел во главе роты «гамаюнов» (?), составленной из дворовых людей, царский шут Яков Тургенев, носивший титулы «знатного старого воина и киевского полковника»; рота его была вооружена самопалами, а на знамени был изображен его дворянский герб: коза. За отрядом Тургенева следовал сибирский царевич с двумя конными ротами. За ним двигался отряд Лефорта: 12 всадников в панцирях, 12 верховых лошадей Лефорта в богатых уборах, далее запряженная парой его карета, по сторонам которой шли 6 гайдуков в красных венгерских кафтанах, длинных шапках и с топориками в руках; рота гранатчиков с ружьями, имея с левого боку сумы с ручными гранатами, и, наконец, сам генерал Лефорт, ехавший в богатой одежде впереди восьми рот своего полка. Эти роты шли с распущенными знаменами при звуке труб, флейт и при барабанном бое; солдаты были вооружены частью ружьями, частью копьями. За отрядом Лефорта двигался отряд Гордона, вели 5 верховых лошадей его конюшни, потом следовала рота гранатчиков, за ними везли на телеге мортиру, и, наконец, ехал сам генерал впереди девяти рот своего полка. У второй роты прикреплены были к ружьям деревянные штыки с тупыми концами. Бутырский Гордонов полк шел также с военной музыкой. За Бутырским полком следовали Преображенский и Семеновский полки. Перед Преображенским полком шли бомбардиры Петр Алексеев, князь Ф. Троекуров и И. Гумерт. Вслед за Семеновским полком ехала конница: 3 роты гусар в шишаках и латах, «от головы до ног в железе», рота палашников, рота конных гранатчиков. За гранатчиками двигалась «карета великая о 6 возниках» (лошадях). За ней рота карлов, человек 25, которой командовал карла же Ермолай Мишуков в красном немецком платье и в английской шляпе с перьями, за карлами — рота есаулов. Потом — воевода у знамени — боярин А. С. Шеин и, наконец, сам генералиссимус в богатом наряде на пышно убранном коне. Его сопровождали «дворовый воевода» князь Черкасский и свита из 40 «завоеводчиков» из знатнейших дворян. За свитой двигались два рейтарских полка по 8 рот в каждом; рейтары держали карабины дулами вверх. За конницей следовала артиллерия: пушечного наряда и пороховой казны воевода С. И. Салтыков c шестью пушками и шестью мортирами. Артиллеристы были в мундирах с золочеными орлами на груди и на спине. В хвосте процессии везены были большой набат, литавры и воинские обозы. Один из источников, откуда мы берем сведения о Кожуховском походе, Желябужский, при описании процессии упоминает еще о государевой карете, в которой сидели боярин М. С. Пушкин и думный дьяк Н. М. Зотов. Карету сопровождали в пешем строю стремянные конюхи в нарядном платье, за ними двигалась конная рота «нахалов», набранная из боярских холопей, а за нею — сформированная из таких же холопей рота «налетов». В основном источнике — «Известном описании» — этих подробностей нет. «Маршировали мы, — замечает об этом шествии в своем дневнике Гордон, — в порядке и во всем блеске». Пройдя через Серпуховские ворота, войска князя Ромодановского направились к Данилову монастырю и, вновь переправившись по Даниловскому мосту на левый берег Москвы-реки, расположились у Симонова монастыря лицом к реке, левым флангом опираясь на Кожухово, а правым занимая урочище Тюфелево (теперь Тюфелева роща). Из приведенных выше описаний шествий той и другой армии, сохраненных нам современниками, видно, что, как и на прежних маневрах, под командой Бутурлина было сосредоточено старое московское войско, под командой Ромодановского — полки нового строя.

27 сентября высшее московское купечество — гости — угощали обедом, вероятно, не по доброй воле, а по принуждению свыше, генералиссимуса Ромодановского и его сподвижников. В тот же день, как читаем в «Известном описании», «по назначенном ударении в литавры» выезжал генералиссимус князь Федор Юрьевич с завоеводчиками и есаулами на самый берег Москвы-реки. На противоположном берегу показался со своей свитой генералиссимус И. И. Бутурлин. Оба генералиссимуса, стоя друг против друга, перебранивались через реку: «вычитали друг другу неправды и ссоры, чего ради сия тяжелая война и от кого началась, причитая друг другу причины», а когда эти перебранки дошли «до слов яростных», раздались выстрелы: заречные стали стрелять по кожуховским. В ответ на это Ромодановский приказал дважды или трижды выстрелить из мортиры гранатами.

День 27 сентября ознаменовался еще поединком представителей обоих сторон. Со стороны Ромодановского выехал к лагерю Бутурлина, по словам «Известного описания», славный поединщик и храбрый муж Родион Павлов, который «вызывал, яко древний славный греческий под Троею Аякс, себе на поединок такова храброго ж мужа и в делех таковых искусного». Из бутурлинского лагеря на этот вызов выслан был Артемий Пали-бин, «муж в делех воинских и поединках храбрый и искусный». Родион Павлов наскочил на Артемья и выстрелил по нем из пистолета; тот, испугавшись, «понеже единым точию воззрением Родионова лица страхом сердце его исполнися, устремился, даже и не вынув пистолета, в бегство, Родион же гнался за ним и бил по нем плетью и прогнал его в обоз неприятельский». В полках Ромодановского эта победа была встречена радостно, и генералиссимус приказал своей пехоте ознаменовать ее троекратным залпом из мушкетов.

Предпринята была Ромодановским разведка по берегу реки с целью отыскать места, удобные для переправы, и сделаны приготовления к переправе; именно по нескольку лодок связывали плетнем, сверху делали помост из досок и бревен, с боков — отверстия для орудий.

В ночь на 28-е эта переправа была совершена под проливным дождем. Войска Бутурлина пытались сбить переправившихся, но эти попытки были безуспешны, и армии Ромодановского удалось окопаться и укрепиться на правом берегу реки. С 29 сентября по 1 октября заключено было перемирие, во время которого «друг ко другу переезжали, якобы вражды никогда отнюдь не бывало». Ромодановский расположил войска двумя линиями. В первой линии левый фланг занят был первым отделением Преображенского полка, в центре расположился Лефортов полк, на правом стали полки Гордонов и Семеновский. Во второй линии на левом фланге расположены были повозки, на правом фланге поместили вновь сформированную часть Преображенского полка — «8 новоприборных рот», которые иногда называются вторым Преображенским полком. В пространстве между двумя линиями, в центре, саженях в 50 позади первой линии, поставлен был шатер главнокомандующего, окруженный воеводами, завоеводчиками и есаулами. Перед шатром расположились гости, которые «готовили всему войску столовые кормы, ествы и питье». Невдалеке от шатра генералиссимуса расположены были гусары, палашники, рейтарские роты и артиллерия. Весь лагерь Ромодановского обнесен был рвом в сажень ширины и такой же глубины и валом, построенным с «изрядными выводами по инженерной науке». 29 сентября, в субботу, был в лагере Ромодановского военный совет о способах, какими можно было бы взять бутурлинский городок. 30-го, в воскресенье, утром Ромодановский ездил в село Коломенское к обедне. После обеда, когда он выехал из лагеря со своей свитой, к нему подъехал, тоже со свитой, Бутурлин, и стали разговаривать, «и дошло меж ими до слов досадительных, и, выняв Иван Иванович пистолет, не взывав обычаем кавалерским, по князе Федоре Юрьевиче стрелил, но никакого зла ему не сотворил»; «князь Федор Юрьевич против того ему никакого зла не сотворил ж, но тому его делу посмеялся и говорил: не повелось нигде между сильнейшими господами за учиненным перемирным договором так, не обвестясь и на поединок не вызвав, выстреливать» с видимым желанием покончить войну убийством одного генералиссимуса. «По сих, — продолжает „Известное описание“, — обоя господа, пришед в ярость многую, повелеша пехоте друг на друга сражатись и перво… полковник господин славный Тургенев воскликнул: ги, ги, ги, ударился своими на неприятельскую пехоту и учинился меж ими бой великой и стрельба многая: полковнику непрестанно посреде огня и дыму кричашу… и их прогна. А потом пришли с неприятельской стороны чрез договоры прибавочные многие люди и наших хотели прогнать, но того учинить не могли, ибо мужественною храбростию и ручными гранаты и горшками наши их прогнали даже до обозу их». В этой стычке было 45 человек, получивших раны, ожоги и телесные повреждения.

1 октября по случаю праздника Покрова Богородицы утром военных действий не было. Но после полудня генералиссимус Ромодановский вывел из лагеря пехотные солдатские полки: Преображенский, Семеновский, Лефортов и Гордонов, — и, построив их на расстоянии сажен ста от бутурлинского укрепленного городка, приказал генералам Лефорту и Гордону построить два редута, окопать их рвами, укрепить плетнем и поставить на них рогатки[312]. Опять дело не обошлось без поединка между самими главнокомандующими. Ромодановский распоряжался сооружением редутов, как вдруг «неприятель его, генералиссимус Иван Иванович, к нему приехав, нача ему досади-тельные слова говорить и, выняв пистолет, хотел по нем стрелити, но та осеклась, и, то видя, князь Федор Юрьевич из своей пистоли по нем стрелил и Ивана Ивановича прогнал». Войска Бутурлина старались помешать возведению редутов, так что Ромодановский должен был посылать свою конницу отгонять неприятеля. «И тому бывшу, — говорит „Известное описание“, — учинился свальный у конницы бой, который был ровнейшим порядком; но потом, как сей страны конница, вся собрався, лавою на неприятелей, а гусары в них с сторон ударились, не могли неприятели долго устояти, но все в бегство за свой обоз устремились». Из обоза Бутурлина стали бросать в конницу Ромодановского ручными гранатами, но не причинили ей, однако, вреда и только ранили своего же генералиссимуса. Когда редуты были окончены, Ромодановский оставил в Гордоновом 200, а в Лефортовом 100 человек гарнизона, велел своим полкам в знак победы выстрелить залпом и к вечеру отвел свое войско в лагерь.

2 октября осадные работы против укрепленного городка, или ретраншемента, продолжались. Ромодановский вывел в поле те же четыре солдатских полка и расположил их у самого рва ретраншемента, поставив на флангах восемь рот конницы. Под их прикрытием было приказано построить еще два редута, один в восьми, другой в десяти саженях от рва. До полудня во время этих работ производилась с обеих сторон перестрелка из самопалов, и противные армии бросали друг в друга ручные гранаты. После полудня Бутурлин перешел к более решительным действиям, чтобы помешать осаждающим: сначала бросил против них отряд конницы, который, однако, был прогнан, а затем сделал сильную вылазку пехотой. «Около трех часов, — пишет Гордон, — между тем как мой полк стоял на правом крыле, вышли стрельцы в большом числе из своего лагеря и устремились прямо на меня, чем я был побужден перестроить мой фронт направо. Мой фронт состоял из пяти рот и одной роты гренадер, две роты находились в резерве, а остальные роты были в лагере. После получасовой битвы стрельцы стали подаваться назад. Когда мы начали стрелять, они отступали, а мы наседали на них. Это продолжалось в течение часа, пока они не были отогнаны на значительное расстояние к великому удовольствию его величества». Петр, следовательно, не скрывал своей радости, видя поражение стрельцов. Два вновь построенных редута остались во власти осаждающих, которые связали их линиями с редутами, сделанными накануне. «Известное описание» содержит еще одну подробность боя в этот день. Осажденные прибегли к хитрости: со стен стали из медных труб поливать водой пехоту Ромодановского с тем, чтобы вымочить и сделать непригодными к бою ее ружья и ручные гранаты. Заметив это, бомбардиры и сержанты Преображенского полка, взяв некую великую трубу, опустили один ее конец в Москву-реку, а другой направили на людей, стоявших со щитами на стене городка, и с «великою прыткостью на неприятеля лили, так что и со щитами не могли стоять, но овых опровергало назад, а иных так обмочило, что они со стен разбежались». И этот день не обошелся без «потерь», хотя, по свидетельству Гордона, и незначительных. 3 октября стрельцы предприняли две вылазки, одну вслед за другой, чтобы овладеть ближайшими к городку редутами; но обе вылазки были отбиты. После полудня войска Ромодановского вновь продолжали осадные работы, ведя их от редутов до самого рва городка. Осажденные, чтобы помешать этим работам, сделали новую попытку нападения. Они были встречены Преображенским полком и после сильной пальбы должны были отступить, причем бомбардир Преображенского полка Петр Алексеев с несколькими матросами того же полка взяли в плен стрелецкого полковника Сергеева, за что генералиссимус публично его благодарил. Утром 4 октября осажденные войска Бутурлина делали опять вылазки, чтобы завладеть редутами осаждающих, но были отбиваемы. Желая исправить этот урон, сам генералиссимус Бутурлин бросился на Ромодановского.

Произошел третий по счету поединок между главнокомандующими, причем на этот раз они бились бичами «зело долго», и Иван Иванович должен был отступить. Это был день св. Франциска, именины Лефорта. Именинник давал большой обед, на котором возникло смелое решение немедленно же взять городок приступом. После обеда генералиссимус Ромодановский отдал приказ штурмовать городок. С левой стороны двинулись в атаку Преображенский полк и бомбардиры, а с правой — полки Семеновский, Лефортов и Гордонов. «Около 3 часов, — пишет Гордон, — мы выступили, неся с собой фашины и доски, чтобы заполнить рвы и накладывать на них мосты, а также везли на двух повозках воспламеняющиеся предметы, чтобы зажечь вал». «И в том приступе, — говорит „Описание“, — первый бомбардир Преображенского полку Петр Алексеевич учинил зажигательную телегу длинную: в ней были положены некоторые огненные составы и хворост и смола, а спереди было железное копье с зазубрьем вострым; и как тое телегу роскатя (рву хворостом накиданну бывшу) в вал, то копье увязло, и ту телегу зажгли». Таким образом, подожжен был плетень, окружавший неприятельский вал, земля осыпалась и открылся доступ осаждающим. Однако, по свидетельству Гордона, огонь от зажигательных повозок причинил городку лишь незначительный вред.

Осажденные защищались очень храбро: бросали в осаждающих ручные гранаты и бомбы и начиненные зажигательными веществами горшки, лили на них из пожарных труб воду, отбивались палками, длинными бичами и шестами, к концу которых привязаны были зажженные пуки пеньки, обмакнутой в смолу, серу или селитру. Был виден, говорит свидетель, «великий огнь и воскурение дыма» и слышен крик с обеих сторон. Победа склонилась на сторону осаждающих. «После двухчасового сопротивления, — продолжает свой рассказ Гордон, — мы взяли внешние верки при помощи штурмовых лестниц и преследовали осажденных так настойчиво, что вместе с ними ворвались в крепость».

Стрельцы Бутурлина бежали из городка, ушли в свой обоз, расположенный вправо от городка, и там окопались. Городок достался в руки победителей. Комендант городка генерал Трауернихт и стрелецкий полковник Макшеев были взяты в плен.