Петр I. Материалы для биографии. Том 1, 1672–1697

4 августа сторонниками Петра был сделан шаг, который можно было в противном лагере понять как первый удар. В этот день Петр находился в Измайлове и праздновал именины царицы Евдокии Федоровны. После литургии состоялось вошедшее в обычай угощение думных и ближних людей кубками фряжских питей, а чинов московского дворянства, дьяков и гостей — водкой, а затем поздравлявшие приглашены были к царскому столу. В числе поздравлявших явился в Измайлово и Шакловитый. От Шакловитого, пользуясь его присутствием, потребовали выдачи одного из его клевретов, стрельца Стрижева, наиболее усердно подбивавшего других против младшего царя. Шакловитый отказался было его выдать и был арестован в Измайлове, но, впрочем, вскоре же и отпущен. Напряженное озлобление, о котором говорил Гордон, дошло до высшей точки. 6 августа, читаем в его дневнике, «ходили слухи, которые страшно передавать». Обе враждующих стороны как бы стали в позы обороняющихся, каждая готова была ожидать нападения и видеть начало этого нападения в любом движении противника. Катастрофа разразилась в ночь с 7 на 8 августа. 7 августа в Москве нашли подметное письмо, в котором объявлялось, что в ночь на 8-е придут из Преображенского потешные побить царя Ивана и всех его сестер. Были приняты меры предосторожности, Кремль был заперт; туда пропускали только известных лиц. В Кремль вызван был на ночь сильный отряд стрельцов в 100 человек. Другому отряду, в 300 человек, велено было стоять наготове на Лубянке. Среди стрельцов различно объяснялась причина их вызова: одни говорили, что они вызваны для того, чтобы ранним утром сопровождать царевну в Донской монастырь; другие — что им придется «постращать в Преображенском», третьи — что, наоборот, оборонять Кремль от ожидаемого нападения потешных конюхов, которые придут из Преображенского. Носились самые противоречивые слухи. Среди стрельцов самого преданного, казалось бы, Софье Стремянного полка образовалась группа из семи человек, преданных Петру, во главе с пятисотенным Ларионом Елизарьевым, которые с тревогой следили за приготовлениями этой ночи и видели в этих приготовлениях замысел напасть на Преображенское. Ожидание достигло того напряженного состояния, при котором малейший шорох может показаться раскатами грома. Вдруг ночью в Кремль въехал прискакавший зачем-то из Преображенского спальник Петра Плещеев со своим человеком и двумя потешными. Его почему-то пропустили через Никольские ворота, но затем стащили с лошади, задержали вместе с его спутниками и повели на допрос к Шакловитому. Вызванная этим происшествием тревога показалась группе преданных Петру стрельцов критическим моментом. Двое из них, Мельнов и Ладогин, помчались в Преображенское, чтобы известить Петра о грозящей опасности. Царя разбудили. В одной сорочке, босой, он вскочил на коня (одежда была ему принесена в соседнюю рощу), а затем помчался к Троице, куда и прискакал утром 8 августа. Измученный этой скачкой, он, войдя в келью, бросился на постель и в слезах рассказал прибежавшему архимандриту Викентию о грозившей опасности. В тот же день приехала в монастырь царица Наталья Кирилловна, пришли потешные и стрельцы стоявшего в Преображенском Сухарева полка.

Между тем в Кремлевском дворце долго ничего не знали о происшедшем в Преображенском. Ночь с 7 на 8 августа после ареста Плещеева прошла спокойно. За два часа до света царевна Софья в сопровождении Шакловитого и ночевавшего в Кремле стрелецкого отряда пошла на богомолье, но не в Донской монастырь, а в Казанский собор. Вернувшись из собора, она приказала распустить стрельцов по их слободам. Тогда только получено было известие о бегстве Петра к Троице. В Москве были поражены этим событием, но во дворце сделали вид, что не придают этому значения. «Вольно ему, взбесяся, бегать», — тоном равнодушного человека заметил Шакловитый в ответ на донесение о событии. Однако нетрудно себе представить, что царевна переживала нелегкие минуты. Она не могла не чувствовать, что почва уходит из-под ее ног. Война, скрываемая до сих пор, теперь была объявлена открыто. Петр открыто занял положение обороняющегося человека, спасающегося от злого умысла — это могло привлечь к нему сочувствие общества. Притом он укрылся под сенью монастыря преподобного Сергия, за теми самыми стенами, за которыми нашла себе защиту и Софья осенью 1682 г.

Проследим далее перипетии борьбы между братом и сестрой, продолжавшейся месяц. Всеми делами у Троицы руководил князь Б. А. Голицын, нанося оттуда царевне удар за ударом. 9 августа от имени Петра был отправлен запрос старшему государю и царевне о причинах необычного скопления стрельцов в Кремле в ночь с 7 на 8 августа. Софья принуждена была в ответ оправдываться, ссылаясь на свое намерение идти в Донской монастырь, и, таким образом, она была поставлена в положение обвиняемой. 10 августа царь потребовал к себе полковника Стремянного стрелецкого полка Ивана Цыклера и с ним 50 человек стрельцов этого же полка. Есть известие (дневник Гордона), что Цыклер сам тайно просил Петра вызвать его в монастырь, обещая ему многое раскрыть. Цыклер со времени майского мятежа 1682 г. был одним из преданнейших Софье людей. Царевна могла скорее опасаться за его участь, чем подозревать с его стороны измену, и отпустила его. Вслед за ним 13 августа был отправлен к Троице боярин Иван Борисович Троекуров с поручением уговорить Петра вернуться в Москву; поездка его была безрезультатна. 14 августа были посланы от Троицы указы к 18 стрелецким полковникам, кроме Цыклера и Сухарева, находившихся уже в монастыре, с приказанием явиться к 18 августа самим и привести с собой от каждого полка пятисотенного, сотенных, пятидесятников, десятников да по 10 человек рядовых. Такие же грамоты были разосланы, кроме полковников, и в самые полки с обращением к стрелецким урядникам и к самим стрельцам. Два солдатских полка — Захаров и Гордонов — получили подобные же предписания. Указы о том же были посланы к князьям Василию Васильевичу и его сыну Алексею Васильевичу Голицыным, как стоявшим во главе Ино-земского приказа, управлявшего солдатскими полками, и к Шакловитому, как начальнику Стрелецкого приказа. Грамоты эти были получены в Москве 16 августа. С исполнением требования Петра Софья осталась бы совсем без вооруженной силы.

Она приказала пригласить полковников во дворец и объявила им, чтобы к Троице не ходили и в распрю ее с братом не вмешивались, пригрозив головой за ослушание. Полковники повиновались царевне. Не исполнили предписания Петра и командиры иноземных полков. Гордону запретил двигаться к Троице князь В. В. Голицын. Чтобы удержать стрельцов, Шакловитый пустил слух, что грамоты присланы от Троицы вымыслом князя Б. А. Голицына без ведома Петра. Гордон был из тех, кто верил этому слуху. Вероятно, для того чтобы смягчить и объяснить этот отказ, Софья уговорила царя Ивана послать к Троице его любимого дядьку боярина князя Петра Ивановича Прозоровского и вместе с ним отправила духовника Петра протопопа Меркурия. Миссия Прозоровского и духовника не имела успеха, Прозоровский вернулся ни с чем. Вслед за царским духовником отправился к Троице сам патриарх (между 19–22 августа); но царевна напрасно рассчитывала на его посредничество. Иоаким явно держал сторону Петра и, поехав к Троице, там и остался. «Послала я патриарха, — с досадой говорила Софья стрельцам, — для того, чтобы с братом сойтись; а он заехал в поход, да там и живет, а к Москве не едет». Между тем 27 августа в Москве в стрелецких полках были получены вторичные грамоты с прежним предписанием явиться к Троице всем урядникам (начальным людям) и по 10 человек рядовых от каждого полка. Получены были подобные же грамоты в сотнях и слободах московского посада. Предписывалось явиться в лавру старосте каждой слободы и по 10 человек выборных тяглецов от каждой сотни или слободы. За ослушание царь грозил смертной казнью. На этот раз стрельцы и московское население поняли, что грамоты являлись не вымыслом князя Б. А. Голицына, а подлинным выражением царской воли. В монастырь отправились 5 полковников, более 500 урядников и множество рядовых. Пошли также призванные тяглецы из сотен и слобод. Когда стрельцы явились к Троице, они были впущены в монастырь. Петр с матерью и патриархом вышел к ним на крыльцо царских чертогов (с начала XIX в. это здание было занято Московской духовной академией. В настоящее время в нем помещается высшее Педагогическое училище). Дьяк по приказанию государя прочел выписку, составленную из показаний ранее явившихся к Троице стрельцов об умыслах Шакловитого. Все урядники и рядовые, гласит официальный отчет об этой сцене, «возопили слезным воплем, что они Федкина злого умысла не знают и не ведают, великим государям служат и работают, как служили и работали и прежним государям; воров и изменников ловить рады и во всем волю государскую исполнять готовы»[108].

Испытав напрасно все средства уладить столкновение с братом, Софья прибегла к последнему и крайнему: сама решила ехать к Троице объясниться. 29 августа, как свидетельствует разрядная записка, за 2 часа до вечера царевна вышла в Успенский собор и слушала там молебное пение. После молебствия в Успенском соборе она посетила Архангельский собор, затем помолилась еще в Вознесенском и Чудовом монастырях, на Троицком подворье и в церкви Вознесения Господня, что на Никитской улице. Взяв из этой церкви икону Казанской Божией Матери, царевна побывала в Казанском соборе, откуда отправилась к Троице. Царевну сопровождали бояре: князь Я. Н. Одоевский, оберегатель князь В. В. Голицын, князь В. Д. Долгорукий, князь М. Я. Черкасский, А. С. Шеин и др.[109] На другой день ее встретил на дороге спальник Петра князь Гагин с требованием вернуться обратно. Софья продолжала путь, несмотря на вторичное такое же требование, переданное ей другим спальником, Бутурлиным. Наконец, в Воздвиженском, в 10 верстах от Троицы, царевну встретил боярин князь И. Б. Троекуров с угрозой, что если поедет, то будет поступлено с нею «нечестно». Царевна принуждена была вернуться в Москву, куда прибыла 31 августа. Свою досаду она сорвала по обыкновению в словах к стрельцам: «Чуть меня не застрелили. В Воздвиженском прискакали на меня многие люди с самопалами и луками. Я насилу ушла и поспела к Москве в 5 часов». В тот же день, 31 августа, приехал от Троицы в Москву стрелецкий полковник Нечаев со стрельцами, посланный Петром захватить и привезти к Троице Шакловитого, с трудом пробравшийся к Москве проселками, так как большая троицкая дорога была занята большим отрядом верного пока Софье стрелецкого полковника Айгустова. Явившись в Кремль, Нечаев у Красного крыльца передал грамоту об аресте Шакловитого дьяку Стрелецкого приказа, который понес ее «в верх». Сопровождавшие Нечаева стрельцы разгласили о цели его приезда по своим полкам. Софья приказала Нечаеву с его стрельцами явиться 1 сентября. Стрельцов поставили у Красного крыльца, а Нечаева повели «в верх». Встретив Нечаева вопросом, как смел он взять на себя подобное поручение, Софья вспылила и в гневе приказала отрубить ему голову. «К счастию, — замечает Гордон, — не было под рукою палача». На площади перед Красным крыльцом стояло много стрельцов и большая толпа народу в ожидании обычного в этот день «действа Нового лета». Действо в этом году совершалось не на открытом воздухе, а в Успенском соборе. Царского выхода к действу не было; не присутствовали на нем и бояре. Выйдя на Красное крыльцо и сойдя вниз до последней ступени, Софья обратилась к стрельцам и народу с жалобами и убеждала не верить присланным от Троицы грамотам. «Те де письма, — говорила она, — от воров составлены. За что выдавать людей верных и добрых (Шакловитого)… Довелось тех изветчиков (стрельцов, дававших показания у Троицы) прислать к Москве и здесь ими разыскивать»[110].

Предполагая, что Нечаеву не удалось исполнить поручения, Петр 2 сентября отправил к нему на помощь еще двух стрелецких полковников, Спиридонова и Сергеева, с приказом явиться, минуя Софью, непосредственно к царю Ивану и добиться выдачи Шакловитого с его сообщниками. 3 сентября к царю Ивану по тому же делу послан окольничий И. А. Матюшкин, который должен был представить ему доказательства виновности Шакловитого и его сообщников. Царь Иван, как доносил к Троице полковник Сергеев, ответил, что он прикажет выдать Шакловитого, если за ним приедет боярин Петр Иванович Прозоровский.

4 сентября Софья лишилась еще одной опоры: ушли к Петру служилые иноземцы с генералом Гордоном во главе. 5 сентября они были представлены Петру, который пожаловал их «к руке», спрашивал о здоровье и из собственных рук поднес по чарке вина. Наконец, 6 сентября рухнула и последняя надежда царевны. Стрельцы разных полков пришли в Кремль и обратились к ней с решительным требованием выдать Шакловитого. Царевна крикнула было на них; но в толпе раздался ропот, послышались угрозы набатом. Угадывая признаки бунта, Софья принуждена была уступить и выдала своего любимца князю П. И. Прозоровскому, который под караулом повез его к Троице, куда и доставил его 7 сентября. Еще ранее, в первых числах сентября, стрельцы переловили в Москве и отправили к Троице его приспешников. Выдачей Шакловитого царевне был нанесен окончательный удар.

Вслед за Шакловитым, поняв, на чьей стороне оказывается успех, добровольно явился в лавру с повинной и князь В. В. Голицын с сыном, не игравший в августовские дни 1689 г. никакой активной роли. Шакловитый в тот же день был подвергнут допросу с пыткой, а 12 сентября казнен с двумя наиболее ответственными стрельцами, Петровым и Чермным. Голицыным была сказана ссылка в Каргополь[111], но затем местом их ссылки был избран более отдаленный город — Яренск, откуда в 1691 г. они были переведены в еще более далекий Пустозерск. Софья была устранена от правления.

Сохранилось письмо от имени Петра к царю Ивану Алексеевичу без даты, но написанное, очевидно, между 8 и 12 сентября, после допроса Шакловитого, но до его казни и до назначения новых начальников приказов, начавшегося 12 сентября. «Братец государь царь Иоанн Алексеевичь, — читаем в этом письме, — с невестушкою, а с своею супругою, и с рождением своим в милости Божией здравствуйте. Извесно тебе, государю, чиню, купно же и соизволения твоего прошу о сем, что милос-тию Божиею вручен нам двум особам скипетр правления прародительного нашего Росийского царствия, якоже о сем свидетелствует матери нашие восточные церкви соборное действо 190 году (т. е. коронация 1682 г.), так же и братием нашим, акресным государем, о государствовании нашем извесно, а о третьей особе, чтоб с нами быть в равенственном правлении, отнюдь не воспоминалось. А как сестра наша царевна София Алексеевна государством нашим учела владеть своею волею, и в том владении что явилось особам нашим противное и народу тягость и наше терпение, о том тебе, государю, извесно. А ныне злодеи нашы Фетка Шакловитой с товарыщы, не удоволяся милостию нашею, преступя обещания свое, умышлял с ыными ворами о убивстве над нашим и матери нашей здоровием, и в том по розыску и с пытки винились. А теперь, государь братец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей ц. С. А. (так!), с нашими двемя мужескими особами в титлах и в росправе дел быти не изволяем; на то б и твоя б, государя моего брата, воля склонилося, потому что учела она в дела вступать и в титлах писаться собою без нашего изволения, к томy же еще и царским венцом для конечной нашей обиды хотела венчатца. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас. Тебе же, государю братцу, объявляю и прошу: поволь, государь, мне отеческим своим изволением для лутшие ползы нашей и для народного успокоения, не обсылаясь к тебе, государю, учинить, по приказом правдивых судей, а не приличных переменить, чтоб тем государство наше успокоить и обрадовать вскоре. А как, государь братец, случимся вместе, и тогда поставим все на мере. А я тебя, государя брата, яко отца, почитать готов. А о ином к тебе, государю, приказано словесно донести верному нашему боарину князю Петру Ивановичю Прозоровскому и против сего моего писания и словесного приказу учинить мне отповедь. Писавый в печалех брат ваш царь Петр здравия вашего желаю и челом бью»[112]. Указ об именовании во всех официальных бумагах по-прежнему только двух государей был издан уже 7 сентября[113]. В конце сентября царевна Софья была заключена в Новодевичий монастырь.

VII. Правительство в 1689–1699 гг

Свергнув Софью, партия царицы Натальи Кирилловны и Петра вновь очутилась у власти. Сама царица Наталья, по выражению автора «Гистории о царе Петре Алексеевиче», знаменитого дипломата петровского времени князя Б. И. Куракина, была «править не капабель» (capable), потому что, «будучи принцесса доброго темпераменту, добродетельного, токмо не была ни прилежная и не искусная в делах и ума легкого»[114]. С 12 сентября 1689 г. началось назначение новых, преданных Петру, начальников приказов на место приверженцев Софьи[115]. Во главе правительства, заняв место начальника Посольского приказа, однако без титула «сберегателя», стал старший из братьев царицы, боярин Лев Кириллович Нарышкин. Это был еще очень молодой человек, всего 25 лет от роду (р. 1664), сотоварищ в чине комнатного стольника первых детских игр Петра, а затем член «компании», окружавшей царя в юные годы. В 1688 г., в 24-летнем возрасте, он уже был боярином. Видимо, Лев Кириллович отличался большим запасом энергии и горячим темпераментом. Его именно, несмотря на его молодость, вместе с князем Б. А. Голицыным царевна Софья обвиняла в замыслах против нее как руководителей нарышкинской партии, говоря перед стрельцами: «Уж житья нам не стало от Бориса Голицына да от Льва Нарышкина. Царя Петра они с ума споили, брата Ивана ставят ни во что; комнату его дровами закидали; меня называют девкою, как будто я не дочь царя Алексея Михайловича». Именно боярином Л. К. Нарышкиным нарядился один из доверенных царевны, подьячий Шошин, который в июле 1688 г. ночью ездил по Мясницкой и Покровке в сопровождении переряженных стрельцов и бил караульных, причем спутники его кричали: «Лев Кириллович! за что его бить до смерти, душа христианская». Это делалось для того, чтобы возбудить в московском населении ненависть к Нарышкину, но все же значит, Лев Кириллович считался способным предпринимать такие ночные наезды. Особенными дарованиями Нарышкин не отличался. «Помянутого Нарышкина, — замечает о нем тот же автор „Гистории“ Куракин, — кратко характер можно описать, а именно, что был человек гораздо посреднего ума и невоздержный к питью, также человек гордый и, хотя не злодей, токмо не склончивый и добро многим делал без резону, но по бизарии своего гумору»[116]. Делая, по выражению Куракина, добро многим, Нарышкин не забывал, однако, и о себе и, по-видимому, умел хорошо устроить свои собственные дела. В своих руках он сосредоточил огромные подмосковные владения по берегам реки Москвы, простиравшиеся от Дорогомиловской слободы до села Архангельского, и в том числе вотчины Фили, Кунцево, которое он выменял у патриарха, Троицкое-Лыково и др. Ему были также пожалованы основанные иноземцем Mapселисом железные тульские заводы, и он сделался единственным поставщиком-монополистом железа в казну. В 1692 г. вышел царский указ: «…для всяких казенных надобностей железо покупать на тульских железных заводах… а окроме тех заводов железа из всех приказов ни на какие расходы нигде ни у кого не покупать»[117]. По молодости лет и по ограниченности способностей Лев Кириллович только номинально стоял во главе управления внешними делами. Всеми делами Посольского приказа продолжал заправлять сидевший в приказе и при В. В. Голицыне опытный делец, думный дьяк Емельян Игнатьевич Украинцев.

Разрядный приказ, а вскоре затем и Конюшенный по устранении оттуда окольничего Алексея Прокофьевича Соковнина, будущего сообщника Цыклера[118], были поручены боярину Тихону Никитичу Стрешневу. Стрешнев в то время был человек зрелых лет (р. 1649). Мы встречаем его в чине стольника уже в 1669 г. В 1679 г. в чине думного дворянина он был назначен вторым воспитателем к царевичу Петру при боярине Родионе Матвеевиче Стрешневе, занимавшем место первого воспитателя. Петр был очень привязан к своему дядьке, как это видно из последующей переписки между ними. «О характере его описать можем только, — читаем о Т. Н. Стрешневе у Куракина, — что человек лукавый и злого нраву, а ума гораздо среднего, токмо дошел до сего градусу таким образом, понеже был в поддядьках у царя Петра Алексеевича с молодых его лет и признался к его нраву и таким образом был интриган дворовой». Вместе с разрядными делами он соединял в своих руках, по свидетельству того же современника, управление большей части внутренних дел: «…был в правлении в Разряде и внутри правления государственного большую часть он дела делал»[119].

Желанием оказать внимание царю Ивану Алексеевичу надо объяснить назначение его воспитателя князя Петра Ивановича Прозоровского начальником приказа Большой казны и Большого прихода. Князь П. И. Прозоровский, сын князя И. С. Прозоровского, убитого в Астрахани во время разинского бунта, проходил исключительно придворную службу, бывал в рындах, был приставом у вселенских патриархов во время их пребывания в Москве в 1666–1668 гг., наконец, был назначен дядькой царевича Ивана Алексеевича. В августе 1689 г. царевна Софья посылала его к Троице уговаривать Петра от имени Ивана Алексеевича вернуться в Москву, но безрезультатно. В известном письме Петра к царю Ивану от Троицы об устранении царевны Софьи от правления Петр называет князя П. И. Прозоровского «верным боярином». Стрелецкий приказ, один из самых важных за последнее время, наследие Шакловитого, получил боярин князь Иван Борисович Троекуров. Князь И. Б. Троекуров, сын боярина Б. И. Троекурова, значится в стольниках уже в 1653 г., в 1658 г. он «чашничает» во дворце на парадном обеде по случаю прибытия в Москву грузинского царя Теймураза. Нося звание «стольника и ближнего человека», он был, по-видимому, одним из близких людей царя Алексея Михайловича в последние годы царствования. Мы видим его постоянно при особе государя: он поддерживает царя под руку на торжественных выходах, в Троицын день при выходе царя в кремлевские соборы несет перед ним «веник» (букет?), при переезде царя в загородные дворцы Воробьево и Преображенское посылается предварительно «досматривать государевых хором», при разлуке царя с царицей посылается к царице «с здоровьем», т. е. с известием о здоровье государя и для получения сведений о здоровье государыни. Он немало послужил и по администрации. В последние пять лет царствования Алексея Михайловича он стоял во главе Иноземского и Рейтарского приказов, а в 1674 г. ему, кроме того, поручался и Монастырский приказ[120]. По смерти царя Алексея мы видим князя И. Б. Троекурова в чине боярина воеводой в Киеве (1677 г.). Вернувшись с воеводства, он управлял Московским Судным приказом, а в 1680–1681 гг. вновь посылался на воеводство в Смоленск. До смоленского воеводства и после него князь Иван Борисович постоянно при дворе и получает разные почетные поручения: сопровождает в выездах царя Федора, а после него одинаково и царя Ивана и царя Петра, видимо, обоим им одинаково преданный; или же во время царских походов оставляется с другими боярами «на Москве», т. е. входит в состав боярской комиссии, которой поручается столица на время отсутствия государей; назначается, заменяя особу государей, присутствовать в соборе «у действа Страшного суда», идти за иконами в крестных ходах, обедать у патриарха 15 августа, в день престольного праздника Московской патриархии. Перед назначением в Стрелецкий приказ он управлял некоторое время Поместным приказом (1688 г.)[121]. Во время столкновения Петра с Софьей в августе 1689 г. он играл очень видную роль. Как лицо, пользующееся расположением Петра, он был послан царевной к Троице, как и Прозоровский, уговаривать Петра вернуться в Москву, но тщетно. Он остался у Троицы. Когда Софья 29 августа отправилась сама в Троицкий монастырь, Троекуров был выслан Петром к ней навстречу в село Воздвиженское с приказанием объявить ей, что «с нею поступлено будет нечестно», если она будет продолжать свой путь. Как человек, преданный также и царю Ивану и приятный ему, князь Иван Борисович в сентябре 1689 г. был послан Петром к брату с просьбой удалить Софью из дворца в Новодевичий монастырь.

Приказ Большого дворца был отдан дяде молодой царицы — жены Петра — Петру Меньшому Абрамовичу Лопухину, ранее, в 1678 г., в чине стольника сидевшему в Иноземском и Рейтарском приказах, в 1681 г. — с боярином Иваном Михайловичем Милославским в приказах Большой казны и Большого прихода. В 1683 г. Лопухин был начальником Каменного приказа, а перед самым столкновением Петра с Софьей 31 июля 1689 г. в чине окольничего был назначен заведовать Ямским приказом. Поместный приказ достался Петру Меньшому Васильевичу Шереметеву, ранее бывшему, между прочим, казанским воеводой (1682 г.). Ямской приказ был поручен окольничему Кондратию Фомичу Нарышкину[122]. Начальником Московского Судного приказа был сделан стольник князь Яков Федорович Долгоруков; приказ Казенного двора получил один из ближайших друзей детства Петра, будущий канцлер, постельничий Гавриил Головкин[123]. В трех приказах удержались лица, управлявшие ими и при Софье: в Сибирском — князь Иван Борисович Репнин, в Аптекарском — боярин князь Яков Никитич Одоевский и, наконец, в Казанском дворце — кравчий князь Борис Алексеевич Голицын, правивший этим приказом с 1683 г.[124] Князя Б. А. Голицына, главного руководителя Петра в столкновении с царевной Софьей, Куракин считает единственным выдающимся умом в составе нового правительства: «Был человек ума великого, а особливо остроты, но к делам неприлежной, понеже любил забавы, а особливо склонен был к питию»[125]. Голицын, так же как и его двоюродный брат князь Василий Васильевич, отличался большой склонностью к иноземцам, был первый, который, по свидетельству того же Куракина, «начал с офицерами и купцами иноземными обходиться». В 1688 г. он особенно близко пoзнакомился с двумя иностранными офицерами: Гордоном и Лефортом. 25 июля этого же года Гордон был приглашен к Голицыну обедать, а 15 сентября Голицын был на обеде у Лефорта и от него заехал к Гордону. Он, несомненно, содействовал в 1689 г. сближению Петра с этими офицерами[126].

Начальники приказов составляли в 1690-х гг. как бы объединенный кабинет, в котором до смерти царицы Натальи (1694 г.) Л. К. Нарышкин был председателем. Иностранцы прямо и называют его «первым министром», а Куракин рассказывает, что все остальные министры должны были докладывать ему по своим ведомствам: «Также к нему все министры принадлежали и о всех делах доносили, кроме князя Бориса Алексеевича Голицына и Тихона Стрешнева». Перед этими наиболее влиятельными членами кабинета, по словам Куракина, остальные бояре, даже знатнейших фамилий, были «без всякого повоира (pouvoir) в консилии или в палате, токмо были спектакулями (зрителями)»[127]. Правление кабинета продолжалось около 10 лет (1689–1699 гг.) и не ознаменовалось решительно ничем выдающимся во внутренних делах.

VIII. Петр в 1690 г

Личное участие Петра в борьбе с сестрой не следует преувеличивать. Он в этой борьбе был все же гораздо более символом, чем активно действующим лицом с собственной инициативой.

Правда, в иные моменты он гневно выступает сам, но выступает, возбужденный разговорами окружающих. Его именем действовала и распоряжалась партия с князем Б. А. Голицыным во главе. Его личные, наиболее захватывающие его интересы далеко не замыкались в сфере этой борьбы и не поглощались ею.

В самый напряженный период столкновения с Софьей, в августовские дни 1689 г., внимание Петра устремляется на те же самые предметы и дела, на которые оно направлялось и раньше. Будучи у Троицы, он живо следит за производившимися тогда в Преображенском потешными постройками, и в особенности за постройкой потешного корабля, и 20 августа приказывает «кормить и поить состоящего у того корабельного дела иноземца против иных его братьи иноземцев»[128]. Едва только расправившись с Шакловитым и его сообщниками, Петр от Троицы вместе с матерью и женой 15 сентября выехал в находящуюся неподалеку Александрову слободу, куда прибыл 16-го и где провел целую неделю, поглощенный военными экзерцициями, происходившими под руководством сопровождавшего двор генерала Гордона. Свет на пребывание царя в Александровой слободе и на занятия его там бросает нам дневник Гордона. 17 сентября Гордон был вызван к царю, показывал ему учение солдат и имел с ним, как он отмечает в своем дневнике, продолжительную беседу. 18-го Гордон производил перед государем конное учение и боевую стрельбу; 19-го двор из Александровой слободы выезжал в находящуюся в 10 верстах от слободы Лукьянову пустынь, возле которой также происходило конное учение, и в тот же день опять вернулся в слободу. Во время этих кавалерийских упражнений Гордон свалился с лошади и повредил себе руку. Царь подошел к нему, принял в нем участие и казался очень обеспокоен этим происшествием. Несмотря на полученный ушиб, Гордон 20 и 21 сентября вновь руководит разного рода военными упражнениями в поле, причем 21-го эти упражнения продолжались до позднего вечера. 22 сентября Петр выехал из слободы и, переночевав в деревне Слятино, 23-го прибыл к Троице. «Марсовы и Нептуновы потехи», как Петр называл военные и морские упражнения, всецело владеют его вниманием. Государственными делами он совсем не интересуется и при жизни матери в правление совершенно не вмешивается.

6 октября 1689 г., после того как удалось настоять на переселении бывшей правительницы в Новодевичий монастырь, двор Петра тронулся в Москву. С переездом в столицу опять пошел своим чинным, размеренным ходом годовой круг царского обихода, движение которого было нарушено драматическими августовскими и сентябрьскими событиями. Можно заметить даже, что в 1690 и 1691 гг. Петр, очевидно под воздействием настояний матери, соблюдает, по крайней мере по внешности, все требования кремлевского ритуала строже, чем в предыдущее время, хотя, конечно, и не с той точностью, как царь Иван Алексеевич. Понемногу, однако, в этот царский обиход XVII в. вкрадываются новые, вносимые живой личностью младшего царя черты. Бросаются также в глаза за 1690-е гг. особенно дружные и тесные отношения между братьями-царями, держащимися постоянно вместе под высшим руководством царицы Натальи Кирилловны.

По возвращении от Троицы Петр октябрь и первые три недели ноября 1689 г. проводит в столице с кратковременными однодневными выездами 15 и 24 октября в Преображенское, а 31 октября и 6 ноября в Коломенское. 21 ноября оба царя выезжали на богомолье в Саввин-Сторожевский монастырь, откуда вернулись 27 ноября и проследовали в Преображенское, где и оставались до 7 декабря. С этого числа и по 27 апреля Петр все время находился в Москве. 20 декабря в навечерие праздника Петра митрополита оба государя были по обычаю у вечерни и молебного пения в Успенском соборе, а в самый день празднования там же у обедни. 24 декабря, в рождественский сочельник, государи, отслушав литургию в своих дворцовых церквах на верху — царь Иван Алексеевич в церкви Живоносного Христова Воскресения, а царь Петр в церкви Апостолов Петра и Павла — выходили после литургии на действо многолетия, совершаемое патриархом. После этого действа приносились там же, в соборе, взаимные поздравления с наступающим праздником: патриарх и власти поздравляли государей, а государи поздравляли патриарха и властей. Затем приносили поздравление государям бояре и служилые чины, причем поздравительную речь говорил князь Я. Н. Одоевский, государи отвечали боярам и служилым людям милостивым словом. Церемония закончилась взаимными поздравлениями находившихся в соборе духовных и светских чинов. В самый день Рождества государи слушали литургию в тех же своих дворцовых церквах, а после литургии в пятом часу дня, по нашему счету во втором часу пополудни, принимали у себя в Передней патриарха с Освященным собором, являвшихся «славить Христа».

5 января 1690 г. крещенский сочельник справлялся так же, как и рождественский, с тем же выходом государей в Успенский собор к действу многолетия и с теми же поздравлениями. 6 января, в Крещение, Петр участвовал в торжестве, на котором в прежние годы его присутствие не отмечалось, — в шествии на Иордань к освящению воды. После обедни, отслушанной в своих дворцовых церквах, в четвертом часу дня, т. е. в двенадцатом по нашему счету, государи возложили на себя в Мастерской палате царские одежды: порфиры, диадимы и Мономаховы шапки, — и шествовали с верху в сопровождении думных и ближних людей, высшего дворянства, дьяков и гостей в Успенский собор Постельным крыльцом и через Красную лестницу. Войдя в собор, государи прикладывались к иконам и мощам при пении патриаршими певчими многолетия. В собор за государями входили лишь думные и ближние люди, а стольники, стряпчие, дворяне, дьяки и гости, не входя в собор, становились по обе стороны рундука (помоста), устроенного от Успенского собора к Архангельскому. По окончании многолетия, преподав государям благословение, патриарх с Освященным собором, начав пение молебствия, двинулись за крестами и иконами через западные двери собора крестным ходом на Иордань. Государи, выйдя из храма, ожидали в южных дверях, ведущих на Соборную площадь. Поравнявшись с государями, патриарх осенял их животворящим крестом, а власти им кланялись, и с этого момента государи вступили в процессию, процессию открывали стрельцы в числе 600 в цветном лучшем платье с нарядными протазанами и копьями. За духовенством и иконами, предшествуя государям, шли служилые московские чины, начиная с младших по трое в ряд в бархатных кафтанах, за ними двигались московские же чины, ближние и думные люди в золотных кафтанах. Государей сопровождала свита из бояр и думных дворян, а за свитой шел «окольничей» князь И. С. Хотетовский «для оберегания их государского шествия от утеснения нижних чинов людей» — это и была, кажется, первоначальная, древнейшая обязанность окольничего. За окольничим выступали «гости в золотных же кафтанах, да приказные и иных чинов люди множество». Процессию замыкали дьяки Конюшенного приказа, за которыми везены были «государские большие нарядные сани», сопровождаемые столповыми приказчиками, стремянными конюхами и иными конюшенного чина людьми. По обеим сторонам крестного хода двигались стрельцы в цветных кафтанах с золочеными пищалями, выдававшимися им на этот случай из Оружейной палаты. Не участвовавшие в процессии солдатские и стрелецкие полки были выстроены на Соборной площадке и на площади перед Чудовым монастырем, а также на Москве-реке около Иордани до Москворецких и Всесвятских ворот и по противоположному берегу реки в Садовниках «с знамены и барабаны и со всем ратным строем в цветном платье». Когда государи, достигнув Иордани, стали на приготовленном для них месте, патриарх роздал государям и присутствующим зажженные свечи и начал действо освящения воды. Во время погружения креста в воду подполковники, капитаны и знаменщики солдатских и стрелецких полков принесли знамена к надолбам, которые построены были около Иордани. Освятив воду, патриарх кропил ею государей и принес им поздравление. Следовали затем взаимные поздравления с речью боярина князя Алексея Андреевича Голицына подобно тому, как это происходило в Успенском соборе. Были окроплены принесенные знамена полков, и процессия двинулась обратно в том же порядке в Успенский собор. Государи из собора отбыли к себе на верх. У Тайницкой башни «для смотрения того их, государского, выходу» были отведены места комиссару датского короля Андрею Бутенанту фон Розенбушу с королевскими дворянами и иных окрестных государств иноземцами, а также бывшей в Москве депутации от донских казаков — атаману Фролу Миняеву со товарищи. Хоругви и иконы, блестящие ризы духовенства, раззолоченная толпа бояр и придворных, разноцветное стрелецкое войско, пестрая толпа народа, звон кремлевских колоколов — все это должно было произвести внушительное впечатление на иностранцев и на донских казаков[129].

8 января в навечерие празднования митрополиту Филиппу оба государя были в Успенском соборе у вечерни и молебна. 9-го, в самый день его памяти, в Успенском соборе за литургией был один царь Иван Алексеевич. 11 января был при дворе Гордон и видел Петра, занятого, по его свидетельству, приготовлением фейерверка — занятие, к которому царь сильно пристрастился. 12 января, в день Татьяны — именины царевны Татьяны Михайловны, — государи слушали обедню в своих дворцовых церквах, после обедни выходили в Переднюю палату и жаловали думных и ближних людей кубками фряжских вин, а стольников, стряпчих, дьяков и гостей — водкой. 19 января, как записывает в своем дневнике Гордон, он около 11 часов утра прибыл во дворец и оттуда сопровождал Петра в подмосковное имение боярина Петра Васильевича Шереметева. Там, говорит тот же свидетель, они были угощены превосходнейшим обедом, после которого отправились в одну из царских летних резиденций, сожгли несколько фейерверков, возвратились опять к Шереметеву, где опять были великолепно угощены, и затем уже отбыли в Москву. Гордон пишет далее в дневнике под 20 января, что от «дебоша» предыдущей ночи принужден был лежать в постели весь день до вечера. Визит в подмосковную Шереметева, очевидно, сопровождался оргией, в которой, конечно, не последнее участие принимал и семнадцатилетний царь. 26 января, на память Ксенофонта и Марии, в день именин царевны Марии Алексеевны, имела место обычная церемония пожалования кубками фряжских вин и водки. 31 января служилась в Архангельском соборе панихида по царю Алексею Михайловичу (ум. 29 января); на ней присутствовали оба государя[130].

12 февраля, на память Алексея митрополита, оба государя были за обедней в Чудовом монастыре. 14 февраля на панихиде по царевичу Алексею Алексеевичу (ум. 1670) присутствовал только старший царь. В ночь на 19 февраля, в шестом часу ночи, по нашему счету 18 февраля, в двенадцатом часу ночи, в семье Петра произошло важное событие: родился царевич Алексей Петрович. Утром 19 февраля, в одиннадцатом часу утра, оба государя имели торжественный выход по этому случаю в Успенский собор к молебствию, которое совершалось патриархом. По окончании молебствия патриарх с духовенством, думные чины и ближние люди приносили государям поздравление. Приняв благословение патриарха, государи при звоне всех колоколов Ивана Великого из Успенского собора прошли в Архангельский и Благовещенский соборы, а затем вернулись во дворец, где слушали литургию в своих дворцовых церквах. После литургии Петр в Передней палате угощал думных и ближних людей кубками фряжских питей, а московское дворянство, стрелецких полковников, дьяков и гостей — водкой. Гордон был среди поздравлявших на приеме и занес в дневник, что получил из рук Петра кубок водки. По случаю рождения царевича были объявлены пожалования: возведены в бояре дядя Петра по матери ближний стольник Мартемьян Кириллович Нарышкин и дядя царицы Евдокии Федоровны окольничий Петр Меньшой Абрамович Лопухин, управлявший Приказом Большого дворца. Царь Петр в этот день, как показывает официальный документ, разрядная записка, в точности исполнил установленный придворный ритуал. Но другой документ, бросающий более света на интимную сторону жизни Петра, дневник Гордона, позволяет заключить, что рождение сына было для семнадцатилетнего Петра событием безразличным, совсем его не захватившим. Вечером того же дня, 19 февраля, Гордон был вытребован во дворец и пробыл с царем всю ночь, а на другой день, 20 февраля, Петр в сопровождении Гордона уехал из Москвы на обед к Л. К. Нарышкину в его подмосковную вотчину Фили, которую Нарышкин стал обстраивать, сооружая там существующую доныне каменную церковь и боярский двор. Там царь оставался весь день и вернулся в Москву утром 21 февраля[131].

22 февраля в Кремль приходили с поздравлением государям шесть стрелецких полков. Войска эти входили «на дворец», т. е. на дворцовую площадку, около церкви Спаса на Бору, по очереди по два полка и выстраивались на этой площадке. Петр смотрел на выстроившихся стрельцов с Каменного крыльца, что у лестницы, ведущей с Постельного крыльца на площадку к церкви Спаса. Входя на площадку, полки «поздравляли», по-нашему, салютовали государю. «А о поздравлении речь говорили первых полков полковники, которые стояли против государского места». Петр поручил начальнику Стрелецкого приказа князю И. Б. Троекурову сказать полкам его похвалу. «И они, полковники, — продолжает разрядная записка, — и полуполковники, и капитаны, и стрельцы им, великим государем, на их государской премногой и превысокой милости били челом до земли с великою радостью». В заключение произведена была стрельба из мушкетов. Эта военная церемония — смотр полкам, закончившийся стрельбой, — была в обиходе московского двора нововведением, появление которого надо, разумеется, приписывать вкусам младшего государя. 23 февраля, в воскресенье мясопустное, совершено было над царевичем таинство Крещения в Чудовом монастыре. Крещение совершал патриарх, восприемницей была царевна Татьяна Михайловна. Затем в той же церкви Чудова монастыря Петр с царицей Натальей Кирилловной слушали литургию. После литургии состоялся обычный прием поздравителей в Передней с пожалованием кубками фряжских питей и водкой. В тот же день, в девятом часу дня, по-нашему в четвертом часу пополудни, приходили с поздравлением два солдатских и остальные шесть стрелецких полков с той же церемонией, как и накануне, 22 февраля. Командиры и офицеры приходивших в эти дни салютовать полков были пожалованы разного рода материями. 25 февраля, во вторник на Масленице, Петр утром отправился в подмосковное село Воскресенское на Пресне. 26-го выехал туда же царь Иван Алексеевич. В Воскресенское, кроме царей, приехали также царицы Наталья Кирилловна и Прасковья Федоровна. О цели этой поездки сообщает нам Гордон. В Воскресенском по случаю Масленицы устроен был фейерверк. Празднество началось пальбой из пушек сначала из каждой в отдельности по два выстрела в цель, а потом залпами из всех пятидесяти холостыми зарядами. Затем происходил парад войск. Войска проходили перед государями маршем, а затем, разделясь на два отряда, произвели нечто вроде примерного сражения, сопровождавшегося пальбой залпами. Когда стемнело, зажгли фейерверк на переднем дворе Пресненского дворца, он горел в течение двух часов. Затем на внутреннем дворе этого дворца был сожжен другой фейерверк, еще бoльших размеров, приготовленный самим царем и продолжавшийся три часа. Двор вернулся в Кремль около полуночи. Потеха не обошлась без печального случая. Во время первого фейерверка был убит один дворянин, на голову которого упала неразорвавшаяся ракета весом в 5 фунтов. Это событие не помешало, однако, продолжению празднества. 28 февраля, в пятницу на Масленице, в четвертом часу дня, по-нашему в одиннадцатом часу утра, к царю Петру приходили в верх патриарх и власти с подношениями по случаю рождения царевича Алексея Петровича, подносили государю «святые иконы», кресты с мощами, кубки, соболи сороками и разные материи: «оксамиты, и золота, и бархаты, и отласы, и байбереки, и объяри гладкие, и камки, и иные узорочные портища». Затем был с такими же дарами думный чин: касимовские царевичи, бояре, окольничие и думные дворяне, «а подносили кубки ж и бархаты, и отласы, и байбереки, и объяри золотные ж и серебряные и гладкие, и соболи сороками ж». За ними принят был именитый человек Григорий Дмитриевич Строганов; гости и торговые люди гостиной сотни подносили кубки, соболи и такие же узорочные портища. В тот же день у Петра был «радостный стол» в Грановитой палате. К столу были приглашены патриарх с Освященным собором, касимовские царевичи Иван и Семен Васильевичи, думные чины, ближние люди, начальники приказов, полковники и подполковники солдатских и стрелецких полков, именитый человек Строганов, дьяки Разряда и Стрелецкого приказа и гости. Объявлены были пожалования. Князь Б. А. Голицын пожалован из кравчих в бояре, Петр Большой Абрамович Лопухин и Федор Кириллович Нарышкин — из комнатных стольников в кравчие. Гордон, упоминая в своем дневнике об этом обеде, сообщает нам эпизод, также изображающий внутреннюю, интимную сторону жизни Петра. Оказывается, что Гордон, очевидно по приглашению Петра, должен был обедать за этим «радостным столом» в Грановитой палате. Против этого новшества, против присутствия иноземца за столом во дворце вместе с православным духовенством энергично восстал патриарх Иоаким, и юный царь должен был уступить. Чтобы выйти из неловкого положения, в которое он поставил своим приглашением Гордона, Петр на другой день пригласил его к обеду запросто в загородном дворце и был с ним особенно любезен[132].

1 марта, в день св. Евдокии, Петр праздновал именины сестры царевны Евдокии Алексеевны. После обедни в церкви Апостолов Петра и Павла он выходил в Переднюю к обычному пожалованию кубками фряжских питей и водки. Царь Иван Алексеевич в этот день отправлялся в Новодевичий монастырь, где он вообще после низложения Софьи бывал по нескольку раз в год, вероятно, навещая томившуюся там сестру. Петр ни разу не участвовал в походах в этот монастырь, очевидно избегая встречи с Софьей[133].

На другой день, 2 марта, было Прощеное воскресенье. По обычаю прежних царей оба государя посетили в этот день Успенский и Архангельский соборы и побывали в монастырях — Вознесенском, Чудовом и на Троицком подворье, находившемся тогда в Кремле. До этого выхода, а также после него исполнялся обряд прощения: государи в Грановитой палате жаловали «к руке» думный чин, московское дворянство, дьяков и гостей.

16 марта, в воскресенье третьей недели Великого поста, по случаю празднования Федоровской иконы Богоматери оба государя присутствовали у обедни в дворцовой церкви Рождества Богородицы на верху на Сенях. 17 марта, в понедельник, в одиннадцатом часу дня, по нашему счету в пятом часу пополудни, скончался патриарх Иоаким; того же числа в третьем часу ночи, по нашему счету в девятом часу вечера, совершен был Адрианом, митрополитом Казанским и Свияжским, вынос его тела из патриарших покоев в церковь Двунадесяти Апостолов на патриаршем дворе. На следующий день, 18 марта, во вторник на третьей неделе поста, состоялось его погребение. В шестом часу дня, в двенадцатом часу дня по нашему счету, оба государя в «своей государской атласной одежде смирного (траурного) цвету» вышли к западным дверям Успенского собора и отсюда направились с крестным ходом в церковь Двунадесяти апостолов и затем участвовали в торжественном перенесении патриаршего тела из этой церкви в Успенский собор. Впереди процессии несены были «святые иконы», за ними дьяконы несли гробовую крышу, покрытую черным травчатым бархатом, затем шли патриаршие певчие, исполняя надгробные песнопения, за ними соборные протопопы несли гроб. Тело патриаршее положено было в гроб «по древнему обыкновению и по патриаршескому чину». За гробом шли митрополиты, архиепископы, епископы и иные власти, а за ними шествовали государи в сопровождении обычной свиты «в смирных кафтанах». По принесении в собор тело патриарха было поставлено среди церкви близ амвона, а во время «малого входа» за литургией было внесено в алтарь и поставлено за престолом близ «горнего места» до конца литургии. Государи отслушали в соборе часы, преждеосвященную обедню и весь «чин погребения» патриарха[134]. Патриарх Иоаким (как мы уже видели выше) ревниво охранял старинные устои московской жизни, враждебно относился к иноземцам и с неодобрением посматривал на дружественные связи с ними молодого царя, начавшиеся со знакомства с Тиммерманом и в особенности окрепшие со времени пребывания у Троицы осенью 1689 г., когда царь сошелся с Лефортом и Гордоном. Может быть, эту дружбу молодого царя к иноземцам патриарх имел в виду в тех резких выпадах против них, которые находятся в его завещании[135]. Патриарх просит государей в этом завещании запретить подданным всякое общение с еретиками иноверцами латинами, лютерами и кальвинами и безбожными татарами и советует удаляться от них, как от врагов Божиих и ругателей церковных, и в особенности не вступать с ними ни в какие разговоры о вере, мольбищных храмин их новых строить не позволять, а существующие уже в Москве разорить. Патриарх молит государей не давать проклятым еретикам иноверцам быть начальниками в полках над служилыми людьми, потому что такие проклятые еретики, богомерзкие живые идолы, в полках пользы воинству православному никакой не приносят, а только гнев божий на него наводят. Он припоминает по этому поводу, как он во время Крымских походов молил и просил, словесно и письменно, не назначать еретиков начальниками, но ни царевна Софья, ни князь В. В. Голицын его не послушались, и оттуда неудачи этих походов. Советники из царского синклита, пишет патриарх в заключение завещания, бывавшие на посольствах в чужих странах, видели, как каждое государство держит свой нрав и обычай в одеждах и поступках, а чужеземных обычаев не приемлют и иным верам свободы не дают. Петр, вероятно, вздохнул с облегчением, когда не стало строгого патриарха, ревнителя старины, и мог теперь, не боясь его укоризн, дать полную волю своим чувствам к новым друзьям-иноземцам и склонности к иноземному быту, с которым он начал у них знакомиться. Вскоре же после смерти патриарха, 1 апреля, как раз вопреки последним словам его завещания об иноземных обычаях и одеждах, царю Петру, как значится в записях царской Мастерской палаты, было сделано «немецкое платье»: камзол, чулки, башмаки, шпага на шитой золотом перевязи и «накладные волосы», т. е. парик. Часть материалов для этого платья была куплена «у генерала у Франца Лефорта»[136].

Но московский церковно-придворный обиход шел своим чередом. 21 марта, в пятницу третьей недели Великого поста, государи были в Архангельском соборе на панихиде по отцу, царю Алексею Михайловичу, которая служилась в этот день вместо 17 марта. 25 марта они слушали обедню в Благовещенском соборе; 30 марта, в воскресенье четвертой недели поста, праздновали вместо 1 апреля день ангела дочери царя Ивана царевны Марии Ивановны с обычным выходом в Переднюю и угощением придворных вином. 13 апреля, в Вербное воскресенье, обычного крестного хода из Успенского собора в церкви «Входа в Иерусалим, что в Китае на Рву» (придел храма Василия Блаженного) и «действа цветоносия не было для того, что было межпатриаршество». Страстная и Пасха проведены были царями по обычаю. 18 апреля, в Великую пятницу, государи выходили в Успенский собор после действа омовения мощей.

Царь Иван Алексеевич был в соборе также в Великую субботу у заутрени; остальные службы Страстной недели государи слушали в своих дворцовых церквах. В светлый день, 20 апреля, перед выходом государей к заутрени в Успенский собор им представлялись, их «пресветлые очи видели в комнате», несколько дворян и старейшие дьяки из приказов. Выход прошел в обычном порядке при многолюдном съезде во дворец боярства и дворянства в золотных кафтанах. После пения пасхальных стихир государи прикладывались к иконам, а затем христосовались с думными и служилыми людьми, «жаловали их к руке». После заутрени из Успенского собора, побывав в Архангельском и Благовещенском соборах, государи прошли на верх и слушали литургию в дворцовых церквах: Иван Алексеевич — в церкви Спаса на Сенях, а Петр Алексеевич — в церкви Живоначального Христова Воскресения. После литургии в дворцовых церквах в третьем часу дня, по-нашему в седьмом часу утра, до начала литургии в Успенском соборе у государей в Передней были с «животворящим крестом» и со «святою водою» митрополит Казанский и Свияжский Адриан, вообще первенствовавший в богослужениях после кончины патриарха, с монастырскими властями и соборянами. В четверг на Пасхе, 24 апреля, после литургии у государей вновь было в Передней палате духовенство: митрополиты, архиепископы и из монастырей власти с подношением. В течение всей светлой недели государи христосовались со служилыми, придворными и тяглыми чинами, жаловали «к руке» московское дворянство, генералов и начальных людей полков иноземного строя, городовых дворян, дьяков, дворовых и конюшенного чина и приказных людей, гостей, гостиную сотню, черных сотен и слобод сотских, старост и чернослободцев, а также торговых иноземцев. Проведя «святую» в Москве, государи 27 апреля, в Фомино воскресенье, выехали в село Коломенское. Иван Алексеевич выехал туда обыкновенной дорогой; Петр отправился в девятом часу дня, по нашему счету в первом часу дня, и на этот раз необычно, как описывает разрядная записка, «водяным путем, Москвою рекою, в судах; а к тому его государскому шествию изготовлено было плавное судно особым обрасцом, на корабелное подобие, с парусы и с конаты, и убито было червчатыми сукны. И изволил он, великий государь, иттить в том судне. А за ним, великим государем, бояре и околничие, и думные и ближние люди, да столники и стряпчие шли в стругах. А около судна, в котором изволил великий государь иттить, шли в малых стружках и в лодках потешные конюхи с ружьем, с пищали и с корабины и из ружьев стреляли. И изволил он, великий государь, в то село приттитъ во втором часу ночи»[137], по нашему счету в десятом вечера. «Плавное судно… на корабелное подобие», упоминаемое разрядной запиской, — вероятно, тот потешный корабль, который строился в Преображенском летом и осенью 1689 г. Несомненно, в связь с приготовлениями к плаванию этой флотилии надо ставить расход, записанный в книге царской Мастерской палаты под 7 апреля 1690 г.: «…велено дать иноземцу Францу Тимерману на покупку полотна на парусы и на иные мелочные припасы к струговому делу 4 руб. 3 алт. 2 д.»[138] Как свидетельствует Гордон, участник этого путешествия, 28 апреля Петр посетил вотчину боярина А. П. Салтыкова, расположенную неподалеку от Коломенского. 30-го царь со свитой ужинали у Гордона и были, замечает последний в дневнике, очень удовольствованы. Это был первый случай посещения русским царем иностранца. Петр действовал не стесняясь: патриарха Иоакима не было уже в живых[139].

2 мая после вечерни государи вернулись в Москву и присутствовали в Архангельском соборе на панихиде по царю Федору Алексеевичу, отложенной до этого числа ввиду того, что день его кончины, 27 апреля, приходился на Фомино воскресенье. 4 мая за пять часов до вечера, т. е. в три часа дня, Петр, неизвестно по какой причине, ходил молиться по монастырям, был в Вознесенском монастыре, на Кирилловском подворье и в Алексеевском монастыре. 5 мая оба государя в восьмом часу утра выезжали в Петровский монастырь, что на Петровке, и присутствовали там на освящении церкви во имя Петра митрополита и после освящения в той же церкви на литургии.

После обедни царь Иван уехал, а Петр оставался в монастыре и жаловал думных и ближних людей водкой. 6 мая, в четвертом часу пополудни, Петр переехал на житье в Преображенское. 16 мая вызывался в Преображенское Гордон, вероятно для совета по военным делам. 20 мая Петр из Преображенского приезжал к обедне в Чудов монастырь на праздник «обретения мощей митрополита Алексия». 30 мая в Преображенском происходило празднование дня рождения Петра. Празднование это описано в дневнике Гордона; оно совершалось не по старинному ритуалу. Люди всех чинов, повествует Гордон, прибыли в Преображенское и принесли поздравление его величеству, когда он вышел из церкви. Многие были приглашены к столу. Генералы, среди которых находился и Гордон, сели за один стол с боярами и думными людьми. Неподалеку от них сидели за столом стрелецкие полковники. Иноземцы, которые были приглашены к обеду, находились в другом шатре. Во всем было большое изобилие. Пили за здоровье его величества, а после обеда сам царь угощал гостей водкой. Все время после обеда до ночи происходила пальба из пушек и ружей. Стреляли также деревянными ядрами в цель. Гордон вернулся домой совершенно усталый[140].

В Преображенском в мае 1690 г. происходили особенно энергичные военные упражнения, о которых мы встречаем несколько отметок в дневнике Гордона за этот месяц: 12 мая было учение конницы; 15 мая конница упражнялась с оружием; 22 мая опять маневрировала конница. Готовились к потешным сражениям, назначенным на июнь. Первое из этих сражений устроено было 2 июня и окончилось несчастьем. Брали штурмом двор в селе Семеновском, расположенном по соседству с Преображенским. В дело были пущены ручные гранаты — глиняные горшки, начиненные порохом. Одну из таких гранат разорвало около Петра и опалило ему лицо. Гордон и несколько стоявших близ царя офицеров были легко ранены. Дальнейшие сражения пришлось отложить. К 21 июня Петр уже оправился и в этот день присутствовал на крещении дочери царя Ивана, царевны Феодосии. 25 июня он ездил в Алексеевское, а 27-го прибыл в Москву, где обычным порядком праздновал свои именины: 28-го был у вечерни, а 29-го у обедни в Успенском соборе, а затем принимал поздравления с обычным угощением вином и водкой. Гордон и другие, как читаем в дневнике Гордона за это число, были приглашены к столу и вернулись домой поздно[141].

4 июля государи были за всенощной на Троицком подворье, а 5-го — там же у обедни по случаю празднования памяти Сергия. Введенное Софьей в этот день молебствие в воспоминание победы над Никитою Пустосвятом и раскольниками с 1690 г. более не совершалось. 8 июля, в праздник образа Казанской Божией Матери, оба государя были в крестном ходу в Казанский собор и слушали литургию в этом соборе. 10 июля на праздник Положения Ризы Господней они были у обедни в Успенском соборе. Перед обедней у царя Ивана Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны в Золотой палате был большой прием духовенства, бояр и ближних людей, а также гостей и из слобод старост и сотских, являвшихся во дворец с поздравлениями и с подношениями: «с золотыми и с кубки, и с собольми, и с оксамиты, и с бархаты золотными, и с иными дорогими и узорочными вещми», — по случаю рождения и крещения царевны Феодосии Ивановны. Царь Иван с супругою приняли только иконы, поднесенные духовенством, а прочими подношениями «пожаловали» подносителей, т. е. с благодарностью отказались от подарков. В тот же день был «радостный стол» в Грановитой палате. Петр не присутствовал на этом обеде, подобно тому, как и царь Иван не был на обеде по случаю рождения царевича Алексея Петровича. 11 июля после вечерни оба государя были в Архангельском соборе на панихиде по царю Михаилу Федоровичу (ум. 13 июля). 12 июля, как рассказывает Гордон, он был с государем в подмосковной у начальника Разбойного приказа боярина князя М. И. Лыкова, праздновавшего свои именины. Вечером вся компания ужинала у Л. К. Нарышкина (вероятно, на Филях), где «сильно пили». Домой вернулись, замечает Гордон, «поздно или скорее рано»: на следующее утро. 14 июля Петр уехал в Преображенское. 20 июля, в шестом часу пополудни, оба государя отправились в Коломенское. Под 21 июля в дневнике Гордона находим заметку: «приказал царь Петр Алексеевич пригласить Гордона и других на Фили, где было довольно весело». 24 июля Петр выезжал из Коломенского в Троицкое — от Коломенского в 14 верстах — на именины к князю Б. А. Голицыну. В свите, между прочим, находился и Гордон, прибывший в Коломенское накануне. За обедом у Голицына было большое изобилие, так что утром 25-го там же, в княжеской усадьбе, Гордон слег в постель от жестокой колики. Царь сам пришел в комнату, где лежал Гордон, и обещал прислать ему лекарство, как только вернется в Коломенское. Лекарство действительно было царем прислано в час пополудни, и Гордон, получив от него облегчение, смог к вечеру вернуться в Коломенское. 25 июля за два часа до вечера оба государя приезжали в Москву поздравить «с ангелом» тетку, царевну Анну Михайловну, и в первом часу ночи, т. е. в девятом вечера, вернулись опять в Коломенское. 28 июля царь Иван Алексеевич приезжал оттуда в Новодевичий монастырь на храмовой праздник Смоленской Богоматери[142].

1 августа мы видим обоих государей в Преображенском. В этот день совершалось там освящение воды, и совершалось в новой, введенной, разумеется, Петром, обстановке. «А Иордань, — описывает это священнодействие разрядная записка, — устроена была на Яузе реке близ их государского двора… Да во время освящения ж воды около Иордани поставлен был пушечной наряд, который в том селе на потешном дворе, да стояли дву Стремянных стрелецких полков полковники с полуполковники, и с капитаны, и с стрельцами, устроясь ратным обычаем, с знамены, и с барабаны, и с ружьем, в цветном платье. И после освящения воды из пушек и из мелкого ружья была стрельба». 4 августа в Преображенском справлялись именины царицы Евдокии Федоровны с обычным пожалованием фряжскими питьями и водкой. 6 августа, день Преображенья, праздновался торжественно в Преображенском[143]. Гордон был на празднике. После обеда произведен был маневр. Преображенский полк выступал против первого стрелецкого Стремянного полка и сбил его с поля[144]. Из Преображенского в Москву оба государя прибыли 12 августа в первом часу ночи[145], в восьмом часу вечера по-нашему. 14 августа, в навечерие праздника Успения Богородицы, они были в Успенском соборе у вечерни и молебного пения; 15-го — там же у литургии; 16 августа, в праздник Нерукотворенного образа, были у литургии в дворцовой церкви Нерукотворенного Спаса на верху; 20-го после вечерни в Вознесенском монастыре — на панихиде по царице Евдокии Лукьяновне. 22 августа Петр со свитой посетил Гордона в Немецкой слободе. 23 августа, в субботу, состоялось избрание нового патриарха на место почившего Иоакима, и в этой церемонии государи принимали участие. В третьем часу дня, в девятом часу утра по-нашему, собрались в Крестовой патриаршей палате митрополиты, архиепископы и весь Освященный собор для патриаршего избрания. В шестом часу дня, в двенадцатом часу по-нашему, государи вышли из внутренних покоев в каменную Переднюю и указали послать к собравшимся иерархам, чтобы они «для довершения» того патриаршего избрания были к ним, великим государям, в Переднюю. Иерархи вошли в Переднюю Красным крыльцом, а перед ними ключарь Успенского собора с дьяконом несли Животворящий Крест Господень на серебряном блюде. Войдя в Переднюю, члены Освященного собора «говорили вход», а затем ударили челом государям. При входе собора государи встали со своих мест, приняли благословение от митрополитов, затем опять сели и указали членам собора сесть по лавке. «И, посидев мало, — продолжает разрядная записка, — великие государи с своих государских мест изволили встать и говорили архиереем о избрании патриарше; и власти великим государем говорили, что о таком великом деле, как они, великие государи, укажут. Потом великие государи, советовав со архиереи, изволили говорить преосвященному Адриану, митрополиту Казанскому и Свияжскому, речь». Речь эта, вероятно, была сказана от имени государей кем-либо из свиты. Текст ее приведен в разрядной записке, он гласил следующее: «Изволением в троице славимого Бога и за молитвы пресвятые владычицы на-шея Богородицы и Приснодевы Марии и великих святителей Петра, Алексея, Ионы и Филиппа, московских чудотворцев, мы, великие государи, соизволяем, а Преосвященный собор просят быти тебе, преосвященному Адриану митрополиту, на патриаршеском престоле всеа Русии». Выслушав речь, митрополит Адриан «множицею отрекался, яко не могий нести таковаго великого бремени». Но «великие государи говорили ему, чтоб он их государского повеления и всего Освященного собору прошения не преслушал, был на патриаршеском престоле». Тогда митрополит согласился и «избран был в святейшие патриархи на вдовствующий всея России патриаршеский престол». Государи, а за ними власти и думные люди «здравствовали» новоизбранному патриарху. Патриарх благословил государей крестом и кропил всех присутствовавших «святою водою». Проговорив отпуск, члены Освященного собора вышли из Передней, причем государи проводили новоизбранного патриарха до дверей[146].

На другой день, 24 августа, в воскресенье, на память перенесения мощей Петра митрополита Московского, состоялось самое поставление новоизбранного патриарха. К действу поставления в Успенский собор в пятом часу дня, по нашему счету в десятом утра, выходили через Красное крыльцо оба государя в царских облачениях и в венцах. Войдя в собор и приняв благословение у новоизбранного патриарха, государи заняли место на особом приготовленном посреди собора рундуке о 12 ступенях. По левую руку от государей на том же рундуке стал новоизбранный патриарх, и начался обряд поставления, причем патриарший посох новопоставляемому вручили сами государи (инвеститура). После обряда поставления совершена была новым патриархом литургия. В девятом часу дня, по окончании литургии, государи, сняв с себя царские облачения в приделе Дмитрия Солунского, пошли из собора в Грановитую палату. Патриарх же в предшествии певчих и подьяков, ключаря и дьякона, несших крест на серебряном блюде и «святую воду», и в сопровождении особой назначенной для того свиты из двух бояр, окольничего, думного дьяка — это был Н. М. Зотов, четырех стрелецких полковников и четырех полуполковников, проследовал в свои палаты. В исходе девятого, по-нашему второго, часа дня государи послали к патриарху «с вестью» дворцового дьяка. В начале десятого часа, третьего часа по-нашему, патриарх со всем Освященным собором, также в предшествии певчих, исполнявших песнопения, и с преднесением «святого креста» на блюде через Красное крыльцо вступил в Грановитую палату. В грановитых сенях встретил патриарха боярин Петр Абрамович Лопухин, а посередине палаты его встретили сами государи. Патриарх, проговорив вход, осенял государей крестом и кропил «святой водой». Государи сели на своих местах, а патриарх сел подле государей в креслах; архиереи и архимандриты сели по левую сторону на лавке. Перед государями и патриархом был поставлен накрытый скатертью стол и на нем поставлены судки и солонки и положены перепечи по обычаю. Патриарх, встав, говорил «Отче наш» и благословил трапезу. Боярин Лопухин поставил перед государями шесть кубков ренского и романеи. Государи подали патриарху каждый по два кубка, а патриарх, приняв те кубки, государям бил челом и отдал кубки кравчему своему Андрею Владыкину, который поставил их перед патриархом «по конец» стола. Потом великим государям принесли на стол три ествы: «куря под лимоны, калью с лимонами, пирог изращатый»; несли ествы стольники, а впереди них шел и на стол их ставил боярин П. А. Лопухин; патриарху принесли его патриаршие стольники три ествы же постные: блюдо стерляжины свежепросольной, уху, каравай; перед патриаршими ествами шел и на стол их ставил его патриарший дворецкий Д. И. Сурмин. Затем государи жаловали кубками с ренским архиереев, архимандритов и игуменов, а также бояр, окольничего, думного дьяка, полковников и полуполковников, которые сопровождали патриарха. Думный дьяк Емельян Украинцев объявил патриарху царские дары: два кубка серебряных позолоченных, объярь золотную, бархат гладкий, два атласа гладких, две камки, два сорока соболей. Святейший патриарх на тех дарах великим государям челом ударил; дары были отнесены на патриарший двор. Затем великие государи и патриарх, посидев мало, встали и по произнесении отпуска пошли со святейшим патриархом из Грановитой палаты к себе в верх, в свои хоромы. В верху, в хоромах, патриарх был для благословения и поздравления у царицы Натальи Кирилловны и у царевен Анны Михайловны и Татьяны Михайловны. Из хором царевен патриарх шел Постельным крыльцом мимо Столовой палаты до Благовещенской паперти, возле которой его ожидала изготовленная от Конюшенного приказа царская карета. На другой день после поставления патриарха Петр со всей семьей — обеими царицами, с сыном и сестрой — переехал в Преображенское[147].

27 августа в Преображенском справлялись именины царицы Натальи Кирилловны. В церкви Воскресения Христова служил литургию митрополит Крутицкий Евфимий и с ним два архимандрита; за литургией присутствовал Петр с семьей. В седьмом часу дня, по нашему счету в двенадцатом, в Преображенское приехали царь Иван Алексеевич с царицей Прасковьей Федоровной. В девятом — во втором часу дня — туда же прибыл патриарх Адриан с властями. Перед царскими хоромами встречал его тот же боярин П. А. Лопухин, а у Передней в сенях встретили сами государи. Войдя в комнату, патриарх говорил вход и благословил государей «животворящим крестом» и рукой.

Потом великие государи сели на своих государских местах, а патриарху указали сесть же. Посидев мало, государи с святейшим патриархом пошли к царице Наталье Кирилловне, а власти ожидали в комнате. Побыв малое время у царицы, государи пришли в Столовую и сели; а Столовая была для того наряжена по чину. Потом в Столовую вошел патриарх со властями и сел по левую сторону государей, а архиереи на лавке. И, посидев мало, встали, и святейший патриарх по случаю своего поставления подносил государям образа и дары, а те образа и дары объявлял великим государям по росписи боярин П. А. Лопухин. Царю Ивану Алексеевичу патриарх поднес образ Всемилостивого Спаса, оклад чеканный; кубок серебряный с кровлею золоченый; алтабас по серебряной земле, на нем травы золотые; бархат турецкий золотный, по нем репьи шелку разных цветов; атлас золотный по красной земле; объярь золотную по красной земле; атлас гладкий красный; камку желтую куфтяр; два сорока соболей, 200 золотых. Такие же дары были поднесены царю Петру и в меньших размерах другим членам царского семейства. Государи жаловали властей и думных людей кубками ренского, а прочих служилых людей, а также представителей тяглого населения — водкой. Затем государи удалились в свои хоромы, а думных и служилых людей, а также гостей, гостиной сотни, дворцовых и черных слобод посадских людей указали кормить; и для того были поставлены шатры, и «кормка была со удовольством». Празднество не обошлось, по свидетельству Гордона, без пушечных залпов и фейерверка. Царь Петр был так доволен, прибавляет этот свидетель, пальбой и фейерверком, что удержал у себя бояр, думных людей, стольников и иноземных офицеров и целую ночь пировал с ними. Произошел, однако, за пиром неприятный случай, рассказывает тот же Гордон. «Царь рассердился за одно слово, которое показалось ему оскорбительным, и много труда стоило всем, чтоб его успокоить». «Вероятно, это был уже один из припадков гнева, — замечает по этому поводу Погодин, — которым Петр был подвержен и в которых доходил иногда до неистовства». Царь Иван Алексеевич из Преображенского отбыл в Москву в одиннадцатом часу дня, по нашему счету в четвертом, а патриарх Адриан в двенадцатом, т. е. в пятом[148].

29 августа были отпразднованы именины царя Ивана Алексеевича. Петр приезжал из Преображенского поздравлять брата. За последние четыре месяца (сентябрь — декабрь) 1690 г. дворцовых разрядных записей не найдено. Этот недостаток до некоторой степени восполняется точным дневником Гордона. С большой вероятностью можно полагать, что обычный дворцовый ритуал за эти месяцы исполнялся так же, как он был исполняем за первые восемь месяцев 1690 г. 1 сентября справлялось действо Новолетия, начавшееся позже, чем бывало в прежнее время, в 10 часов утра, так как Петр несколько запоздал приехать к нему из Преображенского. По окончании церемонии Петр вернулся опять в Преображенское. Туда после обеда выезжал Гордон с поздравлениями. Празднество Нового года, начавшееся в Москве старинным церковным обрядом действа Новолетия, было закончено в Преображенском новой военной церемонией: четырьмя залпами из 21 пушки и другого мелкого оружия. Сентябрь, октябрь и ноябрь были проведены Петром в Преображенском с краткими наездами в Москву, когда требовалось участие царя в церемониях по ритуалу (например, 22 октября — крестный ход в Казанский собор), и с краткими поездками по дворцовым селам, по большей части с увеселительными целями. В первую половину сентября в Преображенском и окрестностях производились военные упражнения, прерванные несчастным случаем в начале июня (см. с. 99). 3 сентября Петр обедал у Лефорта. После обеда он вернулся в Преображенское, где производилось учение войску и делались приготовления к маневрам следующего дня. 4 сентября Гордон был вызван в Преображенское, куда отправился в 8 часов утра. После завтрака начались маневры. Стремянной стрелецкий полк сражался против потешных, семеновской пехоты и конницы московского дворянства. Два других стрелецких полка действовали один против другого. И на этот раз маневры сопровождались несчастными случаями, показывающими горячность, с которой обе стороны вели дело. Многие, по свидетельству Гордона, были ранены и обожжены порохом. Сам Гордон был ранен в ногу и получил ожог лица, что заставило его целую неделю просидеть дома[149]. 7 сентября Петр находился в Преображенском: ему отправлено туда «в поход в село Преображенское» 300 рублей из средств Новгородского приказа[150]. 11 сентября он был опять в Преображенском и принимал участие в новых потешных битвах. В этот день потешные бились со стрельцами Сухарева полка, причем на этот раз все обошлось благополучно. Бои чередовались с веселыми пирами. 12 сентября Гордон встретился с царем в Преображенском на обеде у боярина Петра Васильевича Шереметева. 13 сентября давал обед князь Ф. Ю. Ромодановский. Гордон имел здесь случай поговорить с царем о своих делах, причем говорил за него также Т. И. Стрешнев. 14-го вновь состоялись военные упражнения, также с благополучным исходом. В связь с этими потехами надо поставить относящуюся к сентябрю 1690 г. запись в Оружейной палате о заказе 144 «прапорцов» по присланным образцам. 16 сентября Петр приезжал из Преображенского в Москву[151]. Он собирался выехать к Троице 19 сентября, но по случаю дурной погоды в этот день, рассказывает Гордон, поездка эта была отложена. 23-го он был у Гордона на свадьбе его дочери Марии с капитаном Даниилом Кравфордом; на празднество были приглашены Гордоном несколько бояр и дворян и вся знать Немецкой слободы. Отложенная поездка к Троице к празднику преподобного Сергия так и не состоялась. 27 сентября Гордон подал царю вторую челобитную о своем деле — об увеличении жалованья. Петр передал ее Г. И. Головкину с приказанием сделать выписку и доложить. 1 октября справлялся храмовой праздник в Покровском на Филях — вотчине Л. К. Нарышкина. Гордон с несколькими офицерами отправился в Преображенское, и оттуда они сопровождали Петра на Фили. Веселье продолжалось два дня, 1 и 2 октября. Гордон вернулся домой 2-го поздно вечером. 4 и 10 октября он был в Преображенском и «состоял при особе» государя. 13 октября Петр явился обедать к Гордону со свитой от 30 до 40 человек. Гости пробыли до 10 часов вечера и, как замечает хозяин в дневнике, «были очень веселы». 16-го был обед у Лефорта, где пробыли до 11 часов вечера. 18-го Гордон ездил в Преображенское и оттуда сопровождал царя в Измайлово. 20-го он опять был в Преображенском и обедал с царем у князя Ивана Ивановича Троекурова. 22 октября Петр, по свидетельству Гордона, принял участие в крестном ходе в Казанский собор, тотчас после которого вернулся в Преображенское. 23 октября Гордон был вызван в Преображенское; целый день происходили военные упражнения, а вечером он ужинал вместе с Петром у приказчика Тараса. 25 октября Петр был на ужине у Лефорта. 29-го Гордон находился при особе царя в Преображенском. 1 ноября ночью за ним было прислано из Преображенского; в 4 часа утра он был уже там и сопровождал царя к князю Федору Юрьевичу Ромодановскому, жена которого разрешилась от бремени сыном, названным Михаилом. Все сопровождавшие царя поздравили родильницу и получили от царя дукаты и другие вещи, чтобы подарить ей. Гордон подарил саблю в ножнах, украшенных драгоценными камнями. Пиршество по случаю родин у князя Ромодановского было продолжительно. Гордон вернулся домой только 2 ноября в 3 часа ночи. 3-го генерал был в Преображенском и говорил с царем и некоторыми боярами о своем деле: он хлопотал об устройстве на русской службе своего сына. 5 ноября он вновь ездил в Преображенское и Измайлово, где он был допущен «к руке» вдовствующей царицы. Петр, таким образом, представил своего друга матери.

Затем он сопровождал Петра и был на фейерверке в Покровском. 7 ноября — Петр на обеде у Лефорта, с полудня затянувшегося далеко за полночь. 11 ноября Гордон виделся с Петром в Преображенском и беседовал с ним, 18-го Петр выехал из Преображенского в Измайлово на храмовой праздник, справлявшийся в этой резиденции 19 ноября. 20-го отправился туда же Гордон, но встретил Петра на пути и сопровождал его. 21-го в дневнике его читаем заметку: «…веселились всю ночь в Андроньеве монастыре». Петр прямо не упомянут, но вполне вероятно его участие в этом веселье, иначе зачем бы иноземец католик Гордон попал в этот монастырь? 24 ноября он сопровождает Петра в Покровское (Л. К. Нарышкина?), 27-го — Петр на обеде у Лефорта. 30 ноября царь опять в Покровском в сопровождении Гордона. В то время как он там находился, кто-то, как записывает Гордон, явился с известием, что в Москве происходит мятеж. Царь со всеми, кто с ним был, вернулся в Москву. 1 декабря Гордон провел весь день в обществе царя. 3-го Петр обедал у Андрея Федоровича Нарышкина. 7-го после обеда Гордон отправился в Преображенское, где происходила церемония учреждения потешных полков. Роты потешных были официально подразделены на два полка. На церемонии присутствовали оба царя. Вечером царь Петр отправился к Лефорту, провел там всю ночь и на другой день, 8-го, там же у Лефорта обедал. 10 декабря Гордон в Москве находился при особе государя, 12-го он обедал у царя в Москве. 15-го царь был на обеде у Петра Абрамовича Лопухина; 18-го — у Алексея Петровича Салтыкова. 19-го Гордон был с царем в Преображенском. 20-го он рассчитывал увидеть Петра «в городе», т. е. в Москве, но Петр не вернулся еще в город. 21 декабря Гордон видел его на обеде у Петра Васильевича Шереметева, а 22-го — у Андрея Артамоновича Матвеева, где оставались всю ночь. 26-го Гордон в Москве дежурил при государе. 29-го он сопровождал Петра при посещении некоторых лиц из знати и вернулся домой в 3 часа утра. Возможно, что это была поездка «со славлением Христа» на Святках[152].

Из этого перечня, заимствованного из дневника Гордона, видно, как растет в 1690 г. сближение Петра с новыми его друзьями — иностранцами, с которыми он познакомился лично осенью 1689 г., — Патриком Гордоном и Францем Лефортом. Дружеская связь сначала устанавливается с Гордоном. Попытка пригласить генерала на парадный придворный обед встретила решительное сопротивление со стороны патриарха, но Петр принимает Гордона у себя запросто, а весной, после смерти патриарха, делает небывалый для московского государя шаг — посещает иноземца в его доме. 3 сентября мы видим его у Лефорта и затем в последние месяцы 1690 г. царь беспрестанно в Немецкой слободе то у одного, то у другого из своих новых, столь различных по характеру приятелей-иноземцев. Патрик Гордон, шотландец по происхождению, ревностный католик по вере и верный яковит по политическим убеждениям, рано покинул родину, служил в шведских и польских войсках, в 1660-х гг. попал в Россию и участвовал в войнах времени царя Федора и царевны Софьи. В момент знакомства с Петром это был уже человек немолодой — в 1690 г. он отпраздновал свое 55-летие. Его прямая и честная натура, продолжительная и богатая опытом служба снискали ему глубокое уважение не только в Немецкой слободе, но и в московских правительственных сферах. Молодому Петру он стал необходим как опытный советник и руководитель, в особенности в воинских потехах.

Иного характера был Лефорт. Швейцарец из Женевы, следовательно француз, человек, не отличавшийся ни выдающимися способностями, ни обилием знаний, но полный жизни, весельчак, занимательный собеседник и добрый товарищ. «Помянутый Лефорт, — пишет о нем князь Б. И. Куракин, — был человек забавной и роскошной или, назвать, дебошан францусской… денно и нощно был в забавах, супе, балы, банкеты, картежная игра, дебош с дамами и питье непрестанное, оттого и умер во время своих лет под пятьдесят». Лефорт сделался поверенным Петра в его сердечных делах в слободе и «пришел», — по выражению Куракина, — «в крайнюю милость и конфиденцию интриг амурных». В его именно доме Петр научился «с дамами иноземными обходиться, и амур первый начал быть»[153]. Под последними словами Куракина надо понимать любовь Петра к дочери виноторговца из слободы — красавице Анне Монс.

Новые друзья Гордон и Лефорт вводили Петра в круг общества Немецкой слободы, в этот привлекательный для молодого Петра западноевропейский уголок, устроившийся по соседству с Москвой. Там было столько нового, столько интересного и заманчивого для его ненасытной любознательности! В слободе все было так не похоже на дворцово-монастырский ритуал Кремля. Там господствовали более свободные, но более утонченные нравы. Там умели интенсивно работать, но умели и досуг посвящать удовольствиям гораздо более изящным. Но не одни только эти «супе» и балы с дамами и танцами могли привлекать Петра в слободу; в нем могли возбуждаться в слободе и более серьезные интересы. В слободе, как в уголке Западной Европы, в думах и разговорах ее пестрого разнонародного населения неизбежно должны были находить отзвук великие события, развертывавшиеся тогда на Западе, — та упорная борьба, которая шла между Людовиком XIV, с одной стороны, Голландией и Англией, престол которой только что занял голландский штатгальтер Вильгельм, — с другой.

«В Немецкой слободе, — как верно изображал ее Погодин, — жили люди всех европейских народностей и исповеданий: голландцы, англичане, шотландцы, немцы, итальянцы, реформаты, кальвинисты, католики. Все они с напряженным вниманием следили за событиями, смотрели на них с своих точек и желали успеха той или другой стороне, смотря по тому, что для кого было выгоднее или согласнее с их понятиями. Между тем все они жили вместе, в одной слободе, служили одному государству или имели дело с одним государством и всякий день должны были входить в сношения друг с другом. Потому они могли только спорить между собою, рассуждать, доказывать и отвергать, действовать только посредством убеждений, что все происходило очень часто в присутствии Петра, который всякий почти день был между ними и слушал их горячие состязания. Для восприимчивого, быстро все схватывающего Петра, с мыс-лию, неустанно работавшею, с живым воображением, эти состязания сделались новою школою политическою. Пред ним открывался новый свет, выступали перед глазами явления, доселе неизвестные, круг зрения расширялся, и он, слышавший и знавший до сих пор только о соседях поляках, татарах и турках, со врожденной своей проницательностию и любознательностию устремлял далее свои пытливые взоры»[154].

IX. 1691 г. Потешные бои под Семеновским

1691 г. прошел во многом подобно предыдущему с довольно строгим исполнением всей программы московского дворцового обихода, но и с очень заметным, еще более тесным сближением с Немецкой слободой и иноземцами. По установившемуся уже обычаю с Рождества и до Фоминой недели Петр по большей части жил в Москве, прерывая это местопребывание в столице кратковременными выездами в то или другое из подмосковных сел, выездами, о которых даже и не упоминают Дворцовые разряды и о которых мы знаем из дневника Гордона. 1 января Гордон был вызван в Кремль и получил приказание быть на другой день при государе в Преображенском. 2 января Петр в Преображенском сказал ему, что придет к нему на другой день обедать, останется у него на ужин и проведет всю ночь в его доме. Действительно, 3 января Петр приехал к Гордону в 10 часов утра с огромной свитой и тотчас же сел за стол. Гостей было 85 человек, и при них около сотни слуг. Компания обедала, затем, когда пришло время, ужинали, а ночь, как выражается Гордон, провели «по-лагерному». На следующее утро веселое общество переправилось к Лефорту, где обедали и оставались до 7 часов вечера. 6 января вместе с братом Петр присутствовал на водоосвящении, совершенном во всем одинаково с прошлым годом. 8-го в Столовой палате Кремлевского дворца цари принимали иностранных послов: польского резидента Юрия Доминика Довмонта и посланца волошского воеводы Яна Белевича. Но официальная разрядная записка отмечает, что в этот день в навечерие памяти Филиппа митрополита к вечерне и молебному пению и в самый день памяти 9 января к литургии в Успенский собор царю Петру выхода не было, выходил один царь Иван Алексеевич. 11 января Петр обедал у князя Б. А. Голицына, где был и Гордон. 12 января, в день именин царевны Татьяны Михайловны, царь был на литургии в своей дворцовой церкви Петра и Павла, но на обычную в таких случаях церемонию пожалования вином и водкой думных и служилых людей не выходил — было, очевидно, некогда: во дворец был вызван сын генерала Гордона Яков приготовлять фейерверк. Тем же делом занимался при дворе и зять Гордона Рудольф Страсбург. Занятие было небезопасное: Страсбург в том же январе 1691 г. опалил себе голову, руки и ноги, так что едва избежал смерти. Трое других пострадавших при этом умерли. Получил ушиб руководитель этого занятия учитель Петра Франц Тиммерман. 24 января во дворце опять был прием иностранных дипломатов, резидентов польского Довмонта и голландского Ягана Вилиама ван Келлера, причем последний подал государям грамоту от принца Вильгельма Оранского с извещением о вступлении его на английский престол. 26 января, в день Ксенофонта и Марии — «день ангела» царевны Марии Алексеевны, — Петр опять ограничился только присутствием на литургии в своей дворцовой церкви и к пожалованию поздравителей не выходил. 28 января он посетил больного боярина Родиона Матвеевича Стрешнева; после того заезжал к Гордону. 30-го он вместе с царем Иваном Алексеевичем присутствовал в Архангельском соборе на панихиде по царю Алексею Михайловичу по случаю годовщины его смерти[155].

1 февраля оба государя были в Успенском соборе на торжестве поставления нового митрополита Псковского и Изборского Илариона. 2-го, 4-го и 9-го Петр посещал больного Р. М. Стрешнева. 6 февраля он обедал у Лефорта и пировал там всю ночь. 12 февраля, в день празднования памяти Алексия митрополита, оба государя были за обедней в Чудовом монастыре. 16-го, в понедельник на Масленице, во втором часу ночи, по нашему счету в седьмом часу вечера, Петр отправился в село Воскресенское на Пресне, куда на следующий день, 17 февраля, утром прибыл и царь Иван Алексеевич и где вечером этого дня был сожжен фейерверк. Этот масленичный фейерверк на Пресне, как и рождественское славление, входит в обычай и становится необходимой статьей придворного обихода; у юного, еще 19-летнего Петра начинают складываться свои неизменные привычки. В Москву государи вернулись в седьмом часу ночи, по нашему счету в первом часу пополуночи. 19 февраля, в четверг на Масленице, происходило празднование дня рождения царевича Алексея Петровича, которому исполнился год. Празднование дня рождения было нововведением Петра, но справлялось оно в старых формах, а именно: поутру государи присутствовали за литургией в своих дворцовых церквах: Иван Алексеевич — в церкви Воскресения, а Петр — в церкви Спаса Нерукотворенного. Затем в Передней палате оба государя жаловали думных и ближних чинов кубками фряжских питий, а прочих служилых людей и гостей — водкой. Новость празднования дня рождения сказалась на языке официальной разрядной записки этого дня, составитель которой счел нужным дать объяснение причине празднования, изложив притом объяснение довольно неуклюже: «Для того, что в 198 (1690) году февраля 19 число день рождения благоверного государя царевича и великого князя Алексея Петровича». День этот, начавшийся старинными обрядами, литургией в придворных церквах и пожалованием питьями поздравителей, царь заканчивал совсем не по-старинному: послал за Гордоном и удерживал его при себе до вечера, а затем отправился с ним в Немецкую слободу, причем заехал и к нему. 20 февраля Петр выезжал в Покровское в сопровождении Гордона и оставался там всю ночь. 22 февраля, сыропустное воскресенье, было проведено по-старинному. Оба государя в седьмом часу дня, по-нашему во втором часу пополудни, посетили для моления Троицкое подворье, Чудов и Вознесенский монастыри, соборы Успенский, Архангельский и Благовещенский и прощались с боярами и служилыми людьми, жалуя их «к руке». Первая неделя поста не послужила для Петра препятствием побывать 26 февраля в Немецкой слободе проездом в Преображенское и Измайлово, куда он выезжал в этот день. На другой день, 27 февраля, Гордон видел царя в Москве у Т. Н. Стрешнева[156].

1 марта, в воскресенье, в неделю православия и в день именин царевны Евдокии Алексеевны, государи были у литургии в своих дворцовых церквах, а затем в Передней палате состоялась обычная церемония пожалования винами и водкой. Отбыв придворную церемонию, Петр отправился к Лефорту. 2 марта он обедал у Гордона, 5-го выезжал на короткое время в Преображенское, а затем навестил больного Р. М. Стрешнева. 6 марта царь сказал Гордону, что жалует ему частию серебряной посуды, частию других вещей на 1000 рублей, а зятю его на 500 рублей. Под 9 марта находим в дневнике Гордона отметку, свидетельствующую о том, что в 1691 г. Петр расширяет круг своего знакомства с Немецкой слободой. За предыдущий год в дневнике отмечалось посещение Петром только двух иноземцев — Гордона и Лефорта. В этот день, 9 марта, царь обедает у Елизария (Эбергардта) Избрандта, голштинца по происхождению, занимавшегося некогда торговлей в Гамбурге и оттуда в конце 1680-х г. переселившегося в Москву. Впоследствии, в 1692 г., он был поставлен во главе посольства, отправленного в Китай[157]. 12 марта Петр на короткое время выезжал в Преображенское, ужинал у Лефорта. 13-го оба государя были на панихиде по царю Алексею Михайловичу, отслуженной в этот день вместо дня его ангела 17 марта, на который приходилось празднование именин царевича Алексея Петровича, почему и нельзя было служить панихиды в этот день. Под 14 марта читаем у Гордона заметку о событии, показывающем, чем занят был Петр в описываемое время: спущена была на реку «новая», как ее называет Гордон, яхта. 15 марта царь был в Данилове монастыре.

17-го обычным порядком праздновалось тезоименитство царевича Алексея; государи были у обедни в Алексеевском монастыре, а затем происходило в Передней палате пожалование поздравителей. 22 марта видим Петра на литургии в дворцовой церкви Рождества Богородицы на Сенях по случаю празднования в этот день Федоровской иконы Богоматери. 25-го — он в Благовещенском соборе. Под 27 марта Гордон вновь записал известие о спуске на реку «большой» яхты. Надо полагать, что здесь идет речь не о другой яхте, а о той же самой, спуск которой он отметил под 14-м числом. По крайней мере, шведский резидент фон Кохен в письме к рижскому генерал-губернатору упоминает только об одной яхте, говоря, что построил ее всю собственноручно сам Петр; да и 14 марта Москва-река еще обыкновенно бывает подо льдом. Вероятно, 14 марта были сделаны приготовления к спуску, а 27-го состоялся уже и самый спуск. 29 марта Петр принимал участие в праздновании тезоименитства дочери царя Ивана Алексеевича царевны Марии Ивановны[158].

Раз яхта была спущена, как было утерпеть, чтобы ее не попробовать, и вот 2 апреля Петр сделал пробное плавание в Коломенское, предпринятое, очевидно, без всякого парада и потому не описанное в Дворцовых разрядах, отмеченное только Гордоном. Из плавания он возвратился поздно вечером 3-го. 5 апреля было Вербное воскресенье, справлявшееся в этом году с исполнением шествия на осляти, в котором принимает участие и Петр. 6-го Гордон находился при государе. Страстная неделя проведена была по обычаю. 9 апреля, в Великий четверг, оба государя были в Успенском соборе при перенесении «мира»; 10-го, в Великую пятницу, выходили туда же прикладываться к мощам после обряда их омовения. 11-го, в Великую субботу, так же как и в предыдущем году, у заутрени в Успенском соборе был один старший царь. В обычном же порядке была 12 апреля встречена и затем проведена Пасха: с приемом дьяков в Комнате перед выходом к «светлой заутрени», с выходом в Успенский собор, с приемом патриарха во дворце между заутреней и литургией, с посещением московских монастырей, с христосованием со всяких чинов людьми в течение всей недели. 14 апреля вечером Гордон сопровождал Петра в Андроньев монастырь. 15-го, в среду на Пасхе, во дворце у государей был патриарх со всем Освященным собором «с подношением». В тот же день Гордон приносил официальное поздравление во дворце: «был у руки» обоих государей. 17-го Петр выезжал в Преображенское. 18-го, в третьем часу пополудни, государи давали в Столовой палате аудиенцию приехавшему в Москву цесарскому интернунцию Ягану Курцу, а затем в пятом часу пополудни посетили Чудов и Вознесенский монастыри, Троицкое и Кирилловское подворья в Кремле. Наконец, 19 апреля, в Фомино воскресенье, так же, как и в предыдущем году, Петр с семейством перебрался из столицы в Коломенское. Сам Петр, по примеру прошлого года, отправился туда водным путем, очевидно, на вновь спущенной яхте, несмотря на дурную погоду и сильный противный ветер; но в этот день вследствие противного ветра успели доплыть только до Самаровой горы — в Коломенское при продолжающемся ненастье пришли только 20 апреля. Семейство Петра — царица Наталья Кирилловна, царица Евдокия Федоровна и царевич Алексей Петрович — выехало в Коломенское 19-го сухим путем. Пребывание двора в Коломенском продолжалось с наездами в Москву до 14 мая. 21 апреля Петр навестил боярина Р. М. Стрешнева. 22-го предпринята была поездка из Коломенского вниз по Москве-реке в Николо-Угрешский монастырь, где царь остался ночевать. 23-го, продолжая плавание, Петр остановился в вотчине стольника Василия Алексеевича Соковнина, лежавшей на берегу Москвы-реки, и там также ночевал. Так как водой оттуда вернуться, вероятно за противным ветром, было нельзя, то 24-го вернулись в Коломенское сухим путем с заездом в Угрешский монастырь обедать. 27 апреля Гордон ездил в Коломенское, но вследствие нездоровья на следующий день испросил позволения вернуться в Москву[159].

1 мая Петр приезжал в Москву к часу пополудни в Петровский монастырь на погребение своего деда, отца царицы Натальи Кирилловны — Кирилла Полуектовича Нарышкина; с похорон заехал в Кремлевский дворец в 3 часа дня. После вечерни он присутствовал в Архангельском соборе вместе с братом на панихиде по царю Федору Алексеевичу, перенесенной на этот день с 26 апреля; с панихиды вернулся в Коломенское. 8-го он выезжал из Коломенского навестить боярина Р. М. Стрешнева; вечером ужинал у Лефорта. 12-го случилось горе в семье царя Ивана Алексеевича: скончалась дочь его царевна Феодосия. 13-го Петр приехал на ее погребение в девятом часу утра по нашему счету, а с похорон в третьем пополудни вернулся в Коломенское. На другой день, 14 мая, двор переехал в Преображенское, где оставался до 26 июня. Оттуда Петр заезжал 20 мая к Р. М. Стрешневу и посещал своих иноземных друзей в Немецкой слободе. 22-го обедал у Лефорта; 23-го был у Гордона, причем подарил ему участок земли от его дома до реки Яузы. 25 мая после обеда Гордон ездил в Преображенское, где производились опыты со вновь изобретенными мортирами. 26 мая, в одиннадцатом часу утра по нашему счету, Петр приехал в Москву, до третьего часа пополудни был «в своих государских хоромах» и затем вернулся в Преображенское[160].

2 июня в Преображенском происходило празднование дня рождения Петра, перенесенное на этот день, так как 30 мая пришлось на Родительскую субботу — канун Троицына дня. Официальная разрядная записка, заносящая на свои страницы это празднование, все еще не может приспособиться к нововведению и все еще говорит о праздновании довольно нескладно, без обычной свойственной ей гладкости: «Июня во 2-й день по указу великих государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцев, в его, великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца, походе в селе Преображенском были бояря, и окольничие, и думные, и ближние люди, и стольники, и генералы, и стряпчие, и дворяня, и дьяки из приказов, и гости. А после литургии бояря, и окольничие, и думные люди ему, великому государю, поздравляли, что во 180 году мая в 30 день было его государское рождение. А он, великий государь, в том селе жаловал их, бояр, и окольничих, и думных, и ближних людей кубками фряжскиx питей, а стольников, и генералов, и стряпчих, и дворян, и дьяков, и гостей водкою». Гордон, бывший в числе поздравителей, отмечает, что получил стакан вина из собственных рук государя. Празднование сопровождалось неизбежной теперь в таких случаях в Преображенском пальбой.

Через два дня, 4 июня, в Преображенском неизвестно по какому случаю опять производилась увеселительная стрельба. В течение июня Гордон довольно часто бывал в Преображенском. Кроме поездки 2 июня, он отмечает поездки туда 6, 9 и 12 июня; очевидно, что там идут военные занятия, на которых нужно было его присутствие. 19 июня Петр был у голландского резидента ван Келлера, который об этом посещении доносил Штатам: «Я имел честь принимать у себя его величество царя Петра Алексеевича и угощать его наилучшим для меня возможным образом. Его царское величество сам пожелал меня посетить и появился, так же как у министров шведского и датского при этом дворе, в сопровождении большого числа бояр и князей. Посещение длилось почти 24 часа под гром труб, литавров и других музыкальных инструментов. Весь город говорил об этом празднестве и знает, что слуга вашей милости угощал его величество стаканом по голландскому обычаю. Я доволен, что это беспокойство, которого я не мог избежать, прошло и что его царское величество со всей своей свитой и с дамами, которые были приглашены, удалился в полном удовольствии и совершенно удовлетворенный»[161]. 20 июня происходили военные упражнения под Семеновским. 23-го Гордон был па празднике у некоего Мунсона (Mounson), где присутствовал и Петр. Речь идет, очевидно, о Монсе, дочь которого пленила сердце юного царя. 26 июня, во втором часу ночи, по нашему счету в одиннадцатом часу вечера, двор переехал в Москву, и здесь в обычном порядке был отпразднован день апостолов Петра и Павла с выходом 28-го к вечерне и молебному пению, а 29-го — к литургии в Успенский собор и с угощением вином в Передней палате[162].

Начало июля Петр, как можно думать, оставался в Москве и с особенной точностью присутствовал на приходившихся на это время церковных торжествах. Так, 5 июля он был в Успенском соборе на поставлении чудовского архимандрита Иоасафа в митрополиты Ярославские и Ростовские, а после поставления слушал литургию в дворцовой церкви Спаса на Сенях. 8 июля он по обыкновению принял участие в крестном ходе в Казанский собор; 10-го, в праздник Положения Ризы Господней, был у обедни в Успенском соборе и в тот же день в Архангельском соборе на панихиде по царю Михаилу Федоровичу. На всех этих торжествах Петр в 1691 г. показывался один: царь Иван Алексеевич на них отсутствовал. 12 июля Петр вновь перебрался в Преображенское и там жил до конца ноября. 15 июля видел его в Преображенском и разговаривал с ним Гордон. Там не прерывались военные занятия. 16 июля, отмечает Гордон, полковник Христофор фон Левенфельдт делал там опыт с сооружением редута. 17-го Гордон встретился с царем на пиру у генерал-майора Meнезия. 20-го Петр был на пиру у другого иноземца, которого Гордон называет Вериес (Veryes). 21-го — вечер у Лефорта. 23-го Петр ужинал и провел всю ночь у Гордона. 25 июля по строго исполнявшемуся каждый год обыкновению Петр приезжал в Москву поздравить тетку царевну Анну Михайловну и вернулся в Преображенское «в отдачу часов дневных», т. е. в восьмом часу вечера по нашему счету. 29 июля Гордон был в Преображенском и получил приказ снарядить 300 человек из своего полка на следующий день. 30-го он производил этому отряду ученье в окрестностях Преображенского[163].

1 августа царь заходил к Гордону. 3-го Гордон производил ученье войскам у Семеновского. 4 августа справлялись в Преображенском именины царицы Евдокии Федоровны. Петр был у обедни в церкви Воскресения Христова, а затем в Передней палате Преображенского дворца жаловал думный чин и служилых людей вином и водкой. В «отдачу часов дневных», т. е. около семи часов вечера, приехал в Преображенское царь Иван Алексеевич, и вскоре после его прибытия государи принимали в Передней палате польского резидента Ю. Д. Довмонта. 5 августа Гордон был в Преображенском и получил приказание сопровождать государя в его поездке, куда — дневник Гордона умалчивает; 6-го ему были отпущены для этого лошади. 8 августа Петр приехал к Гордону вечером, ночевал у него, а на другой день обедал. Поездка, которая предполагалась, была отложена по случаю нездоровья царицы (матери?). В этот год Петр, вопреки обычаю, провел вне Москвы дни 14–16 августа и не был на храмовых праздниках в Успенском соборе и в дворцовой церкви Спаса на Сенях. Его, очевидно, всецело отвлекали усиленные военные занятия в Преображенском, о которых делает отметки Гордон. 25 августа генерал был вызван в Преображенское обучать войска. 26-го он опять был там и по полученному приказанию делал маневры с кавалерией. 27 августа (вместо 26-го) отпраздновали в Преображенском именины вдовствующей царицы, на которые приезжал из Москвы царь Иван Алексеевич. Разрядная записка говорит, что государи в этот день «бояр, и окольничих, и думных, и ближних людей против прежнего обыкновения водкою не жаловали». В тот же день в Преображенском был прием посланнику польского короля Яну Окрасу. Вечером сожжен был фейерверк. 28 августа Гордон в Преображенском опять маневрирует с кавалерией. 29-го он получил приказ явиться на следующий день обучать войска, и это ученье он производил 30-го под Семеновским[164].

1 сентября Петр в седьмом часу дня, по-нашему в первом пополудни, прибыл из Преображенского в Москву и вместе с царем Иваном Алексеевичем присутствовал на действе Нового лета, которое совершалось обычным порядком. Вечер он проводил у иноземца Ильи Тауберта. 3-го вечером Гордон видел царя у Л. К. Нарышкина, а 7-го обедал с ним у генерального писаря Преображенского полка Ивана Инехова. По одной записи Новгородского приказа знаем, что в этот день в хоромы царя Петра в Преображенском были внесены потребованные им из приказа 600 рублей[165]. 12 сентября вечером Петр был у Гордона. 14-го «за час до ночи», т. е. в половине пятого вечера, Петр приехал из Преображенского в Москву; затем в Столовой палате дворца происходили приемы цесарского интернунция Ягана Курца, польского посланника Яна Окраса, польского резидента Ю. Д. Довмонта и приехавших в Москву «табунных голов и астраханцев служилых людей». Во втором часу ночи, по нашему счету в восьмом вечера, царь вернулся в Преображенское. 16-го Гордон в Преображенском обучал военному строю дьяков и подьячих. Петр в этот день заходил к нему. 18 сентября царь выехал к Троице — это был обычный срок царских выездов в Троицкий монастырь на праздник Преподобного Сергия; но дождаться там праздника у Петра, видимо, терпения не хватило, и он 22 сентября вечером вернулся уже в Преображенское. 23-го туда явился Гордон приветствовать царя с приездом и был «допущен к руке». Вечер 25 сентября Петр провел у иноземца Ильи Тауберта на пиру. 28-го в Преображенском происходило учение кавалерии, в котором принимал участие Гордон. 29-го царь обедал у думного дьяка Автонома Иванова. 30 сентября Гордон был в Преображенском на учение потешных рот[166].

1 октября Гордон ездил в Покровское-Фили к Л. К. Нарышкину на празднество освящения там вновь построенной церкви; однако присутствие Петра в этот день в Покровском дневник Гордона не отмечает. 3 октября, в первом часу ночи, по нашему счету в шестом часу вечера, в Преображенском родился у Петра второй сын, царевич Александр Петрович. 4 октября, в седьмом часу дня, по нашему счету во втором пополудни, Петр приехал из Преображенского в Москву, и затем состоялся выход обоих государей в Успенский собор к молебну. «А за великими государи, — читаем в разрядной записке, — были царевичи, и бояре, и околничие, и думные, и ближние люди, и столники, и судьи из приказов, и стряпчие, и дворяне, и дьяки, и гости, и приказные люди в цветных кафтанах. Во время ж того молебного пения в соборной церкви были гостиной сотни и чернослободцы, и иных чинов люди великое множество; а на Ивановской колоколне был звон во вся колокола». После молебна государи в соборе принимали поздравление от патриарха и боярства, а затем из Успенского собора прошли для моления в соборные церкви Александра Невского, Архистратига Михаила и Благовещения. После литургии Петр в Передней палате жаловал бояр, служилых людей и гостей винами и водкой. За полчаса до вечера, т. е. в начале пятого часа пополудни по-нашему, он уехал в Преображенское[167].

Рождение царевича не помешало большим маневрам, происходившим в окрестностях Преображенского и Семеновского 6, 7 и 9 октября и известным под именем второго Семеновского похода, к которым войска готовились в течение всего лета и в течение сентября. Полки были поделены на две армии. Одной командовал «генералиссимус» князь Ф. Ю. Ромодановский, другой — также «генералиссимус» И. И. Бутурлин. Первая армия состояла из полков Преображенского, Семеновского и двух выборных солдатских: 1-го — бывшего Агея Шепелева и 2-го — Бутырского с конным отрядом рейтар и гусар. В состав второй армии Бутурлина входили стрелецкие полки также с рейтарами и гусарами. Сохранилась подробная реляция об этих маневрах под заглавием «Описание великого и страшного бою, который был в нынешнем 200 году октября 6 и в 7, и в 9 числех у его пресветлейшего генералиссимуса Фридриха Рамодановского», принадлежащая перу кого-то из участников боя, находившегося в первой армии Ромодановского, которую он называет мы и наши, именуя вторую армию Бутурлина неприятелем[168]. По этой реляции дело происходило следующим образом. Его пресветлейшество генералиссимус Ромодановский, услышав про неприятельское войско, что неприятель, собрав несколько тысяч конного и пешего войска, думает идти в поле, чтобы дать бой, указал тотчас своей армии приготовиться. Генералу Менезию, полковникам Крейчу, Лейфелю, Ригеману и майору Балку приказано было укомплектовать рейтарские полки. Когда эти приготовления были в определенный срок закончены, генералиссимус Ромодановский назначил своим пехотным и конным войскам смотр на 3 октября. Произведя 3 октября смотр и найдя войска «при доброй справе» (в исправности), Ромодановский велел своим полкам выходить в поле 5 октября.

Согласно этому приказу полки Ромодановского вышли в поле в первом часу дня, т. е. по нашему счету в седьмом часу утра, а сам генералиссимус с некоторыми ротами явился к войску после полудня. Затем войско двинулось до сборного места во втором часу ночи, по нашему счету в шестом часу вечера, и заняло позицию на речке Красной, близ леса, вдалеке от «неприятельских» позиций. К полуночи неприятель подошел ближе и стал в полумиле от лагеря первой армии. Однако, несмотря на такую близость неприятеля, в течение ночи никаких военных действий не было; только в неприятельском лагере дважды подымалась тревога.

6 октября на заре неприятель вышел из лагеря и стал в поле «в крепком ополчении, размешав свою конницу меж пехоты». Тогда и армия Ромодановского начала выступать из лагеря и выстроилась в поле против неприятеля. Пехота стала посередине с отрядом гусар впереди; на правом и на левом крыльях заняла место конница с некоторыми частями пехоты. В тылу расположились конные и пешие батальоны. Центром командовал генерал А. М. Головин, правым крылом — Гордон, а левым — Лефорт. Когда обе армии выстроились, то после трубных сигналов «стали травиться», т. е. задирать друг друга. Затем генерал Гордон с частью конницы правого крыла ударил на левое крыло неприятеля, сбил его с позиции и взял у неприятеля четыре знамени, да гусары взяли еще одно знамя. Однако смятое неприятельское крыло оправилось и, несмотря на понесенный урон, выстроилось опять. Тогда устремилось в атаку левое крыло армии Ромодановского: Лефорт со своими рейтарами ударил на неприятельский правый фланг. Неприятель стойко выдержал этот натиск и храбро бился. Оторвав некоторую часть неприятельского правого крыла, конница Лефорта повернула назад; неприятель бросился за ней, но безуспешно, потому что конница остановилась и, будучи поддержана подоспевшими ей на помощь силами, вновь обернулась против преследовавшего ее врага. Неприятель, погнавшийся за отрядом Лефорта, был разбит, разогнан и возвратился, «не получа своей пользы». В этой стычке взяты были булава и несколько знамен.

Несмотря на этот урон, неприятель бросил в атаку своих гусар, которые ударили на гусар князя Ромодановского. Однако гусары Ромодановского побили неприятельских, некоторых взяли в плен, а рейтары «ротмистра Петра Алексеева» (царя) взяли в плен гусарского генерала Гулста «с голою шпагою». Тогда неприятельский генералиссимус, видя, что его дело «приходит к худобе, а не к лучшему», подъехал с некоторыми конными ротами к фронту Ромодановского «тихо, являл себя будто к разговору едет», имея замысел захватить армию Ромодановского врасплох, и вдруг ударил на его войско, а сам бросился на Ромодановского, чтобы его пресветлейшество убить и тем привести его войско «во обезглавление». Ему навстречу кинулся ротмистр Петр Алексеев и, не допустя его до Ромодановского, взял его живого в плен. Видя плен своего вождя, неприятельское войско побежало; войска Ромодановского преследовали его до самого лагеря (обоза), так что неприятель едва успел укрыться в лагере. Когда преследовавшие вернулись, Ромодановский приказал своему войску идти с поля в лагерь, а пленному неприятельскому генералиссимусу велел ехать за собой по левую сторону. В лагере Ромодановского пленный генералиссимус был принят с честью. Вызвав командиров своей армии, Ромодановский похвалил их за службу и пил за победу и за храбрость своих войск. Этот тост сопровождался троекратным залпом по всему лагерю. Затем Ромодановский провозгласил тост за здоровье пленного неприятельского генералиссимуса, и тот отвечал подобным же тостом. После тостов неприятельский генералиссимус обратился к его пресветлейшеству с просьбой оказать над ним милость и отпустить его в свое войско, дав обещание быть ему впредь во всяком приятстве и послушании, быть другом, а не недругом. Его пресветлейшество «по благоутробию своему» исполнил просьбу пленного, сам проводив его за обоз, и здесь с ним простился, причем был сделан опять троекратный залп. Проводить пленного Бутурлина до его лагеря было приказано ротмистру Петру Алексееву, который это и исполнил. При возвращении своего генералиссимуса неприятельские войска на радостях стреляли трижды. Бутурлин подарил проводившему его ротмистру шпагу. Тем кончились военные действия первого дня.

В ночь на 7 октября к неприятелю подошел резерв в составе четырех полков пехоты. Вследствие этого наутро неприятель прислал к Ромодановскому, чтобы вновь дать бой. Его пресветлейшество выговаривал посланному, что их генералиссимус поступает не по обещанию и позабыл оказанную ему милость. Однако тотчас же его пресветлейшество указал своим войскам выходить в поле, причем пехоте было предписано стать близ обоза, потому что и неприятельская пехота в этот день в поле не выходила. Дело 7 октября ограничилось только конным сражением. Конница с обеих сторон билась накрепко. Но милостию Божией за их неприятельскую неправду конница Ромодановского одолела; было взято множество неприятельских знамен, и неприятель вернулся в обоз с большими потерями. В ночь на 8 октября неприятель докучал войску Ромодановского многими тревогами. Пришлось ночью выслать в поле несколько конных рот, которые побили неприятеля, подъезжавшего к лагерю Ромодановского, и взяли в плен семь человек да три лошади. 8 октября день прошел спокойно: за превеликим дождем боя не было.

9 октября произошло генеральное сражение. На утренней заре оба войска вышли из лагерей в поле в полном составе; в лагерях были оставлены только немногие. Неприятель двинулся на наше (т. е. Ромодановского) войско с решимостью победить или погибнуть. Нашему войску мешал сильный, дувший в лицо ветер, и этой нашей невыгодой думал воспользоваться неприятель. Чтобы избавиться от ветра, его пресветлейшество приказал своим войскам немного отступить от обоза. Таким образом обоз лишился прикрытия. Заметив это, неприятель отрядил полковника Турнера взять и разорить наш обоз. Для предупреждения этой опасности его пресветлейшество приказал нескольким ротам с правого крыла поспешить на защиту обоза. Эти роты ударили на отряд полковника Турнера с тылу, порубили всех его солдат, да одного человека и самого полковника взяли в плен; взяли также четыре знамени. Видя свою пагубу, неприятель наступил на нас всем своим войском, конницею и пехотой с великим шумом и криком — и был бой непрестанный в течение пяти часов. В конце концов одолело наше войско, неприятель обратился в бегство: наши за ним гнались и его вконец побили, взяли его обоз, пушки, шатры и множество всякой живности. Конница наша побила неприятельскую, не допустив ее до обоза, загнала беглецов в пруд и захватила неприятельские знамена. «И тот бой равнялся судному дню», — говорит «Описание».

Поведение обоих генералиссимусов описывается в реляции в комическом виде. Во время битвы оба они пропали. Генералиссимуса Фридриха разыскивали в течение трех часов и, наконец, нашли его в обозе неприятельском с немногими людьми у самого неприятельского шатра. Бутурлина отыскали «между трупов крыющегося». Между тем после боя армия победителей выстроилась в неприятельском обозе — конница по правую сторону, а пехота по левую. Была сложена добыча — взятые знамена и ружья. Его пресветлейшество изволил проходить сквозь свои войска, ступая по неприятельским клейнотам. Придя в неприятельский шатер, он сел и милостиво похвалил за храбрость всех своих начальных людей и рядовых. Неприятельского генералиссимуса привели пред его пресветлейшество с некоторыми его главными начальниками и ближними людьми и поставили на колени. Его пресветлейшество указал «выговорить им их прежней неправды». А неприятель против тех слов паданием на землю отповедь чинил.

После этого унизительного для побежденных обряда его пресветлейшество изволил идти из неприятельского обоза в свой обоз. Раздались три залпа: первый, когда генералиссимус вышел из шатра, второй — когда он сел на лошадь, третий — когда тронулся в путь. Впереди шла конница, за ней — его пресветлейшество, а перед ним волокли по земле взятые у неприятеля знамена и клейноты. За Ромодановским ехал на лошади побежденный неприятельский генералиссимус без ружья и без шпаги; за ним вели пешком остальных неприятельских командиров. Шествие замыкала пехота. Придя в свой лагерь, генералиссимус Фридрих приказал всех начальных людей кормить, «при котором столе и сам его пресветлейшество изволил кушать». Пир сопровождался обычными тостами и громом залпов. «И по совершении того стола, — кончает реляция, — вышед из шатра, изволил сам его пресветлейшество все свое войско милостиво похвалить; а за раны и за службы придачи и жалованья обещал впредь. А потом все войско указал роспустить в домы своя, и сам изволил итти того ж числа в стольный свой город Прешпур (Пресбург)». Все эти маневры, в которых было так много маскарадного, были не более как наивной юношеской игрой, не преследовавшей никаких сознательных и заранее поставленных целей. Игра занимала и нравилась сама по себе. В этом и был ее единственный смысл. Однако игра сопровождалась некоторыми неигрушечными последствиями. Обещание генералиссимуса Фридриха дать придачи за службы и за раны не было только словами, пустой формой. Сражения действительно не обошлись без ран и увечий. Между прочим, несколько дней спустя после маневров умер от полученных ран ближний стольник князь Иван Дмитриевич Долгорукий. «Федор Матвеевичь, — писал о его смерти Петр Ф. М. Апраксину. — Против сего пятого на десять числа в ночи, в шестом часу (в ночь на 14-е число, по Гордону) князь Иван Дмитриевичь от тяжкие своея раны, паче же изволением Божиим, переселися в вечные кровы, по чину Адамову, идеже и всем нам по времени быти. Посем здравствуй. Писавый Petrus»[169].

13 октября в навечерие празднества преподобной Параскевы, ангела царицы Прасковьи Федоровны, царь Иван Алексеевич был у вечернего пения и у молебна в церкви Воскресения, а царь Петр был в Немецкой слободе на свадьбе у Андрея Буша. Не появлялся он в Москве и на другой день поздравить царицу Прасковью. 16-го царь был у какого-то лица, которое Гордон обозначает неразгаданной буквой R. 18 октября приходили в Преображенское для поздравления Петра с рождением второго сына, царевича Александра Петровича, два старых выборных стрелецких полка да девять полков стрелецких, «устроясь ратным строем в цветном платье». Входили на площадь перед дворцом полки по очереди: сперва Стремянной стрелецкий полк один, затем остальные стрелецкие полки по четыре зараз и, наконец, солдатские полки. Царь, рассказывает Гордон, смотрел на полки из окна. У других окон было много знатных господ, дам и прочих зрителей. Гордон приводит в дневнике текст речи, сказанной им при этом и заключавшейся в произнесении царского титула и пожелании многих лет. Государь пожаловал полки, говорит разрядная записка, велел их милостиво похвалить. Все били челом государю. Церемония, как и подобная же в прошлом 1690 г. по случаю появления на свет царевича Алексея Петровича, окончилась стрельбой из мушкетов[170]. Поздравители офицеры были пожалованы кусками дорогих материй по чинам, унтер-офицеры и солдаты — деньгами. 19 октября Петр был у Лефорта. Под 20 октября встречаем любопытную запись в бумагах Мастерской палаты: «куплено в Мастерскую палату книга Устав Церковной, а по договору денег дано 9 р. 23 а. 2 д.; а та книга подана великому государю в хоромы, принял постельничий Гаврило Иванович Головкин»[171].

Очень возможно, что Устав церковный потребовался для того, чтобы служить образцом разным уставам, сочинявшимся для известного всешутейшего и всепьянейшего собора, зародыш которого и относится именно к описываемому времени. 22 октября Петр, прибыв из Преображенского в четвертом часу дня, по нашему счету в одиннадцатом утра, принял участие вместе с царем Иваном Алексеевичем в крестном ходе в Казанский собор и в десятом часу дня, по-нашему в пятом пополудни, вернулся в Преображенское. Вечером Гордон видел его на пиру у виноторговца Монса. 28 октября царь был у Лефорта. 29-го, во втором часу дня, по-нашему в девятом утра, у царя Ивана Алексеевича родилась дочь царевна Екатерина Ивановна. За час до вечера, т. е. по нашему счету в три часа дня, Петр прибыл из Преображенского, и в первом часу ночи, т. е. в пятом пополудни, состоялся выход обоих государей в Успенский собор к молебну. После молебна из Успенского собора государи направились для моления в Архангельский и затем должны были идти в Благовещенский собор. Но в Благовещенский собор последовал уже только один царь Иван Алексеевич. Петр «из собора Архистратига Божия Михаила изволил с Москвы иттить в село Преображенское ж в третьем часу ночи», т. е. по нашему счету в седьмом часу вечера[172].

7 ноября за полчаса до вечера, по нашему счету в начале четвертого часа дня, Петр переехал из Преображенского в Москву и на другой день, 8-го, посетил шведского комиссара Книппера. 15-го он был у Гордона. 16 ноября, в первом часу дня, в десятом часу утра по нашему счету, выехал, как гласит официальная разрядная записка, для моления в Троицкий Сергиев монастырь, на самом же деле в Переславль, который был им забыт с июня 1689 г.[173]

Еще 3 ноября был отдан приказ строить в Переславле-Залесском у озера дворец для пришествия великих государей, быть у этой постройки кормового дворца стряпчему Роману Карцеву с сыном его Степаном и с братом Данилом да для письма подьячему Я. Васильеву и выдать им на постройку 300 рублей из приказа Большого дворца. Роману Карцеву, кроме письменного наказа о постройке, дана была роспись, каких запасов купить, а именно: 610 бревен еловых или сосновых трехсаженных, 300 бревен еловых же или сосновых четырехсаженных, 40 срубов сосновых или еловых, 10 срубов погребных 3 или 4 сажен, драни, тесу, скалы, досок половых, лавочных досок, досок красных дверных и окошечных косяков, моху; лесу заборного, столбов. Ему же поручено было осмотреть в монастырях, где пристойно, кирпичу, глины и извести[174].

К приезду Петра в ноябре 1691 г. дворец этот, разумеется, не мог быть готов. Что мог делать Петр в Переславле в середине ноября, когда озеро уже замерзло, неизвестно. На его занятия в Переславле не указывает и сохранившееся письмо его к матери из этой поездки от 19 ноября: «Паче жития моего в мире сем любимой матери моей, великой государани царице и великой княгине Наталии Кириловне недостойный сын твой Петрушка во многожелании благословения твоего челом бью и паки тогожде прося, возвещаю, что благословением твоим во въсяком изо-обилии пребываем на ползу свою. По сем желаю души и телу стократ тысяшного здравия. Аминь. Из Переславъля, наябъря 19 числа»[175].

Пробыл Петр на этот раз в Переславле недолго — всего 2–3 дня, только взглянул на озеро и, может быть, дал лично какие-нибудь указания относительно постройки дворца. Но вид хотя и замерзающего или уже замерзшего озера возбудил с новой силой затихшую было страсть. К тому же долетавшие до Москвы и живо обсуждавшиеся в то время в Немецкой слободе, частым посетителем которой стал Петр, известия о действиях могущественных флотов враждовавших тогда держав: Англии и Голландии, с одной стороны, и Франции — с другой, могли заинтересовать и Петра и возбуждать у него охоту к морскому делу. 20 ноября, в пятом часу ночи, по нашему счету в девятом часу вечера, Петр вернулся в Москву. Гордон ездил встречать царя в подмосковное село Братовщину[176]. 24 ноября, в день ангела царевны Екатерины Алексеевны, государи были у обедни каждый в своей дворцовой церкви, а затем оба в Передней палате жаловали обычных в такие дни поздравителей вином и водкой.

Приведем из дневника Гордона записи за конец ноября, в которых прямо о Петре не говорится, но где его присутствие может с достаточным основанием подразумеваться. 24 ноября Гордон был в городе и получил приказание на следующий день с рассветом находиться на Потешном дворе. 25 ноября очень рано он отправился с конницей на Потешный двор, оттуда — к Родиону Мейеру, от него — к г. Гоутману, где веселились до полуночи. 26-го компания была опять у Гоутмана до поздней ночи, равно как и следующие дни, 27 и 28 ноября. 28 ноября Гордон от Гоутмана «проводил the G. верхом до города и поздно вернулся домой». Под этим обозначением the G., подобно тому как и под обозначением the Gr., можно подразумевать Петра[177]. 30 ноября вечером Петр был у Гордона.

1 декабря Гордон праздновал обручение своей племянницы с полковником Левенфельдтом, и на этом его семейном торжестве присутствовал царь. Между тем после поездки Петра в Переславль идет ряд распоряжений о заготовке в этом городе разных припасов, необходимых для продовольствия большого количества народа и для судостроения. Так, 1 декабря велено было из дворцовых переславских, ростовских, ярославских и костромских сел перевезти в Переславль хлебных всяких запасов 1722 чети, причем для приема и хранения этих запасов переславский посад должен был выбрать двух целовальников. Велено было также купить и подвезти зимним путем 500 сажен дров, 300 пудов меду, а для пивного варения два котла железных мерою по 20 ушатов каждый. Из приказа Большого дворца выдавались в течение декабря 1691 г. крупные суммы на покупку хлебных запасов и конских кормов, а также материалов на продолжение дворового строения и к строению пяти судов: бревен, досок, брусов и т. д.[178]

8 декабря вечером Петр заходил запросто к Гордону. 9-го он вновь выехал из Москвы. На этот раз путешествие продолжалось дольше. По-видимому, в этот именно раз Петр совершил поездку на Кубенское озеро, о которой он упоминает в предисловии к Морскому регламенту, но о которой ни в каких других документах известий пока не найдено. Предположение это можно основывать на письме датского комиссара Бутенанта фон Розенбуша от 12 декабря 1691 г., в котором он сообщает, что государь уехал за 500 верст для осмотра своих владений и что в этом путешествии его сопровождает Лефорт[179]. 15 декабря выехал к Троице навстречу царю Гордон и прождал его там целый день 16-го. 17-го Петр на рассвете приехал в Троицкий монастырь, пообедал у келаря и продолжал путь к Москве.

22-го он навещал больного зятя Гордона полковника Страсбурга. 24 декабря оба государя слушали обедню в своих дворцовых церквах, а к действу многолетия выходили в Успенский собор. 25-го, в день Рождества Христова, у литургии государи были в дворцовых церквах, а после литургии во втором часу дня, по нашему счету в одиннадцатом часу утра, во дворце в Переднюю являлся «славить Христа» патриарх со всем Освященным собором. Вечером этого дня Петр был у Гордона. 30-го и 31-го он опять навещал зятя Гордона. 31-го вечером был у полковника Ригемана[180].

Итак, проследив день за днем, насколько это возможно сделать по сохранившимся документам, жизнь Петра за 1690 и 1691 гг., надо сказать, что она проходит в тяжелых и стеснительных рамках обычного дворцового обихода. Несомненно, под влиянием матери Петр соблюдает весь его круг лишь с незначительными уклонениями, хотя даже и по официальным записям (за 1691 г.) можно иногда заметить, как он опаздывает к началу того или другого придворного торжества или уезжает до его окончания, видимо, тяготясь им и спеша к интересующим его занятиям. Но его живая и оригинальная природа все же не позволяла ему быть таким послушным рабом установившегося обихода, каким был царь Иван Алексеевич; его сильная и властная воля сказывается в тех нововведениях, которые ему удается осуществить в том, в чем какие-либо нововведения сделать всего труднее, в том, что менее всего склонно поддаваться каким-либо переменам, — в прочно сложившемся вековом придворном ритуале. А между тем по инициативе 17–18-летнего юноши-царя в ритуал входят совсем новые порядки: заводится обычай пушечной и ружейной пальбы по торжественным дням, устраиваются фейерверки, на которые собирается весь двор и не только семья самого Петра, но и семья царя Ивана Алексеевича; самое место празднования переносится иногда в Преображенское, устраиваются небывалые царские выезды «водяным путем». Царь на церковных торжествах появляется еще в старинном русском платье: в царском облачении или в разного цвета русских кафтанах. Но вне этих торжеств он носит немецкое платье, все более к нему привыкает, и о шитье ему немецких холодных и теплых кафтанов и «немецкого зипуна» свидетельствуют записи приказа Мастерской палаты за 1691 г.[181] Какие предметы интересуют царя, видно из заказа, сделанного им осенью 1691 г. за границей. Через Архангельск выписаны были для него «4 шняка (баркаса), 24 барабана да мафематийские орудия, два глобоза, органы большие, 30 пар пистолей и карабинов нового дела, 110 аршин полотна парусного»[182]. В письмах Петр подписывается по-латыни — Petrus. Можно заметить также, что круг знакомства его с иноземцами Немецкой слободы расширяется и дружба с ними крепнет. В 1690 г. с весны Петр посещает Гордона и с осени того же года Лефорта. В 1691 г. он, кроме этих двух ближайших друзей, бывает еще у Избрандта, Монса, Менезия, Книппера, ван Келлера, Тауберта и др. Дружба к двум главным приятелям подкрепляется и вещественными доказательствами. Так, Гордону 6 марта было объявлено царем пожалование в 1000 рублей да зятю его в 500. Побывав у Гордона 23 мая, Петр подарил ему участок земли на реке Яузе. 23 декабря 1691 г. «дано из Мастерской палаты генералу иноземцу Францу Яковлеву сыну Ла-форту денег 200 рублев»[183]. Это — первая в ряду нескольких подобных записей.

Дружба с Лефортом переходит в самую горячую привязанность. В конце 1691 г. некий женевец Сенебье, поступивший на русскую службу капитаном и пользовавшийся покровительством своего соотечественника Лефорта, пишет о последнем своей матери за границу: «Его царское величество очень его (Лефорта) любит и ценит его выше, чем какого-либо другого иноземца. Его чрезвычайно любит также вся знать и все иностранцы. При дворе только и говорят о его величестве и о Лефорте. Они неразлучны. Его величество часто посещает его и два или три раза у него обедает. Оба они одинаково высокого роста с тою разницею, что его величество немного выше и не так силен, как генерал. Это монарх 20 лет, у которого есть уже два принца. Он часто появляется во французском платье, подобно г. Лефорту. Последний в такой высокой милости у его величества, что имеет при дворе великую силу. Он оказал большие заслуги и обладает выдающимися качествами. Пока Москва остается Москвою, не было в ней иностранца, который пользовался бы таким могуществом.

Он приобрел бы большое состояние, если бы не был так великодушен. Верно, конечно, что благодаря этому качеству он достиг такой высокой ступени. Его величество делает ему значительные подарки»[184].

X. 1692 г

1692 г. в жизни Петра отличался неоднократными поездками в Переславль-Залесский с довольно долговременным там пребыванием. Царь с увлечением предавался кораблестроению и плаванию на озере. Вследствие этих отлучек из Москвы участие Петра в исполнении круга дворцового обихода становится гораздо менее постоянным; но и живя в столице, он уклоняется от этого круга более, чем в предыдущие годы.

За 1 января 1692 г. Гордон отмечает в дневнике, что был в этот день в Преображенском, «где поставлен был патриарх». Речь идет, по всей вероятности, о шутовском возведении в патриархи бывшего учителя, неразлучного спутника в путешествиях и неизменного члена компании Никиты Моисеевича Зотова, которого Петр и будет называть потом «святейшим кир Ианикитой, архиепискупом Прешпурским и всея Яузы и всего Ко-куя патриархом». 3 января царь выезжал в Измайлово, 4 января скончался Гордонов зять полковник Страсбург. Гордон дал знать об этом царю, который тотчас же приказал выдать вдове умершего 300 рублей. Как и в предыдущие годы, прошли церковные службы крещенского сочельника 5-го и самого праздника Крещения 6 января с торжественным выходом обоих государей на Иордань. 7-го Петр присутствовал на похоронах полковника Страсбурга, на которые явился с «полком» около 12 часов дня. 10 января, в воскресенье, на память Филиппа митрополита, государи слушали обедню в своих дворцовых церквах: выхода в Успенский собор не было. 12-го, в день именин тетки царевны Татьяны Михайловны, Петр был у обедни в своей дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла, но, так же как и в прошлом году, не выходил с Переднюю палату к пожалованию винами и водкой. 15 января на панихиде по царевичу Алексею Алексеевичу в Архангельском соборе был только старший царь; выхода Петра не было. 18-го он рано утром вместе с Тихоном Никитичем Стрешневым завтракал у Гордона. 20 января, в «день ангела» царевны Марии Алексеевны, Петр, так же как и 12 января, ограничился только присутствием у обедни и к пожалованию не выходил. 27-го он опять завтракал у Гордона, оставался у него весь день и уехал после ужина. 29 января оба государя были в Архангельском соборе на панихиде по царю Алексею Михайловичу[185].

1 февраля, в понедельник на Масленице, Петр в сопровождении Гордона отправлялся в село Воскресенское на Пресне, очевидно, для подготовки там масленичного фейерверка. 2-го, в день Сретения, отслушав обедню в дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла, он в четвертом часу дня, по нашему счету в одиннадцатом утра, выезжал в Преображенское, откуда вернулся на другой день, 3 февраля, во втором часу дня, в девятом утра по-нашему. На панихиде, совершавшейся в этот день, 3 февраля, в Архангельском соборе по царевичу Алексею Алексеевичу, Петр не был: присутствовал на ней один царь Иван Алексеевич. Но в селе Воскресенском на Пресне в этот вечер был в присутствии Петра сожжен фейерверк, очевидцем которого был Гордон. За стрельбу из пушек в цель: «в яблоко и в средней, и в большой круги» — и за «потешные огнестрельные нововымышленные многие разные стрельбы», происходившие в этот день на Пресне, пушкари, гранатные мастера, ученики и другие участники по изготовлению огненных потех пожалованы были сукнами[186]. 7 февраля, Прощеное воскресенье, государи провели по старому обычаю. Утром слушали литургию в своих дворцовых церквах; затем в Передней палате жаловали «к руке» думный чин, служилых людей и гостей. В восьмом часу дня, по нашему счету в третьем часу пополудни, государи выходили для моления в соборы Благовещенский, Архангельский и Успенский, в Чудов и Воздвиженский монастыри и на подворье Троицкого монастыря, причем в трапезной на этом подворье жаловали «к руке» тех служилых людей, которые не были у этого пожалования во дворце. На следующий день, 8 февраля, в понедельник первой недели Великого поста, Петр выехал в Переславль. Гордон провожал его до села Ростокина[187].

Между тем в Переславле и в Москве для Переславля шла усиленная работа. Отстраивался и отделывался царский дворец. К 1 февраля токарного дела подмастерья Тимофей Федосеев да солдат Сергей Кузьмин уговорились в приказе Большого дворца в Переславль-Залесский к государскому хоромному строению выточить по 1000 баляс против данного им образца. Еще в январе 1692 г. были посланы из Москвы для этих хором ценинные печи: затем отправлялись изразцы для печей, изготовлялись слюдяные окончины, покупалось и посылалось английское красное сукно на обивку дверей и ставен. Живописцам Оружейной палаты велено было написать в Переславль-Залесский в государские хоромы икон в готовые рамы на полотнах, добрым мастерством 11 образов по мере в длину по два, в ширину по аршину и в том числе 4 образа спасовых, 4 образа богородничных, образ мученицы Наталии в молении у Вседержителя, образ человека Божия Алексея, образ Александра Невского в молении у Нерукотворенного образа, образ апостола Петра да мученицы Евдокии. Этот заказ был исполнен к 26 марта. Изготовленные слюдяные окончины расписывались красками. 20 февраля 1692 г. в приказе Большого дворца живописец Ивашка Новиков уговорился написать 10 окончин слюдяных в Переславль-Залесский в хоромы царевича Алексея Петровича. Он же расписывал слюдяные окончины в тот же дворец в хоромы царицы Евдокии Федоровны. Заказаны были для хором 16 фонарей нарядных из слюды[188].

Дворец расположен был на южном берегу озера в двух верстах от города за селом Веськовом, против пристани, устроенной саженях в ста от берега на сваях. Вправо от дворца построена была деревянная церковь Вознесения Господня, влево, на мысу Гремячем, сооружена была батарея. При дворце обстраивались дворы: конюшенный, деловой, остоженный и сенной, огороженные заборами с двумя большими и с малой конюшнями, с амбаром и избами для служителей. На башне устанавливались боевые часы о семи колоколах. В Переславль направлялись из Москвы разного рода продовольственные запасы для двора и для судостроителей. 5 февраля послано туда грибов на семи подводах. 14 февраля послано из Кормового дворца из Москвы живой и свежей рыбы на 14 ямских подводах. 25 февраля послано рыбных и мясных и иных припасов на 55 подводах. 26 февраля отправлено икры зернистой на пяти подводах.

28 февраля послано из Кормового дворца просольной рыбы на 210 подводах. 5 февраля было послано браг, квасов и пив на 14 подводах. Того же числа в Переславль был откомандирован подключник для варки кислых щей. 6 февраля с Сытенного дворца, заведовавшего питьями, было отправлено всяких запасов на 20 подводах. Крестьяне Заузольских дворцовых волостей должны были поставить 300 бочек для хранения питей: 200 тридцативедерных и 100 двадцатипятиведерных. 3 марта послано 20 подвод с запасами с Хлебенного дворца. Заказывались, закупались и передвигались в Переславль разного рода материалы для судостроения, лесные материалы: доски дубовые и липовые москворецкие самые добрые и сухие, бревна еловые, брусья, косяки дубовые, клей карлук, клей рыбий, смола ломовая, смола черная и красная жидкая в бочках, сера еловая, сера горючая, шерсть козловая, сало ветчинное и говяжье, ужища корабельные, канаты, веревки разных размеров, нитки корабельные, якоря четверорогие, крюки большие и малые, железные котлы для варки смолы и т. п. Отдавались распоряжения о перевозках в Переславль зимним путем на дровнях и санях построенных уже судов: яхты и шняков, находившихся на Яузе и на Москве-реке в Преображенском, в Москве и в Коломенском. Перевозка этих судов продолжалась даже и позже, весной, колесным путем при помощи каких-то особых станков. 15 апреля велено было купить в село Преображенское «к делу», т. е. для изготовления станка, на котором везть яхту из Преображенского в Переславль, на дышло бревно кленовое или дубовое длиною трех сажен, в отрубе четырех вершков, три дерева кленовых и т. д.[189]

Вся эта суматоха в дворцовом хозяйстве поднята была бурно вспыхнувшей страстью юного царя к мореплаванию, можно сказать, его капризом. Его стремительная воля привела в движение механизм дворцового управления — приказ Большого дворца и его отделения: дворцы Кормовой, Сытенный, Хлебенный, поставила на ноги персонал этих приказов и задала ему усиленную работу. Так воля Петра будет и впоследствии воздействовать на государственный механизм в более широком масштабе.

Петр сам принялся в Переславле за постройку корабля и до такой степени увлекся этой работой, что решительно забыл обо всем окружающем. Без него похоронили в Москве царевну Марию Ивановну, дочь царя Ивана Алексеевича, скончавшуюся 13 февраля. 16 февраля в Переславль принуждены были отправиться главнейшие члены правительства — Л. К. Нарышкин и князь Б. А. Голицын, чтобы уговорить царя вернуться в столицу для приема прибывшего в Россию персидского посла, который в отсрочке приема или в отсутствии младшего царя мог усмотреть обидное пренебрежение. Петр вернулся в Москву только 26 февраля, а через день, 28-го, не утерпел и в сопровождении Гордона и Л. К. Нарышкина, вопреки всяким обычаям, сам побывал у персидского посла, чтобы посмотреть привезенных им в дар государям зверей: льва и львицу. «Посол угощал нас, — пишет Гордон, — по обычаю своей страны музыкой, конфетами и напитками»[190].

1 марта состоялся въезд персидского посла в Москву[191]. Через день, 3 марта, Петр выехал опять в Переславль, откуда вернулся 12-го. Вечером в день приезда он был у всенощной в дворцовой церкви Апостолов Петра и Павла накануне праздника Федоровской Божией матери, а в самый день праздника, 13 марта[192], оба государя были у литургии в церкви Рождества Богородицы на Сенях. Вечер этого дня царь провел у Гордона. 16 марта, в навечерие праздника св. Алексия, человека Божия, Петр был у преждеосвященной обедни в своей дворцовой церкви, а 17-го, в самый праздник, в день ангела царевича Алексея, он слушал обедню в Алексеевском монастыре, где служил патриарх. После литургии, вернувшись во дворец, он жаловал думных и ближних людей (прочие служилые люди и гости в разрядной записке этого дня не упоминаются) кубками фряжских питей. В это же число, в девятом часу дня, по нашему счету в четвертом часу пополудни, дана была государями торжественная приемная аудиенция «на приезде» персидскому послу Юзбаше Усейн-Хан-Беку и двум персидским купчинам: Ага-Кериму и Ага-Шамсе. Посол и купчины въезжали в Кремль через Спасские ворота. По улицам, где посол должен был проезжать с Посольского двора и до Красного крыльца, были выстроены по обеим сторонам шесть стрелецких полков ратным строем в цветном платье. Поезд посла открывали стрельцы 2003 человека, которые несли шаховы поминки и дары государям от послов и купчин, и в числе этих поминков везли в построенных для того нарочно санях двух привезенных посольством зверей — льва и львицу. За стрельцами, сопровождавшими подарки, ехали верхом 20 человек конюхов в цветном платье, за ними — шаховы дворяне, наконец, посол в санях о шести лошадях, вокруг которых шли его слуги, 10 человек, в панцирях с пищалями. За посольскими санями двигались купчины, каждый в санях о четырех лошадях. Посла и купчин сопровождали особо для этого назначенные пристава: два стольника и дьяк. По Красному крыльцу по обе стороны лестницы стояли стрельцы Стремянного полка в цветном платье с золочеными протазанами, а на самом крыльце под шатром и в сенях Грановитой палаты — 60 человек жильцов в бархатных и объяринных терликах с золочеными протазанами. У сенных дверей Грановитой палаты посла встретили комнатный стольник князь А. Я. Хилков да дьяк Осип Татаринов, которые, «проговоря встречную речь и с послом корошевався», т. е. поздоровавшись, шли перед ним в Грановитую палату. У других дверей Грановитой палаты встречали ближний стольник князь Ю. Я. Хилков да дьяк Артемий Волков и, поздоровавшись с послом, «проговоря встречную речь и корошевався», ввели его в Грановитую палату. В Грановитой палате в то время государи сидели уже на своих государских местах в царских венцах и в «диадимах» со скипетрами. При государях по обе стороны тронов стояли рынды в золотных кафтанах и в шапках с запанами, стольники: с правой стороны комнатный Вас. П. Шереметев да М. С. Колычев, с левой — комнатный Влад. П. Шереметев да Б. С. Колычев. Бояре, окольничие и думные дворяне в золотных кафтанах сидели, занимая свои места на скамьях; на рундуках в Грановитой палате стояли стольники, стряпчие, дворяне московские и дьяки, а у дверей палаты стояли гости — все в золотных кафтанах. Государям посла и купчин «челом ударить объявлял» (представлял) думный посольский дьяк Е. И. Украинцев.

Посол правил шахов поклон и поздравление и подал шахову грамоту, а после того подали шаховы грамоты купчины. Государи указали грамоты принять думному дьяку Е. И. Украинцеву. «И изволили великие государи спросить про шахово здоровье, встав, а говорить: „Брат наш, великий государь, по здорову ль?“ А после того пожаловали великие государи посла и купчин и шаховых дворян к своей государской руке. И посол целовал великих государей в правую полу, а великие государи в то время изволили наднести на него свои государские руки. А за послом был его посолской племянник да два человека купчин и шаховы дворяне, целовали великих государей в правую полу ж, а великие государи изволили наднести на них свои государские руки. А после того пожаловали великие государи посла и купчин, велели спросить о здоровье; и посол, и купчины на государеве жалованье били челом… А потом пожаловали великие государи посла, велели ему сесть; а для того изготовлена была ему скамья, покрыта ковром. А потом великим государям явлены посолские и купчинины дары, — являл посольский думный дьяк по росписи, принимали казенные дьяки (т. е. дьяки Казенного двора), — а во время явки посол стоял. А было шаховых поминков и посолских и купчининых даров: булавы, и седла с каменьем, и золотные, и шелковые и иные вещи, и шелк сырец… А после того послу говорена речь о делех, что у него грамота принята и посолство выслушано, а ответ бояре и думные люди учинят иным временем». Тем церемония приема закончилась[193].

20 марта отпраздновано было Вербное воскресенье с обычным участием обоих государей в шествии на осляти. В этот праздник Лефорту была оказана большая милость: он был назначен командиром 1-го выборного солдатского полка, бывшего Агея Шепелева, а затем получившего название Лефортова. Это назначение немало обидело Гордона, командовавшего 2-м солдатским выборным полком — Бутырским. По-прежнему прошла Страстная седмица с тем только различием, что обряд омовения «св. мощей», после которого государи выходили в Успенский собор к ним прикладываться, совершен был не в Великую пятницу, а в Великую среду, 23 марта, потому что на Великую пятницу приходилось в этом году Благовещенье. В день благовещенья Петр слушал литургию у себя в дворцовой церкви: к храмовому празднику в Благовещенский собор выходил один царь Иван Алексеевич. Во всем по-прежнему прошла встреча «светлого дня», 27 марта, у заутрени и Успенском соборе, но в самый «светлый день» Петр вечером побывал у иноземца Гордона. 30-го вечером царь вновь его навестил по поводу его болезни. 31 марта, в четверг на Пасхе, после литургии у государей в Грановитой палате был патриарх со всем Освященным собором с подношениями, а и восьмом часу дня, по нашему счету в первом часу пополудни, в той же палате государи вновь принимали персидского посла, приезжавшего во дворец для переговоров с назначенными для ведения этих переговоров боярами. Встреча посла происходила с церемониями, подобными описанным выше[194].

3 апреля, в Фомино воскресенье, оба государя присутствовали в Успенском соборе на поставлении Новоспасского архимандрита Игнатия в митрополиты Тобольские. После поставления царь Иван Алексеевич возвратился из собора переходами в свои государские хоромы, а Петр побывал в Вознесенском и Чудовом монастырях, на Кирилловском и Троицком подворьях. 4 апреля он был у Лефорта, а 5-го уехал в Переславль, где на этот раз оставался более месяца; вернулся в Москву 9 мая. 23 апреля выехал из Москвы в Переславль Гордон. 25-го вскоре после обеда он прибыл в Переславль и целовал руку у царя. Царь, отмечает Гордон, «был очень рад показать мне все корабли. Вечером он зашел ко мне». 26-го Гордон плавал по озеру в устье реки Веськи, причем на обратном пути пришлось испытать сильную непогоду[195].

1 мая в Переславле состоялось торжество: спуск на воду корабля. 2 мая Гордон, купивший между тем дом в Переяславле для будущих приездов, откланялся государю и отправился в Москву. 9 мая вернулся в столицу и Петр. В Переславле на верфи с ним работало над корабельными постройками 16 человек потешных Преображенского полка, пригодных на все руки и оказавшихся, между прочим, и кораблестроителями. Сохранилось письмо к Петру одного из них, сержанта Якима Воронина, написанное 9 мая 1692 г., т. е. через два дня по отъезде царя из Переславля, и содержащее, видимо, интересовавшие Петра известия о двух яхтах и о том корабле, который Петр строил «по приказу государя своего генералиссимуса князя Федора Юрьевича (Ромодановского)». Письмо составлено уже в том фамильярном тоне, в котором и впоследствии будут обращаться к Петру его корреспонденты, без всяких титулов. «Пишут ученики твои, — читаем в этом письме, — из Переславля-Залесского, корабельного дела мостильщики, щегольного (мачтового) дела мастерства Якимко Воронин с товарищи 16 ч. челом бьют за твое мастерское учение. По твоему учительскому приказу нам, ученикам, что которую яхту опрокинуло в воде, и тое яхту мая в 9 день взняли и воду из нее вылили; а чердак у нее сломало, у юмферов железо переломало, и ее взвели к мосту; и она зело качка, на одну сторону клонится. А другую яхту взвели тут же к мосту небольшими людьми и парусом и, взведши, поставили на якорь. И по сие число шла она хорошо. И что по твоему учительскому приказу от посланного к корабельному делу государя своего генералиссимуса князя Федора Юрьевича, который что делал корабль, и ты тот корабль делал бы по его государскому приказу и, сделав, поехал к Москве, и тот корабль взимал я, Якимко, со учениками своими по твоему учительскому приказу; и по твоему учению тот корабль взняли на три ворота в 6 часов и с обедом; а до самого моста довели с великим натужением; и после того, того ж дня под другой корабль блоки подволокли. Писавый Якимко Воронин челом бьет со всеми твоими учениками. Мая 9 дня 7200 года. Переславль Залесский»[196]. Письмо это, замечает Погодин в своей посмертной статье о Петре Великом, «показывает, с каким усердием работали ученики и товарищи Петровы, им вдохновенные: воротами, без всяких хитрых машин, подняли они большой корабль и протащили его до моста через значительное пространство, да и тут еще Воронин как будто опасается обвинения в медленности и замечает, что в продолжение этого времени был и обед, потребовавший также хоть полчаса. Извещением они не замедлили успокоить своего учителя и хозяина, чтоб он ни одной минуты не оставался в беспокойстве или неизвестности о положении своего любезного дела до малейших подробностей»[197].

В день приезда, 9 мая, Петр посетил Гордона и пробыл у него с час. 10-го он побывал у Лефорта и съездил в Преображенское, где присутствовал на военных упражнениях. 11 мая была дана прощальная аудиенция «на отпуске» персидскому послу с теми же церемониями, как и аудиенция «на приезде». Она-то и была, по всей вероятности, причиной возвращения Петра из Переславля в Москву[198].

12 мая Петр был на свадьбе Гордоновой дочери Марии, вдовы капитана Кравфорда, выходившей замуж вторым браком за майора Карла Снивинского. 14 мая, в субботу, за 3 часа до рассвета скончался второй сын Петра, царевич Александр Петрович, и в тот же день, в шестом часу дня, по нашему счету в десятом часу утра, тело его было вынесено в Архангельский собор и там погребено. За гробом царевича шел и на погребении присутствовал царь Иван Алексеевич. «А великому государю… Петру Алексеевичу, — значится в разрядной записке этого дня, — к выносу, и к божественные литоргии, и к погребению в собор Архистратига Божия Михаила того числа выходу не было». Что могло быть причиной такого прямо неприличного отсутствия Петра на похоронах сына? По всей вероятности, полное равнодушие к семимесячному младенцу, сыну от нелюбимой уже царицы, к которой он совершенно охладел, встретившись с Анной Монс. На другой день после похорон сына, 15 мая, в Троицын день, Петр был у обедни в своей дворцовой церкви. 16 мая он перебрался из Москвы в Преображенское. 18 мая были похороны духовника обоих государей, благовещенского протопопа Меркурия. Погребение в церкви Косьмы и Дамиана совершал патриарх; на погребении присутствовал царь Иван Алексеевич. Петра не было. Но его видим 21 мая на похоронах капитана ван дер Ницина (van der Nizin), и с похорон он зашел к Гордону, у которого оставался до полуночи. 28 мая он обедал у Менезия. 30 мая в Преображенском праздновали день рождения государя, на который царь Иван Алексеевич приехал еще накануне. 30 мая в Преображенское собрались патриарх с властьми, думные чины, служилые люди и гости. После литургии собравшиеся в Передней палате Преображенского дворца великого государя поздравляли, «что во 180 г. (1672) мая в 30 день было его государское рождение. А он, великий государь, ему, святейшему патриарху, изволил подносить, а потом властей изволил жаловать кубками фряжских питей». Потом такими же фряжскими питьями были пожалованы думные чины и ближние люди, а прочие служилые чины и гости были пожалованы в государевом шатре водкой. 31 мая Петр приехал из Преображенского в Марфино и там ночевал, куда на 1 июня был вызван Гордон[199].

8 июня хоронили первого руководителя Петра в плавании и кораблестроении, голландца Карстена Брандта. Гордон был на похоронах, но присутствия на них Петра не отметил. Во вторую половину 1692 г. переяславским судостроением заведует уже «мастер инженер Франц Тиммерман», на его имя адресуются корабельные припасы, направляемые в Переславль. Весь июнь проведен был Петром в Преображенском почти безвыездно, за исключением посещений соседней Немецкой слободы. В Преображенском же жил в этом месяце царь Иван Алексеевич. 21 июня Гордон говорил о фейерверке при дворе, но неизвестно, по какому случаю. 24 июня Петр был у Гордона. 25-го Гордон отмечает, что видел царя опять в Немецкой слободе. В слободе тогда много говорили по поводу полученных известий о победе, одержанной союзным англо-голландским флотом над французским, и эти известия очень интересовали Петра, выражавшего свои симпатии союзникам и восхищавшегося личностью короля Вильгельма. Симпатии к голландцам могли быть внушаемы близкими к царю представителями этой нации в Немецкой слободе; они же, несомненно, говорили ему о личных доблестях их штатгальтера принца Оранского, занявшего английский престол, и возбуждали в нем интерес к Вильгельму III. В письме к Штатам от 24 июня 1692 г. по поводу полученных известий о победе голландский резидент в Москве ван Келлер сообщал о настроении Петра: «Этот юный герой часто выражает живое воодушевляющее его желание присоединиться к кампании под предводительством короля Вильгельма и принять участие в действиях против французов или оказать поддержку предприятиям против них на море»[200]. Письмо ван Келлера показывает, как живо следил Петр за ходом войны англичан и голландцев с Францией, за успехами союзных флотов, и, может быть, игру во флот на Переславском озере надо ставить в связь с морскими операциями на Западе[201].

За 27 июня в дневнике Гордона мы находим отметку: «…его величество принимал лекарство». Но чем Петр тогда недомогал, остается неизвестным. Нездоровье не было серьезным. 28 июня царь был уже вновь в Немецкой слободе. День ангела 29 июня Петр справлял в этом году в Преображенском, а не в Москве, как в предыдущие годы. Накануне у всенощной и в самый день праздника у литургии оба государя были в церкви Воскресения в Преображенском. Отслужив обедню в Успенском соборе, приезжал в Преображенское поздравлять царя патриарх со властями. Петр «для тезоименитства своего государского святейшему патриарху и властям подносил кубки фряжских питей», а затем оба государя пришли в шатер и угощали вином и водкой приносивших поздравление думных и служилых людей и гостей[202].

Июль 1692 г. Петр проводил в Преображенском, не показываясь в Москву на празднование Положения Риз Пресвятой Богородицы 2-го, памяти митрополита Филиппа 3-го и преподобного Сергия 5-го; на всех этих празднованиях присутствовал только царь Иван Алексеевич. 3 июля вечером Петр находился в Марфине, где виделся с ним Гордон; 6-го ужинал у Гордона. Только крестному ходу 8 июля в Казанский собор он остался верен, приехал из Преображенского в одиннадцатом часу утра и вместе с братом принял в нем участие. 11 июля Гордон находился при государе и сопровождал его, как он записывает в дневнике, «на другой берег реки», но куда именно, неясно. 12-го Петр обедал у Бутенанта, 14-го ездил в село Петровское; 15-го Гордон был в Преображенском и виделся с царем. 20-го Петр заходил к Гордону, а 22 июля он со всем семейством, с обеими царицами и сыном, выехал, как гласит разрядная записка, «по своему государскому обещанью для моления в обитель преподобных Сергия и Никона, радонежских чудотворцев», на самом же деле в Переславль с заездом только по пути в Троицкий монастырь, куда накануне, 21 июля, выехал царь Иван Алексеевич с царицей Прасковьей Федоровной. Это была четвертая поездка в Переславль за 1692 г., на этот раз продолжавшаяся больше месяца[203].

9 августа Т. Н. Стрешнев объявил Гордону, что его Бутырский полк должен выступить в Переславль, но чтобы вел он его не сам, а поручил отвести полковнику. 11 августа Гордон выехал из Москвы и 13-го был уже в Переславле. 14 августа происходил, по его словам, обед на «адмиральском» корабле: «адмиралом» переславской флотилии считался тогда сухопутный «генералиссимус» князь Ф. Ю. Ромодановский. День 15 августа ввиду праздника Успения Богородицы прошел без всяких предприятий. 18-го флот в час утра поднял паруса, переплыл через озеро и с рассветом бросил якорь на противоположной стороне, но принужден был простоять там вследствие противного ветра 19 и 20 августа и только 21-го, подняв якоря в час пополудни, вернулся к семи часам вечера. 23 августа Гордон обедал у боярина Ю. И. Салтыкова и имел случай при этом пригласить царя к себе на обед на четверг, 25-го. 24 августа он находился с царем на борту корабля. 25-го Петр обедал у Гордона; в этот же день приехал в Переславль Лефорт. «Я не сумел бы, любезный брат, — писал Лефорт своему старшему брату за границу, — изобразить вам радость, которую выказали при моем приезде его величество и все придворные. Так как я имею честь командовать кораблем, который носит название „Марс“ и на котором находится его величество, то тотчас же по моем прибытии его величество отправился на названный корабль и послал за мной бригантину, чтобы привезти меня к нему. Когда я вступил на корабль, его величество осыпал меня такими знаками милости, что я не могу вам описать. Палили из всех пушек корабля, и после того, как его величество показал мне все богатство и всю красоту отделки моего корабля, мы вернулись опять на сушу. Царь приказал, чтобы по поводу моего прибытия стреляли пушки на всех кораблях. Затем меня отвели в мой дом, который его величество соблаговолил для меня выстроить. Это очень красивое здание. На следующий день его величество оказал мне честь у меня обедать; а на третий ему угодно было угощать меня на нашем корабле, причем целый день стреляли из пушек на всех судах»[204]. 26 августа отпразднованы были именины царицы Натальи Кирилловны: давал по этому случаю обед ее брат Л. К. Нарышкин. Под 27 августа Гордон говорит о приготовлениях к отъезду: в этот день угощали шкиперов и матросов переславских кораблей. Гордон покинул Переславль 28-го и 31-го прибыл в Преображенское.

Надо полагать, что в то же время вернулся в Преображенское и Петр, потому что 1 сентября он уже присутствовал в Кремле на действе Нового лета, приехав на это действо «в 6-м часу дня вполы», по нашему счету в 11 часов утра. Прямо с действа, «не быв в своих государских хоромах, от дворцового крыльца», как гласит разрядная записка, он уехал в Преображенское в девятом часу дня, во втором пополудни по-нашему. Вся осень и декабрь до Рождества проведены были в Преображенском. 2 сентября Петр был у Лефорта, где находился и Гордон. 3 сентября вернулись из Переславля и царицы. 5-го Петр был у Гордона и затем выезжал в Коломенское. 11 сентября он присутствовал в Успенском соборе на поставлении архимандрита Елецкого монастыря Феодосия в архиепископы Черниговские. Можно заметить, что церемоний епископских поставлений Петр вообще не пропускал. В этот же день в Столовой палате Кремлевского дворца государи принимали польского резидента Ю. Д. Довмонта. После приема Петр вернулся в Преображенское, где происходило учение солдат. 16-го он был у Лефорта, 18-го — у Менезия, 19-го — у Гордона, 25-го — у Лефорта, 27-го — опять у Гордона[205].

За октябрь 1692 г. Гордон, всегда так тщательно отмечающий в дневнике выезды Петра, визиты его к себе, свидания с ним во дворце и встречи с ним у других лиц, совсем не упоминает о Петре, хотя говорит о нескольких своих поездках в Преображенское, о визитах своих к Лефорту и о пирах у него (4, 6, 13 и 30 октября) и у других лиц — Гутебира, Менезия, князя Урусова и др. 18 октября состоялось пострижение любимой тетки Петра — царевны Анны Михайловны, которую он с такой неизменной аккуратностью (кроме только 1692 г.) являлся поздравлять с днем ангела 25 июля. «Благоверная царевна и великая княжна Анна Михайловна, — повествует нам разрядная записка 18 октября, — яже от многих лет желая, ныне оставя мирское житие и свои царские чертоги, изволила восприяти ангельского образа пребывание и с монахини водворение в Вознесенском девичьем монастыре, что в Кремле. И для болезни ее, государыни, пострижение ей было того числа в 4-м часу дня» (по нашему счету в одиннадцатом часу утра) в дворцовой церкви Успения Богородицы в Верху. Из хором провожали царевну в церковь царь Иван Алексеевич, царица Прасковья Федоровна и «благородные государыни царевны». Действо пострижения совершал патриарх Адриан «да с ним Вознесенского монастыря и ее, государынин, духовник иеромонах Павел. А в монахинях имя ей, государыне, преименовано Анфиса Михайловна. А после пострижения великая государыня благородная царевна изволила быть в той церкви в трапезе до шествия своего в вышеписанной монастырь». «Того ж числа в отдачу дневных часов» (в 4 часа 30 минут пополудни) прибыл из Преображенского царь Петр: «И в первом часу нощи к последней чети (в 5 часов 15 минут пополудни) благородная государыня царевна и великая монахиня Анфиса Михайловна изволила из своего государского дома, из вышеименованные трапезы иттить по обещанию своему в Вознесенской девичь монастырь. И из той трапезы несли ее, государыню, на уготованном ее ложе светличною лестницею до саней ближние бояре, а в санях изволила она, государыня, иттить в Куретные ворота и подле патриарша двора и мимо Чудова монастыря к святым воротам». (Вознесенского монастыря). Перед царевной шел царь Иван Алексеевич, а за нею Петр «изволил в тот монастырь иттить путешествием». За санями царевны-инокини ехали в возках царицы Прасковья Федоровна, Евдокия Федоровна и царевны. У «святых» ворот монастыря встречали инокиню «того монастыря протопоп и священницы во облачении с честным крестом и со свещи, и с кандилы и игуменья с сестрами». Проводя ее в келью, царь Иван Алексеевич вернулся к себе в верх, а царь Петр отбыл в Преображенское[206].