Петр I. Материалы для биографии. Том 1, 1672–1697

Петр не покидал войск во время этого трудного перехода через степи, деля невзгоды со всеми. Все три корпуса двигались вместе; Петр держался со своими любимыми полками, Преображенским и Семеновским[417], которые чувствовали себя бодрее других, шли впереди других и делали более значительные суточные марши, судя по нескольким известиям о них, какие сообщает Гордон[418]. Гордон неоднократно виделся с царем в пути. 20 октября Петр заходил к нему и закусывал у него. 21-го войско подошло к Северному Донцу; предстояло соорудить мосты для переправы, почему и пришлось сделать двухдневную остановку. Петр воспользовался этой остановкой, чтобы ответить Виниусу на его письма от 1 и 10 октября. В первом из этих писем Вини-ус, пожелав Петру «здравого удовольствия над Азовом во утеху всех православных христиан и счастливого возвращения», сообщал по обыкновению полученные с рижской почтой заморские вести: «что турок, видя немцев в большом собрании, не переправился к ним через реку Саву, а пошел через Дунай на Седмиградскую землю: немцы, то усмотря, пошли за ним, и можно между ними ожидать великого бою. О венетах и поляках не слыхать, чтоб учинили какой знатный промысел; Вильгельм, король английский, поход свой соверша, возвращается во своя страны». Это последнее известие совпадало с обстоятельствами, при которых его прочитывал Петр. «Min Her, — пишет он Виниусу. — Писма твои, октября 1 и 10 дня[419] писанные, мне в 14 и 19 день отданы, и, выразумев, благодарствую. Пожалуй, государем генералисимусам, князь Федору Юрьевичю ниской до лица земного раболепно достойный поклон отдай, а потом Тихону Никитичю (Стрешневу), Гавриле Iвановичю (Головкину), Ермалаю Даниловичю (?), Елизарью Избранту, Iвану Трифоновичю (Инехову) поклон отдан и скажи оным, что писма их до меня по двум почтам дошли; а особых писем, всякому особь, за скоростию и недосужством путным написать не мог. Пожалуй, а катаржных мастерах не забудь. Piter». Последняя фраза этого письма, приписанная Петром собственноручно, показывает, что он занят мыслью о постройке каторг, т. е. галер — гребных судов, для будущей Азовской кампании. Он просит Виниуса позаботиться о мастерах для постройки этих галер[420].

Весь день 22 октября ушел на приготовления к переправе и на самую переправу через Северный Донец. Погода улучшилась, наступили солнечные (красные) дни и тихие ночи. 23-го переправа закончилась, войска двинулись в дальнейший путь. Во время переправы Гордон был у Петра «и имел с ним, — как он записывает в дневнике, — продолжительный разговор о различных предметах». Стали встречаться населенные места. 24-го прошли мимо небольшого, оставшегося слева городка Колударева, куда Гордон отослал нескольких больных. 25-го миновали такой же городок Митякин. С 26-го опять начался снег и морозы, и в этот день, записал Гордон, погибло много людей. Ночь с 27-го на 28-е отмечена им как особенно дурная: «Мы провели дурную ночь: не было ни травы, ни воды, вокруг нас все было выжжено. Не нашел я также и сухого дерева, так что бедные солдаты страдали, также и лошади». 28-го достигли реки Айдара, притока Донца. 29-го, переправившись с ее левого берега на правый, продолжали путь. Сюда, к этой переправе, высланы были 700 повозок со съестными припасами для войск. Переправившиеся раньше получили больше подошедших позже. «Его величество, — пишет Гордон, — велел распределить (эти повозки) между Преображенским и Семеновским полками, часть получил двор и некоторые другие; я ничего не получил». Счастливцы, которым достались припасы, открыли торговлю ими и продавали их пришедшим позже и не получившим. Может быть, эта неудача заставила Гордона на следующий день, 30 октября, выступить очень рано, еще до рассвета, и двигаться параллельно с Преображенским и Семеновским полками. Шли сначала 5 верст по лесистым местам, а затем 10 верст вдоль речки Белой, у которой и сделали обеденный привал. Царь пришел обедать к Гордону. Была холодная погода, падал одновременно дождь и снег. При дальнейшем марше войска страдали от дувшего прямо в лицо ветра. 31 октября ударил сильный мороз. Наконец, 1 ноября войска подошли к городу Валуйки, расположенному на правом берегу реки Валуй, притока Оскола. Это была в XVII в. наиболее выдвинутая «за черту» в южные степи крепость, предназначенная оберегать границу Московского государства от набегов крымцев и ногайцев. «Мы достигли, — пишет Гордон, — города Валуйки и перешли через реку того же имени, которая течет у посада. Услыхав, что его величество находится у воеводы, я поехал туда же и там обедал. Незадолго до вечера пришли полки и мои повозки»[421].

Достигнуты были жилые места. Отсюда начинался непрерывный ряд городов, и дальнейший путь мог считаться не представляющим никаких затруднений. Петр считал себя поэтому вправе расстаться с войском, с которым он в течение 20 дней делил трудности степного перехода, и в ночь на 2 ноября уехал вперед, отправившись на тульские оружейные заводы.

Пробыв в Валуйках три дня, сделав необходимые распоряжения и приказав полкам идти каким найдут удобнее путем и собраться в Молоди под Москвой к 19 или самое позднее к 21 ноября, 4 ноября уехал из армии и Гордон. Вероятно, то же сделали и другие генералы. Движением войска по населенным областям могли распоряжаться второстепенные командиры. Гордон направился к северу, держась реки Оскола, на Новый и Старый Оскол, затем на Ливны, где переставил свои повозки на сани, далее на Новосиль и Тулу, куда прибыл 13 ноября. Надо полагать, что тем же путем ехал из Валуек в Тулу и Петр. 15 ноября Гордон явился уже на железные заводы. «Я выехал очень рано, — читаем в дневнике, — и до рассвета достиг железных заводов. Я остановился там в доме и отдыхал, пока рассвело. Потом поехал я ко двору, где я был очень милостиво приветствован его величеством, всеми вельможами и также Львом Кирилловичем, хозяином этих заводов. После обеда я поехал с его величеством на заводы, где я выковал широкую полосу». Работая сам над железом, Петр, видимо, приглашал к такой же работе и приближенных. Гордон, вероятно, куя полосу, доставил этим немалое удовольствие царю. 16 ноября Гордон отмечает приезд на заводы «многих знатных, частию из Москвы, частию из похода». 17 ноября, пишет он далее, «было царственное угощение. Вечером в обществе его величества я был у Тихона Никитича Стрешнева, где были очень удовольствованы». Дальнейший путь Гордон совершал, следуя за царем. 18-го после обеда он выехал с железных заводов и вечером приехал в Серпухов. 19-го прибыли в Молоди, здесь с Петром обедали у Соковнина и двинулись дальше в Дубровицы, вотчину князя Б. А. Голицына, где ужинали и ночевали. 20-го после завтрака двинулись дальше и прибыли в Коломенское, где, вероятно, на Петра пахнуло воспоминаниями детства. Сюда к Гордону из Москвы приехал его сын Теодор; Гордон представил его царю, который принял его очень милостиво. День 21-го проведен был в Коломенском в ожидании полков, которые подходили очень медленно. Наконец, 22 ноября состоялось торжественное вступление армии в Москву. Вступление это описывает Желябужский: «Ноября в 22 день, в пятницу, государь царь и великий князь Петр Алексевич всея великие и малые и белые России самодержец изволил из Коломенского идти к Москве с ратными людьми и шел по каменному большому мосту и пришел на дворец (в Кремль) с полками. Перво пришел генерал Петр Иванович Гордон. А за ним государь и весь его царский сингклит. А перед сингклитом вели турченина (пленного) руки назад; у руке по цепи большой; вели два человека. А за ним шли все полки стрелецкие. И пришед, стали строем на дворце. А государь изволил идти в свои царские чертоги, а за ним пошли все генералы и все начальные люди. И всех начальных людей государь[422] пожаловал к руке и службу их милостиво похвалил. А объявлял их, начальных людей, боярин князь Петр Иванович Прозоровский, что генералы Петр Иванович Гордон, да Автамон Михайлович Головин, да Франц Яковлевич Лефорт под Азов ходили и оный с людьми и с пушками взяли (?) и со всяким мелким ружьем». После этой церемонии Петр тотчас же проследовал с полками в Преображенское. «И того же часа, — заключает Желябужский свой рассказ, — государь изволил идти со всеми ратными людьми в Преображенское строем»[423].

Церемонией в Кремле первый Азовский поход был официально закончен. В родные, хотя и немилые, кремлевские хоромы и в любимое Преображенское Петр возвращался уже не тем юношей, каким из них отправлялся в конце апреля. Он нес с собой обильный запас новых и сильных впечатлений, значительный, приобретенный за семимесячную кампанию опыт. Он много видел и многому мог научиться, он близко столкнулся с разнообразными явлениями настоящей, уже не игрушечной, кожуховской войны; ему пришлось живо испытать тревоги и опасности боевой жизни, грозившие от настоящего неприятеля; он должен был решать крупные, задаваемые войной задачи. Вся Азовская кампания, им же самим подготовленная, прошла при его непосредственном и живом участии. Передвижение больших, по тому времени, конечно, отрядов войска на отдаленный театр военных действий со всеми военными грузами по рекам Москве, Оке и Волге, осложняемое пересадками и перегрузками, поход через степь в летний зной от Царицына к Паншину, новое речное движение по Дону, встреча лицом к лицу с сильным противником, вид неприятельской крепости с ее валами и бастионами, бомбардировка, привлекавшая особое внимание Петра, как страстного бомбардира, решение важной стратегической задачи успешной атакой каланчей, в которой он сам принимал активное участие и которую считал началом своей действительной службы; осадные работы, рытье траншей и апрошей, где, по его выражению, надо было ходить всегда наклонясь, взрывы мин, неприятельские внезапные вылазки, беспрестанные вопросы и заботы о продовольствии войска и его снабжении военными припасами, два неудачных штурма, большие потери в войске, гибель близких людей, наконец, тягостное обратное движение через степь поздней осенью при свирепствующих холодах — вот явления, дававшие работу мысли Петра за семь месяцев, вот предметы, на которые устремлено было его внимание, вот впечатления, которые будут надолго, быть может на всю жизнь, воскресать, как воспоминания. Цель, ради которой поход предпринимался, не была достигнута — Азов не был взят. Но неудача нисколько не поколебала Петра. Наоборот, она даже как будто усилила его энергию и увеличила силу его стремления к намеченной цели. Отступление войск от Азова было предпринято с неизменной мыслью вернуться к нему весной. Приготовления к кампании следующего года начались еще под Азовом: укреплены были каланчи, и в них оставлен гарнизон, в Черкасске складываются запасы для будущего похода, с дороги летит письмо о привлечении галерных мастеров. Эти приготовления со все возрастающей энергией продолжаются по возвращении в Москву.

XXX. Приготовления ко второму Азовскому походу

Уже по мере хода военных действий под Азовом для Петра, несомненно, становились все более ясными причины их неуспеха. Они получили, надо полагать, вполне ясное признание на том военном совете — «консилии генералов», — который имел место «по возвращении от невзятия Азова», как писал Петр Апраксину. Этими причинами были, во-первых, недостаток знающих, искусных инженеров для руководства осадными работами, и в частности минеров для устройства мин. Результаты минных работ в первом походе были по большей части неудачны: мины едва ли не столько же вредили своим, сколько неприятелю. Второй причиной можно было считать отсутствие русского флота, который мог бы прекратить подвоз к Азову провианта, снарядов и подкреплений с моря. Наконец, третью причину можно было видеть в отсутствии единства командования войсками осаждающих. Войска эти были разделены на три корпуса под начальством равноправных генералов, которые не всегда бывали между собой согласны и нередко не хотели поддерживать один другого. Сам Петр на себя высшего командования не брал: он держался в стороне, был простым бомбардиром, хотя все же в конце концов последним решающим моментом была его воля. В этих трех направлениях одновременно с обычными мерами по сбору войска и происходит подготовительная работа к новому походу в конце 1695 и в первые месяцы 1696 г. Заботы о выписке инженеров из-за границы возложены были на дипломатическое ведомство. Началась ускоренным, энергичным темпом постройка флота в Преображенском и в Воронеже. Состоялось назначение общего главнокомандующего для будущего похода. Посмотрим, как шли все эти приготовления, приводя с особенной подробностью имеющиеся в нашем распоряжении немногие и отрывочные сведения о деятельности самого Петра.

25 ноября Гордон, отдыхавший в слободе после более чем полугодового отсутствия, был приглашен Петром к обеду, но явиться к царю не мог вследствие болезни, продолжавшейся несколько дней. 27-го был объявлен указ о предстоящем походе и о сборах к нему чинам московского дворянства. Очевидец-современник, сам принадлежавший к составу московского дворянства, Желябужский живо рассказывает об этом объявлении в своих записках: «Ноября в 27 день в среду, в Знаменьев день, слушали мы в Чудове монастыре обедню, и того часу пришел разрядной сын боярской и пошел по церкви кричать, чтоб все шли стольники и всяких чинов люди в верх к сказке. Из Чудова все пошли в верх и с верху сшел на Постельное крыльцо дьяк Артемий Возницын, а за ним подьячий Михаило Гуляев и почал честь: „Стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы! Великие государи, цари… указали вам всем быть на своей, великих государей, службе… и вы б запасы готовили и лошадей кормили. А где кому у кого в полку быть у бояр и у воевод, и ваши имена будут чтены в скорых числах на Постельном же крыльце“. После того тот же дьяк вышел и сказывал: Царицыны стольники! Великие государи указали вам сказать, чтоб вы ехали в Преображенское все и явились декабря в 1 день»[424].

Утром 29 ноября Петр посетил Гордона, глядел, как его сын Теодор размахивал знаменем и упражнялся с ружьем, к великому удовольствию царя[425]. Одним из главных предметов бесед Петра с его генералами в это время, конечно, должны были быть приготовления к новому походу. Среди этих забот царя особенно занимала мысль о постройке флота. Флот должен был состоять, главным образом, из судов двух главных видов: из морских судов — галер, вооруженных артиллерией для действия на море против турецкого флота и для блокады Азова с моря, и из речных стругов — для перевозки войска Доном к Азову, подобно тому как это было в первый поход. Постройку галерного флота решено было начать в Преображенском. Вероятно, галера, заказанная для Петра в Голландии через амстердамского бургомистра Витзена, о которой царь переписывался с Виниусом в июле[426], должна была послужить образцом для постройки русских галер. Галера эта была прислана в Архангельск летом 1695 г. на одном из голландских кораблей в сопровождении особого «нарочного человека». Доставлена была также сделанная Витзеном роспись разных принадлежностей к ней, из которой видно, что при галере были присланы все снасти, 2 мачты и 2 райны, бочка с железными принадлежностями, 2 паруса и шатер парусный (тент?), разные ящики с деревянной резьбой, которой галера была украшена по бортам[427], фонарь, флаги, компас, якорь, 3 мортиры, 11 бомб и пр. Из Архангельска галера отправлена была в Москву в разобранном виде, и, как припомним, в упомянутой переписке с Виниусом Петр настаивал, чтобы присланный с нею голландец был удержан и послан также в Москву для сборки галеры. Надо полагать, что именно эта галера перевозилась в Москву среди тех «водяных заморских судов», о перевозке которых шла речь в царской грамоте на Вологду, полученной там 15 ноября 1695 г. Грамота предписывала сделать на Вологде для перевозки этих судов 20 дровней и затем везти суда на дровнях, отпустить с ними для наблюдения подьячего доброго из приказной избы, сопровождающим суда иноземцам Яну Питер-сену с товарищами выдать на корм деньги, взяв необходимые на постройку саней, на наем 100 ямских подвод и выдачу корма иноземцам средства у вологодских таможенных и кабацких голов. Подьячему приказывалось суда везти с великим бережением, над ямщиками надсматривать накрепко, чтоб тех судов не переломали и иных частей из них не растеряли, а довезли б до Москвы в целости[428]. Еще с пути от Азова в письме к Виниусу Петр наказывал ему позаботиться о каторжных, т. е. галерных, мастерах[429]. 30 ноября он пишет в Архангельск к Ф. М. Апраксину о присылке находящихся там корабельных плотников, которые в Архангельске зиму будут жить без дела, а в Москве могут поработать с большой пользой и к началу навигации будут отпущены обратно в Архангельск. «Міn Неr Gubernor Archangel. По возвращении от невзятия Азова, — иронизирует Петр в этом письме, — с консилии господ генералов указано мне к будущей войне делать галеи, для чего удобно, мню, быть шхип-тимерманом всем от вас сюды, понеже они сие зимнее время туне будут препровождать, а здесь могут тем временем великую пользу к войне учинить; а корм и за труды заплата будет довольная и ко времени отшествия кораблей возвращены будут без задержания; и тем их обнадежь и подводы дай и на дорогу корм»[430]. Распоряжения о присылке корабельных плотников посылались и в другие места. Из Воронежа были вытребованы находившиеся там 24 человека вологжан, бывших в первом походе под Азовом и собиравшихся зимовать в Воронеже; вызваны были плотники из Нижнего. Одновременно с приказом о высылке из Воронежа плотников велено было доставить оттуда же три двоеручных больших пилы корабельного дела[431].

Заботы о делах не мешали Петру отдаваться иногда веселью. 3 декабря был большой обед у Лефорта. «В прошлый вторник, — писал об этом празднестве сам хозяин своим родственникам за границу, — его царское величество Петр Алексеевич оказал мне честь обедать у меня со всеми знатными господами. При этом усиленно стреляли пушки и играла музыка всех родов. После ужина много танцовали»[432]. 7 декабря Гордон ездил куда-то с Петром и на пути разговаривал с ним, как он записывает в дневнике, о разных предметах. 9 декабря вечером царь посетил патриарха Адриана: «изволил быть и сидеть со святейшим патриархом в Столовой (патриаршей) палате с начала 5 часа ночи до 8-го часа». Когда царь встал и прощался с патриархом, тот благословил его образом Владимирской Божией Матери[433]. Очень возможно, что в связи с разговорами с Гордоном 7 декабря стоит в дневнике его заметка под 13-м числом о том, что он писал к воеводам в Новгород и Псков, передавая царский приказ выслать в Москву прибывших в эти города офицеров, инженеров и фейерверкеров. 14-го после обеда Петр зашел за Гордоном и повел его к Лефорту, который был тогда нездоров. Туда же собрались генерал А. М. Головин и др. Происходил совет о выборе генералиссимуса и адмирала. Выбор был, рассказывает Гордон, преднамечен заранее, и было решено назначить генералиссимусом боярина князя М. А. Черкасского, а если бы болезнь — он был в то время болен — помешала ему принять такое назначение, то боярина А. С. Шеина[434].

Из этих двух лиц князь Михаил Алегукович, или Михаил Алегук-Мурзин, Черкасский был старше, потому, вероятно, его имя и было поставлено в первую очередь. Шеин родился в 1662 г., а князь Черкасский был в 1665 г. уже пожалован в стольники. Но оба они сделали почти совершенно одинаковую придворную, административную и военную карьеру. Оба начинали службу при дворе стольниками и ближними людьми, исполняя обязанности, которые вообще входили в круг обязанностей ближних стольников. Князь М. А. Черкасский осенью 1667 г. встречал у дверей Грановитой палаты польских послов, приезжавших для ратификации Андрусовского договора, при представлении их царю, за торжественными обедами во дворце «наряжал про государя вина», дежурил с другими стольниками в Архангельском соборе у гроба царевича Симеона Алексеевича в 1669 г., участвовал в числе поезжан в свадебном поезде царя Алексея в 1671 г. С 1674 по 1676 г. в том же чине стольника был на воеводстве в Великом Новгороде, куда, кажется, ехал не с большой охотой. По крайней мере, пришлось посылать к нему на двор из приказа Новгородской четверти старого подьячего торопить его с отъездом, причем он опоздал в Новгород к сроку своего назначения. В конце 70-х гг. он в чине боярина получил поручение военного характера: был назначен воеводой большого полка, командиром московских войск, отправленных в 1679 г. в Киев. Что делал на Украине корпус, предводительствуемый Черкасским, видно из той речи, которая была произнесена дьяком Разрядного приказа Василием Семеновым на приеме воевод у государя 30 сентября 1679 г. по возвращении войск с Украины. «А великому государю их, бояр и воевод, объявлял розрядной думной дьяк Василий Семенов, а речь говорил такову: По твоему, великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича… указу Большого полку боярин и воевода князь Михайло Алегукович Черкасской с товарищи в прошлом 187 (1678–1679) году посланы были на вашу, великого государя, службу в Малороссийские городы; идучи на тое вашу, великого государя, службу полков своих, с вашими государевыми ратными людьми в указных местех собралися вскоре и в Малороссийские городы и к Киеву шли с поспешеньем. А пришед к Киеву, городовых и около Киева и Печерского монастыря всяких крепостей и рвов осматривали сами, и крепости довелись починить и вновь сделать; и то дело, росписав на себя и на ратных людей, учинили крепости многи, как вашим государевым ратным людем, будучим в Киеве, в приход неприятельских людей быть бесстрашно и надежно; да по их же, бояр и воевод, рассмотрению под Киевом на реке на Днепре для переправы ратным людем сделан мост на стругах, и по тому мосту ратным людем под Киевом через Днепр переправа была скорая и безопасная: да они ж, боярин и воевода с товарищи своими, будучи в походах в Малороссийских городех и у Киева, про всякие неприятельские замыслы проведывали со всяким тщанием, и что у них каких было о том ведомостей, и о том о всем писали они, боярин и воеводы, к вам, великому государю; а сами они, боярин и воевода, на отпор к неприятельскому приходу были во всякой готовности». Царь Федор, выслушав это перечисление заслуг князя М. А. Черкасского с товарищами, пожаловал их «к руке», спрашивал их о здоровье и за службы удостоил их своим милостивым словом[435]. Итак, отряд князя Черкасского, своевременно собравшись, пришел в Киев, исправил киевские укрепления и принял меры к обороне города, навел мост через Днепр, проведывал про неприятелей и о вестях исправно доносил в Москву. В этом и заключались все заслуги Черкасского как командира. В сражениях он не участвовал и пороховым дымом окурен не был. В 1681 г. он посылался на воеводство в Казань, а затем с 1683 г. он живет в Москве, и мы его постоянно видим на первом месте в той свите придворных чинов, которая сопровождает Петра в его беспрестанных загородных походах. Видно, что князь Михаил Алегукович пользовался расположением Петра. В молодости близкий к царю придворный, затем воевода-администратор в двух крупных областных центрах, наконец, воевода-полководец, но совсем не боевой генерал — в таких чертах рисуется служебный путь князя М. А. Черкасского.

В том же роде и карьера А. С. Шеина, правнука знаменитого смоленского воеводы, казненного при царе Михаиле. Мы также в 1671 г. видим его на свадьбе царя Алексея в числе «ближних людей» в свадебном поезде, а во время венчания он держит царскую «шапку двоеморховую бархатную». В первой половине 1670-х г. на торжественных обедах во дворце он особенно часто «вина наряжает про государя», а раз государю «пить наливает»; во время загородных выездов царя Алексея с семьей он едет за каретой царевичей, сопровождает Алексея Михайловича на охоту, посылается им из похода к царице «со здоровьем», т. е. с известием и вопросом о здоровье, при торжественных выходах поддерживает государя под правую руку, при выезде в санях стоит по правую руку на оглобле царских саней, во время шествия на осляти несет царский жезл, в день иконы Смоленской Божией Матери — в храмовой праздник в Новодевичьем монастыре — 28 июля 1675 г. ему дается поручение ехать в монастырь, кормить игуменью с сестрами. Шеин, видимо, обладал хорошим состоянием. При встрече персидских послов в 1675 г. он выезжал, как и другие ближние люди, со своим «двором», и его «двор выделялся блеском и многолюдством среди дворов таких же стольников: перед ним вели трех лошадей, а за ним ехали 25 человек его холопей с ружьями. У всех других ближних людей свита была меньше». При царе Федоре в 1680–1682 гг. он назначался воеводой в Тобольск[436]. При коронации царей Ивана и Петра он в чине боярина нес царскую шапку[437]. Осенью 1682 г., когда правительница и государи удалились из столицы в Троицкий монастырь и когда к монастырю стали собираться дворянские полки, ему поручено было командовать отрядом, состоявшим из коломенцев, рязанцев, тулян и каширцев, причем этот отряд должен был стать в Коломне. Следующие (1683–1685) годы он провел воеводой в Курске. Затем начинается его боевая служба в первом и во втором Крымских походах. В обоих этих походах он командует армией, состоящей из полков Новгородского разряда[438]. По возвращении из второго Крымского похода он представлялся 20 июля Петру в Коломенском вместе с князем В. В. Голицыным. Во время столкновения Софьи с братом в августе 1689 г. мы видим его в Москве, и 29 августа он упомянут в числе бояр, сопровождавших царевну в ее неудавшейся поездке к Троице для примирения с Петром. Но затем он на стороне Петра, ездит с ним в Преображенское в октябре и в Саввин монастырь в ноябре 1689 г., а в следующем (1690) году участвует в плавании на судах в Koломенское. В 1694 г. ему поручалось кормитъ патриарха и властей, служивших заупокойную литургию и панихиду в девятый день по царице Наталье Кирилловне[439].

Из приведенных данных видно, что и боярин Алексей Семенович Шеин не был знаменит ратными подвигами. Что отсутствие единства в командовании вредило успехам русских войск в первую Азовскую кампанию, что для новой войны необходим был единый главнокомандующий, это было Петром хорошо осознано. Но почему же при мысли о таком главнокомандующем он остановился на таких двух не блиставших боевым опытом лицах? Почему не выдвинул на это место кого-либо из людей, выдающихся военными заслугами, кого-либо, например, из участников первого Азовского похода? Можно думать, что генералиссимус во втором походе нужен был Петру только как подставная, но почетная фигура, через которую действовать он рассчитывал сам. Открыто взять себе первую роль, выступить на первый план, принять на себя главное командование войсками он не решался, хотя фактически был душой всего предприятия и его неутомимой движущей и направляющей силой. Но он, видимо, желал режиссировать ходом всей пьесы, сам выступая на вторых ролях. Он и впоследствии всегда был именно душой всякого предприятия, никогда не становясь его видимым главой. Взяв на себя всю суть дела, он нуждался в подставном лице, на которое будут возложены все внешнее представительство, все внешние формы. Сам он непосредственно, может быть, стеснялся диктовать свою волю таким лицам, как А. М. Головин или Гордон, его учитель в военном деле, и предпочитал делать это устами сановитого боярина Черкасского или Шеина, которые во втором Азовском походе предназначались быть тем же, чем в Кожуховском походе был Ромодановский, только без оттенка того шутовства, какое постоянно просвечивает с игре Петра с последним в генералиссимусы и кесари.

В тот же день, 14 декабря, надо полагать, было сделано и другое назначение: адмиралом будущего флота был назначен Лефорт. Гордон умалчивает о таком повышении своего родственника и соперника, так что приурочивать возведение Лефорта в это звание именно к 14 декабря можно только с вероятностью. В письме за границу, в Амстердам, относящемся к январю 1696 г., Лефорт говорит о себе уже как об адмирале[440]. Почему на него именно, на швейцарца, уроженца самой сухопутной страны во всей Европе, пришелся выбор царя в данном случае? Очевидно, не какие-либо познания Лефорта в морском деле и не способности его к мореплаванию или кораблестроению оказали влияние на решение царя, а только дружба и симпатии к нему и преданность, которой тот платил за эту дружбу. Разумеется, адмиральское звание для Лефорта было только почетным, украшающим титулом. Действительное направление всего дела сооружения флота Петр оставлял за собой.

15 декабря Петр обедал у именитого человека Г. Д. Строганова; на этом обеде видел царя Гордон. К этому же дню Гордон относит указ о сборе людей в Воронеже и в близлежащих местах для постройки стругов и о заготовлении в Воронеже большого количества съестных припасов. Для решения этой задачи, для постройки многочисленного транспортного флота на Дону, были пущены в ход те же средства, к каким приходилось прибегать и для первого Азовского похода, какими пользовались и гораздо ранее, в течение всего ХVII в., для сношений с донскими казаками, для перевозки туда хлеба и тех предметов, которые входили в состав посылаемого время от времени Донскому войску царского жалованья. Указ, упоминаемый Гордоном, есть, очевидно, тот указ, который был записан в Разряде 23 декабря и которым предписывалось в течение зимы 1695/96 г. к вешней полой воде изготовить 1300 стругов, 30 морских лодок и 100 плотов. Эта работа должна была производиться в тех же городах Белгородского разряда, в которых она была сосредоточена и в прошлом году: в Воронеже, Козлове, Добром и Сокольском, расположенных по реке Воронежу, откуда струги спускались в Дон. Для исполнения этого дела предписано было командировать четырех стольников, также заведовавших постройкой стругов в прошлом году, а именно: в Воронеж стольника Г. Титова, в Козлов К. Кафтырева, в Добрый С. Огибалова и в Сокольский К. Титова. Плотников, кузнецов и других работников велено было для постройки собрать с городов Белгородского полка с подводами, с плотничьими и кузнечными инструментами и с съестными припасами[441].

В ночь на 18 декабря царь выехал в Ярославль на погребение тела князя Ф. И. Троекурова, умершего, как мы видели выше, от ран под Азовом. Из этой поездки он вернулся 22 декабря. 24 декабря отправился из Москвы посланником к цесарю дьяк К. Н. Нефимонов. Посольство имело целью подтверждение союза московского двора с цесарским; дьяк должен был постараться облечь эти союзные отношения в форму письменного договора. Но главным поручением, данным ему, было похлопотать о присылке цесарем в Московское государство «инженеров и подкопщиков добрых и искусных десяти человек, которые бы имели в своей инженерской науке, в деле воинском, доброе и свидетельствованное искусство». В наказе Нефимонову говорилось, что если десяти человек таких инженеров у цесаря не нашлось бы, то постараться найти человек шесть-семь и выслать их «к Москве зимним временем, не испоздав»[442].

XXXI. Постройка галер. Экипаж. Формирование пехотных войск

В январе и феврале 1696 г. Петр был всецело занят приготовлением к новому походу, и подготовительные работы, движимые его энергией, шли полным ходом. Эти работы заключались в постройке военного галерного флота в Преображенском, в формировании необходимого для этого флота экипажа, в организации сухопутной армии и в постройке в Воронеже транспортного стругового флота для перевозки этой армии. Взглянем на все эти работы.

Постройка галер в Преображенском началась, вероятно, с доставкой туда из Архангельска голландской галеры, которая должна была служить образцом для преображенских галер. 3 января она была уже на месте, на лесопильной мельнице в Преображенском, куда в этот день ездил ее осматривать Гордон. В начале же января приехали и выписанные из Воронежа корабельные плотники[443] в числе 24 человек. Сам Петр на Святках 1695/96 г. после поездки в Ярославль страдал болезнью ноги и потому, должно быть, не мог принять участия 6 января в торжественном выходе на Иордань, который справлялся обычным порядком в присутствии одного только царя Ивана Алексеевича. Однако болезнь, мешая Петру выходить из дому и работать над постройкой кораблей лично с топором в руке, не препятствовала ему руководить общим ходом предприятия, давать ему направление и темп; не будучи в состоянии содействовать предприятию своей рукой, он энергично двигал его своей волей.

Вероятно, одновременно или почти одновременно с тем, как застучали топоры и заработали пилы над постройкой галер в Преображенском, начата была формировка экипажа для них. Помощниками главе флота адмиралу Ф. Я. Лефорту были назначены: в качестве вице-адмирала состоявший на русской службе венецианец полковник Лима, а «шаут-бейнахтом» (как тогда по-голландски назывались контр-адмиралы) француз полковник Балтазар де Лозьер (Balthasar de l’Osiere), приехавший в Московское государство в 1687/88 г. из Персии, служивший затем в Белгородском и Курском полках, участник первого Азовского похода, во время которого он состоял полковником в выборном полку Лефорта. И тот и другой, и вице-адмирал и шаут-бейнахт, были люди так же мало знакомые с морем, как и сам адмирал. Состоявший под их начальством экипаж, или «морской караван», был набран в значительной части из контингента на все способных Преображенского и Семеновского полков, из старых и «новоприборных» солдат этих полков, и заключал в себе более 4000 нижних чинов[444]. Караван подразделялся на 28 рот, с капитаном и поручиком во главе каждой. Кроме этих 28 рот, состоит особый отряд при адмирале. При нем имеется также штаб из подполковника, 3 майоров и 12 обер-офицеров. Из рот первое и второе место занимают роты вице-адмирала и шаут-бейнахта. Четвертое место занимает рота, во главе которой значится «капитан Петр Алексеев» — государь. При нем находится поручик Альбрехт Пиль, «кумадир» (?) И. А. Головин, урядник Михаил Волков. Здесь же видим трех бомбардиров, близких к Петру, занимающих теперь морские должности: боцман Гаврило Меншиков, констапель Гаврило Кобылин, подконстапель Иван Вернер, должность провиантмейстера занята сержантом Преображенского полка Моисеем Бужениновым. В роте Петра Алексеева упомянуты еще 27 матросов, 1 юнг-кают, а всего урядников (унтер-офицеров) и рядовых солдат в ней считалось 172 человека. На офицерских местах морского каравана встречаются лица, значившиеся в списках Преображенского полка в 1695 г.[445]

9 января 1696 г. боярин А. С. Шеин получил официальное назначение главнокомандующим сухопутными силами, которые должны были идти под Азов. В этот день издан был указ, которым великие государи указали ему с товарищами «быть на своей, великих государей, службе для промыслу над турским городом Азовом»[446], и дальнейшие меры по сформированию сухопутной армии идут уже под его ближайшим руководством. В устройстве армии Шеина еще немало древнерусских черт; это еще в значительной мере войско Московского государства. Войско это носит название «Большого полка». Сам верховный воевода носит титул «ближнего боярина и наместника псковского». Его окружает многочисленный штаб, к составу которого принадлежат «у большого полкового знамени воевода» стольник князь П. Г. Львов, «генерал-профос», или судия, князь М. Н. Львов, трое «посыльных воевод» — адъютантов, «у ертоула воевода», а также «у большого наряда и зелейной и свинцовой казны и у всяких полковых припасов воевода» — начальник артиллерии. При главной же квартире состоит значительный контингент московского дворянства, составляющего свиту главнокомандующего и занимающего различные специальные должности, исполняемые в наши дни офицерами Генерального штаба. Это были 174 «завоеводчика», 108 есаулов, 8 обозных, 5 дозорщиков, 6 сторожеставцев и 8 заимщиков (квартирмистры?). Все эти должности заняты служилыми людьми московского чина: стольниками, стряпчими, дворянами московскими и жильцами.

18 января к боярину Шеину из разных приказов была отпущена «святыня», которая должна была находиться в Большом полку: полковое знамя с изображением лика Христа, принадлежавшее еще царю Ивану Васильевичу Грозному, бравшееся им в Казанский поход. Знамя описывается так: «Камка луданская червчатая, вшит образ Спасов Еммануил, бахрома золото пряденое, древко тощое, яблоко болшое резное, древко и яблоко позолочено сплошь, крест серебреной позолочен, вток, пряжка и запряжник и наконешик серебреной; на знамя чюшка алого аглинского сукна»[447]. Далее отпущены были: «Чудотворный нерукотворенный Спасителев образ; святый Животворящий Крест Господень, в нем же власы Его Спасителевы, которого святого и Животворящего Креста силой благочестивый царь Константин победил нечестивого Максентия». В Большой полк отпущена была также походная церковь со всякой церковной утварью и при ней штат священнослужителей: два священника да дьякон. Для перевозки «святыни» дана была карета с лошадьми[448]. Для самого главнокомандующего устроен был шатер, при котором состояло шесть человек барашей и четверо сторожей. Канцелярия главной квартиры сосредоточивалась в так называемом Разрядном шатре. Для руководства письменными делами в Разрядный шатер были назначены три дьяка: из Разряда Иван Уланов, из Стрелецкого приказа Михаил Щербаков и из Пушкарского приказа Иван Алексеев. Из Разряда же была отпущена и обстановка для этого шатра: «На стол сукна червчатого доброго 3 аршина, бумаги доброй 10, средней 20 стоп, 8 стульев кожаных немецких, 4 тюфяка, в том числе 3 кожаных, 1 суконной, 2 чернилицы оловянные столовые, двои счота, двои ножницы, два клея, 6 песошниц, 2 кераксы, 4 шандала медных, вески болшие, вески малые, 2 фунта, 25 шандалов деревянных, 6 щипцы, свеч восковых полпуда, свеч салных маканых 5 пудов, мелких 5000, чернил росхожих 6 ведр, добрых полведра, 7 коробей на полковые дела, к ним 7 замков». Для перевозки Разрядного шатра в походе дано было «6 телег с палубы и с колесы, колеса со втулки, и оси с поддоски железными, да к ним 6 замков немецких, 4 хомута с пряжками, 17 ценовок, 40 рогож простых, 30 веревок, чем обвязывать телеги, 3 короба с рогожи и с веревки, в чем положить салные свечи, фонарь болшой»[449]. Из Посольского приказа прикомандированы были к главной квартире переводчик и толмачи разных языков. При этой же квартире отпущена аптека под управлением думного дворянина И. Е. Власова, а при ней из Аптекарского приказа отпущены один «дохтур», один «штинхатер», лекарей[450] 17 человек, 2 костоправа и, кроме того, при аптеке 1 сторож и 6 человек барашей[451].

Вооруженные силы Большого полка были составлены следующим образом. Прежде всего в нем значится отряд дворянской конницы из служилых людей московского чина, распределенных по нескольким ротам, в том числе 13 рот стольников, 5 рот стряпчих, 4 роты дворян московских и 5 рот жильцов. В каждой роте офицерскими чинами были ротмистр, поручик и хорунжий. По ротам расписаны были московские чины сверх тех, которые, как мы видели выше, были назначены состоять при главной квартире. Всего в ротах этих чинов насчитывалось около 4000 человек. Но двумя этими категориями — состоявшими при главной квартире и расписанными по ротам — еще не исчерпывался весь контингент служилых людей московского чина. Значительная их часть, около четырехсот, находилась еще в армии Б. П. Шереметева[452]. Этот конный отряд московских чинов, расписанных по ротам, состоял в непосредственном распоряжении самого главнокомандующего. Остальную и главную массу Большого полка составляла солдатская и стрелецкая пехота. Вся эта масса делилась на четыре «полка» под начальством генералов Ф. Я. Лефорта, который, будучи назначен адмиралом, продолжал оставаться в то же время и сухопутным генералом, П. И. Гордона, А. М. Головина и К. А. Ригемана. Каждый из этих «полков» был сложной боевой единицей, по-нашему дивизией или корпусом, состоявшим из нескольких полков. Так, полк Лефорта состоял из трех полков и заключал в себе 94 человека начальных людей, 400 офицеров и 4000 солдат[453].

П. И. Гордон деятельно занимался формированием своего корпуса, и в течение января по делам корпуса он виделся и совещался, как это явствует из отметок в его дневнике, с главнокомандующим А. С. Шеиным, с начальником Разряда Т. Н. Стрешневым и с начальником Стрелецкого приказа князем И. Б. Троекуровым. В результате состав Гордонова корпуса определился в следующем виде. В него вошли девять солдатских полков: а) Бутырский, б) четыре тамбовских полка, расположенных в Тамбове, в) два полка низовых и г) два полка рязанских и семь стрелецких полков полковников Конищева, Колзакова, Черного, Елчанинова, Кривцова, Протопопова, М. Ф. Сухарева. В девяти солдатских и семи стрелецких полках у П. И. Гордона было 369 начальных людей (офицеров), 9060 солдат и 4688 стрельцов, а всего 14 117 человек. Корпус А. М. Головина составился, как и в прошлом году, из двух потешных полков, Преображенского и Семеновского, девяти солдатских и шести стрелецких полков полковников Озерова, Чубарова, Воронцова, М. Ф. Сухарева, Христофора фон Гундертмарка и Батурина. В одиннадцати солдатских и шести стрелецких полках у Головина было более 300 начальных людей, более 8520 солдат и 4909 стрельцов, а всего более 14 000 человек[454]. Корпус К. А. Ригемана состоял из семи солдатских полков, действовавших в прошлом (1695) году в составе Белгородского полка в армии Б. П. Шереметева. В них считалось начальных людей 178, а солдат 10 299, всего, таким образом, 10 477 человек. Всего в отряде дворянской конницы, в 30 солдатских и 13 стрелецких полках состояло более 46 000 человек[455]. Части войск, которые должны были войти в состав Большого полка боярина А. С. Шеина, были расположены в разных местах. Часть находилась в столице, например потешные и выборные солдатские полки; городовые солдатские полки находились по уездам, например, тамбовские оставлены были в Тамбове, полки корпуса Ригемана стояли в пределах Белгородского разряда. Перед походом их надо было собрать. Сборными пунктами были назначены города Валуйки и Тамбов. На Валуйках к 1 февраля назначено было стать полкам корпуса Риге-мана, а к 20 марта — московскому дворянству, некоторым солдатским и шести стрелецким полкам из корпусов Гордона и Головина. В Тамбове предписано было собраться корпусу Лефорта, тамбовским и рязанским полкам Гордона. Из Тамбова эти части должны были двигаться в Черкасск сухим путем, каким в 1695 г. шел Гордон[456]. К Большому полку Шеина должны были затем присоединиться шесть полков украинского казацкого войска численностью до 15 000 человек, донское казацкое войско — 5000 человек, калмыцкая конница до 3000 человек, низовые конные стрельцы, царицынские, саратовские, самарские, красноярские и яицкие казаки (в количестве 500 человек).

Всего действовать под Азовом предназначалась сила, простиравшаяся до 70 000 человек. Особая армия под начальством боярина Б. П. Шереметева, как и в прошлом году, должна была действовать вместе с остальными украинскими казацкими полками гетмана Мазепы в области нижнего Днепра и оборонять Украину. В состав армии Шереметева вошли служилые люди московского чина более 400 человек, городовые дворяне и дети боярские разных городов более 6000 человек, полки Белгородского и Новгородского разрядов, а также смоленская шляхта. Это войско еще в большей степени было старомосковским, чем Большой полк Шеина[457].

XXXII. Петр в Воронеже. Постройка стругов

Среди этих распоряжений и приготовлений Петр вынужден был по болезни оставаться дома в течение всего января. Гордон несколько раз в дневнике за этот месяц отмечает, что был у царя, и ни разу не упоминает, чтобы встретил царя где-нибудь вне дома, а это, несомненно, имело бы место, если бы Петр вообще выходил. Так, Гордон пишет под 7 января, что он «отправился к его величеству и говорил с ним о различных предметах». 12 января: «После обеда был у его величества». 15-го: «Был целый день дома, ожидая известия от А. С. Шеина, чтобы с ним вместе ехать к его величеству». 17-го и 20-го был в Преображенском без упоминания, что виделся с царем. 25-го: «Был в городе сначала у А. С. Шеина, затем у его величества». Характер этих отметок Гордона: «разговаривал о различных предметах», «собирался к государю с главнокомандующим А. С. Шеиным», «виделся сначала с Шеиным, а затем с царем», — показывает, что болезнь, удерживая Петра в комнатах, не мешала ему быть в курсе всего дела, живо интересоваться его ходом, издавать или санкционировать разного рода касавшиеся будущей войны распоряжения. С его, разумеется, утверждения, а по всей вероятности по его инициативе, был объявлен 13 января оригинальный указ, коснувшийся крепостного права, открывавший своеобразный выход крепостным людям на свободу, — это указ, которым предоставлялось дворовым людям, холопам, записываться на военную службу в Азовский поход и, таким образом, освобождаться от крепостной зависимости. «И генваря в 13 день, — пишет современник Желябужский, — на Болоте (в Замоскворечье) кликали клич, чтоб всяких чинов люди шли в Преображенское и записывались и шли б служить под Азов. И после той кличи из всех боярских дворов и из всяких чинов холопи боярские все взволновались и из дворов ходили в Преображенское и записывались в разные чины, в солдаты и в стрельцы»[458]. Указ взволновал рвавшихся на свободу холопей; не менее встревожил он и их господ, а также дал много дела и военным властям, как это можно наблюдать по дневнику Гордона: 23 января: «Отправился на Бутырки, где обучал вновь записанных солдат, которые бежали от своих господ, так как им была обещана свобода»; 5 февраля: «Множество дворян беспокоили меня целый день по поводу их дворовых, взятых в солдаты»; 7 февраля: «Вновь записавшиеся солдаты были отведены в церковь, чтобы там присягнуть»; 12 февраля: «Я велел вновь записавшимся солдатам выплатить по рублю человеку»[459].

Впервые в самом конце января Петр покинул дворец по печальному поводу: 29 января внезапно скончался царь Иван Алексеевич. Царь Иван Алексеевич с детства, как и все мужское потомство царя Алексея Михайловича, кроме Петра, не отличался хорошим здоровьем, страдал цингой, но все же в январе 1696 г. ничто, казалось, не предвещало такой скорой развязки. 24 января он присутствовал на панихиде по царице Наталье Кирилловне в Вознесенском монастыре. 26 января, в день тезоименитства царевны Марии Алексеевны, он слушал литургию в дворцовой церкви Иоанна Предтечи, а после литургии «жаловал в Передней царевичев, и бояр, и окольничих, и думных, и ближних людей кубками фряжских питей, а стольников, и судей из приказов, и полковников стрелецких, и дьяков, и гостей водкою», а 29-го утром его уже не стало.

Погребение его состоялось на другой день, 30 января, и совершено было по обычному церемониалу. На выносе Петр шел за гробом в «печальном платье», при совершении надгробного пения «сотворил с братом своим государевым прощение… и по погребении тела его государева» с вдовой умершего, царицей Прасковьей Федоровной, «из церкви Архангела Михаила изволили иттить в свои государские хоромы»[460]. С сошедшим в могилу царем Иваном Алексеевичем отходил в прошлое дворцовый кремлевский уклад царской жизни, замирала, по крайней мере в царских палатах, московская старина.

31 января Гордон виделся с Петром в Преображенском и разговаривал «о различных предметах». 1 февраля Петр был вечером на ужине у генерал-майора К. А. Ригемана. 9 февраля он присутствовал на празднике, данном Лефортом. 15-го ужинал у Избрандта. Под 17 февраля читаем в дневнике Гордона: «Его величество обещал в следующую среду обедать у меня». 18 февраля был опять праздник у Лефорта, во время которого, как сообщает Гордон, прошел маршем «морской регимент», т. е. морской экипаж, сформированный для галерного флота. 19 февраля, в среду, царь сдержал обещание и обедал у Гордона с многочисленной компанией. «Они оставались долго, — замечает хозяин, — и были хорошо угощены». На следующий день Гордон встретил царя на пиру у Л. К. Нарышкина по случаю его именин. 23 февраля Петр уехал из Москвы в Воронеж, где уже полным ходом шло строение стругового флота и где должна была заканчиваться постройка галерного. В Воронеж он прибыл 29 февраля[461]. С пути или, может быть, тотчас по прибытии в Воронеж Петр писал в Москву боярину А. С. Шеину, сообщая ему между прочим о виденном состоянии дорог. Это, вероятно, и есть то полученное в Москве 4 марта письмо от государя с известием о приезде его в Воронеж, о котором упоминает в своем дневнике Гордон[462]. «Государь мой милостивой, — отвечал Шеин, — многолетно здравствуй! За присланное от милости твоей писма и о ведомостях пути и рек, приняв, благодарственно челом бью. И зело сокрушаюся, чтоб, не упустя зимнего времени, поспешить на указное место. Доношу милости твоей: толко задержание мое — пехотные полки; отправя с Москвы последние марта 6-го числа, с поспешением буду ускорять до Воронежа, оставя все. А ваша милость в деле своем управляй, как Господь вразумит, и Титову прикажи, чтоб все готово было. Во сем предаюся милости тво[е]й. Алешка Шеин стократне челом бью»[463].

В Воронеже Петр поселился в занятом для него домике, помещавшемся на берегу реки Воронежа у самой пристани и принадлежавшем подьячему приказной избы Маторину. Владение Maторина так описывается в современном документе: «А в том дворе… две горницы на омшениках, у передней (горницы) сени, крыльцо, и из тех сеней позади около тех горниц в комнату и на другое крыльцо сени ж проходные. Да на том же дворе погреб с напогребицею и над ним сушила бревенчатые, у ворот изба караульная; в одной горнице в комнате прежняя ж печь обращатая (изращатая), белые образцы». Приготовления к приезду государя заключались, во-первых, в том, что стены обеих горниц были обиты полотном и выкрашены, «вновь в тех в обеих горницах подбито полотном и вылевкашено левкасом»; во-вторых, в некоторых новых пристройках, именно в устройстве мыльни и поварни: «да вновь же построена мыльня из нового сруба с двумя окошки красными с окончины стеклянными, с печью обращатою зеленою, белая с трубою; против ее сени забраны досками, в косяке из сеней к одной стороне перила с болясы точеными, а от прежних хором из сеней к новым сеням учинены двери; да вновь же построена поварня»[464].

Глазам Петра должна была представиться картина оживленнейшей деятельности. В Воронеже он нашел несколько тысяч собранных для стругового дела работных людей, которые готовили и возили необходимый для судов лесной материал, тесали бревна, пилили доски, варили смолу, сколачивали, конопатили и смолили струги, работали в кузницах, выделывая железные инструменты и судовые снасти, заготовляли брусья и доски для предстоящего сбора галер. Взглянем ближе на организацию воронежского стругового строения в 1696 г., в основу которой был положен план судостроения предыдущего года, в свою очередь повторявший в расширенном, разумеется, виде судостроение, как оно практиковалось на реке Воронеже в течение всего XVII в. Мы видели уже, что в четырех расположенных по этой реке городах (Козлове, Добром, Сокольске и Воронеже) надлежало построить к весне 1696 г. к вешней первой полой воде 1300 стругов добрых и пространных, мерою таких же, как и в прошлом году; сверх того 30 морских липовых однодеревных лодок, мерою в длину 7–7½ сажени и 100 бревенчатых соснового леса плотов. Постройка всего этого количества транспортных судов была распределена между четырьмя верфями следующим образом: на Воронеж пришлось 250 стругов, 30 морских лодок и 100 плотов, на Козлов, Добрый и Сокольск — по 350 стругов на каждый. Постройка судов возложена была как повинность на некоторые классы населения той области, где находились эти четыре верфи, — Белгородского разряда и двух ближайших областей: на украинные и рязанские города, причем в этих областях призывались к исполнению повинности не одни и те же общественные классы. В 49 городах Белгородского разряда повинность падала: а) на посадских людей, б) на служилых людей городовой (гарнизонной) службы; служилые люди полковой службы — дети боярские — оставались от нее свободны. Из городов украинных и рязанских призывались только служилые люди городовой службы: стрельцы, казаки, пушкари и люди пушкарского чина. Белгородский разряд должен был выставить посадских и служилых людей 22 220 человек; украинные и рязанские города — 5608 человек служилых людей. Всего, таким образом, требовалось к судостроению 27 828 человек, причем каждый призываемый должен был принести с собой также некоторое количество необходимых материалов — лубья и пеньки, а именно по 2 луба и по 10 гривенок (фунтов) пеньки. Такое число людей потребовано было к судостроению по первоначальному указу в конце декабря 1695 г. Но затем в конце января 1696 г. (31 января) вышел новый указ, сокращавший это число.

Весь этот контингент судостроителей был разверстан между четырьмя верфями, причем на каждую верфь были расписаны города, которые и должны были доставить на нее людей. Так, для воронежской верфи 961 человека должен был доставить город Воронеж, а сверх того на эту же верфь поступали работники еще из 16 городов, именно: из Белгорода, Курска, Коротояка, Урыва, Острогожска, Костенска, Ольшанска, Полатова, Валуек, Нижегольска, Болхова, Карпова, Алешни, Суджи, Верхососенска, Усер-да. Всего из этих 17 городов на воронежской верфи должны были собраться по первоначальному указу 7006 человек, по вторичному, уменьшавшему требования, — 6420. Работникам назначено было жалованье — кормовые деньги по 2 деньги в день человеку. Но такое жалованье не было нисколько привлекательным и нисколько не уменьшало тяжести и не скрашивало мрачных сторон повинности, и потому отнюдь не следует думать, чтобы все это число призванных на воронежскую верфь людей на нее действительно и явилось. Значительная доля оказалась в нетчиках и беглецах. Двум городам, Воронежу и Курску, число работников было еще убавлено, потому что они поставили вместо работных людей готовые струги, — воронежцы шесть стругов, а куряне — одиннадцать, причем каждый готовый струг зачитывался за 10 человек. При всех этих сокращениях числа работных людей на воронежской верфи к вешней воде было сделано 259 стругов, на девять больше, чем было на нее назначено, а с поставленными воронежцами и курянами 17 стругами число их доходило до 276. Было изготовлено также 60 морских лодок, вдвое больше положенного числа, и 100 плотов, как было назначено. Струги делались мерою в длину 14–18 сажен, поперек 1 3/4–3 сажени. Из 259 стругов 15 стругов было сделано «с чердаками» — каютами, пять — со «светлицами и мыльнями» и семь — с ледниками для хранения съестных припасов.

Так же под руководством стольника Селиверста Огибалова происходила работа и на верфи в Добром. Эта верфь должна была изготовить 350 стругов. Поставка работных людей для нее была возложена на 12 городов, именно: Добрый, Данков, Ефремов, Елец, Талецк, Старый Оскол, Новый Оскол, Мценск, Чернь, Новосиль, Чернавск, Ряжск с селом Поплевином. По первоначальному указу с этих городов приходилось 6293 человека; впоследствии освобождены были вовсе от поставки работных людей Ряжск и село Поплевино, а с других городов число работников было убавлено, так что всего должно было явиться на верфь 4743 человека. Из этого числа не явилось, оказалось «в нетчиках», 1244 человека (26 %), а из явившихся многие бежали в разные моменты работы: «от струговые поделки и от смоленого варенья, и с уголья, и идучи от Доброго к Воронежу, оставя струги, и с Воронежа у отдачи стругов». Таких беглецов насчитано было 1878 человек (41 %). Несмотря, однако, на такой недобор и убыль в людях, в Добром было к весне изготовлено стругов также больше положенного числа — 360 «крепких и твердых и перед стругами прошлого года в длину и в ширину пространнее», как говорил в своем отчете стольник Селиверст Огибалов. В течение апреля, с 9-го по 24-е, эти струги тремя партиями были спущены к городу Воронежу. В качестве кормчих и гребцов на них было посажено 1669 человек из тех же самых работных людей, которые были заняты их постройкой. Кроме постройки и снаряжения стругов, работные люди должны были заготовить еще разные лесные материалы: бревна, доски, дубовые и сосновые брусья, косяки и другие припасы для галер, для ремонта стругов, для настилки в струги под пушечный наряд и пр.

В Сокольском под наблюдением стольника Кузьмы Титова положено было изготовить 350 стругов со столькими же лодками, кроме того, значительное количество судового лесного материала: 2885 драниц, 60 брусов по 8 сажен, 612 брусков по ½ сажени, 1814 досок по 1½ сажени на крышку к чердачным стругам, 335 досок трехсаженных толстых, далее — целый ряд потребных для судов снастей, запасов и инструментов: бечев воровинных, причалок воровинных или лычных, кольев дубовых, к чему струги причаливать, на струг по 20 весел, по 2 шеста, по 2 весла правильных (кормовых), по 2 лопаты, 168 пудов пеньки, 500 пудов смолы черной, 375 четвертей березового угля, 310 буравов больших, 108 малых, 980 гвоздей кровельных, 140 оковов на шесты, 16 прутов железа, 20 долот. Людей ко всей этой работе должны были поставить 16 городов, именно: Сокольский, Лебедянь, Белоколодск, Усмань, Демшинск, Землянск, Короча, Яблонов, Харьков, Змиев, Салтов, Золоча, Чугуев, Валуйки, Ливны, Обоянь, — в числе 6346 человек. Прибыв в Сокольский к 8 января, стольник Кузьма Титов написал воеводам этих городов о высылке работных людей, но воеводы к сроку людей не выслали, прислали их после срока спустя многие числа. Из собранных людей были также беглецы и с пристаней, и с дороги, с реки Воронежа при отправке стругов города Воронежа. Но и в Сокольском также было сделано более положенного: вместо 350 стругов — 430[465].

Обширная кораблестроительная работа, посреди которой Петр очутился тотчас же по приезде в Воронеж, захватила его внимание. Он сам непосредственно принял в ней участие в качестве рядового мастера, несмотря на продолжавшуюся еще болезнь ноги, от которой, впрочем, стал чувствовать облегчение. Петра, как показывает его переписка, довольно обильная за это время, занимают вопросы, связанные с судостроением. Он писал в марте Стрешневу, Лефорту, Виниусу, Розенбушу, Л. К. Нарышкину, Ромодановскому, Кревету. Везде речь о постройке судов, о заготовке корабельных материалов, о корабельных мастерах. «Писал ко мне Григорий Титов, — читаем в письме к Петру Т. Н. Стрешнева от 2 марта из Москвы, — дела, которые на Воронеже к походу готовят, идут к совершению, только на весла ясеневых бревен не сыщут, и такие бревна на тульских засеках готовы, только подвод нет, и мы подводы пошлем с Москвы»[466]. «Min Her heilige Vader, — отвечает ему Петр от 6 марта. — Письмо твое, от 2 дни писанное, мне в 5 день отдано, в котором пишешь, что бревен ясеневых здесь нет, а есть в засеке, и подводы по них послать ли? И ты изволь подводы послать, не мешкав; а те бревна зело нужны; да и кривули, которые там осталися, тож вели немедленно прислать. За сим желаем вашей святыне всякого блага. А мы по приказу Божию к прадеду нашему Адаму в поте лица своего едим хлеб свой. Piter».

В этих последних словах письма можно видеть указание на личный физический труд Петра в кораблестроении. Стрешнев, получив это письмо, успокаивает Петра относительно заботящих его бревен и кривуль: «Ваша милость пребываят по приказанию Божию к прадеду нашему Адаму в поте лица своего кушаяте хлеб свой; и то ведаем, что празден николи, а всегда трудолюбно быть имеешь, и то не для себя, а для всех православных християн и нас грешных должна благодарить Бога. С Тулы бревна на весла и кривули велена весть на Воронеж, не мешкав, и подводы посланы с Москвы. Тишка челом бью»[467]. В тот же день, 6 марта, или около того времени, Петр писал из Воронежа и ближайшему своему другу адмиралу Лефорту. Письмо это не сохранилось, но из ответа Лефорта видно, что Петр в нем говорил о том, что он осмотрел и выбрал в Воронеже место для сбора галер, интересовался отпуском галер из Москвы, осведомлялся о голландском инженере Мейере, которого он ждал в Воронеж для постройки судов. Лефорт отвечал двумя письмами от 10 марта. Одно коротенькое собственноручное, написанное по-русски, но латинскими буквами:

«Господин капитан. Писал твоя милость с князь Никитою Ивановичем Репниным. Слава Богу, что ты здоровой пришел в Воронеж город. Дай Бог тебе здоровья на многи лета и совершить, что мы починаем. Я рад был отсюда скоро ехать. Бог знает, как на дороге рана моя будет. И здесь наидурно жить: везде пусто и кручины многи. Пожалуй, пиши мне про свое здоровье и коли твоя каторга готова будет? Наша компания приказали твоей милости великий поклон написать. Я есмь твой слуга навсегда. Лефорт генерал и адмирал». Другое письмо, не собственноручное, делового содержания, касалось больше предметов, о которых сообщал или спрашивал Петр. «Меіn Herr Capitain. Писание твое до меня дошло. Благодарствую Господу Богу, что слышу о твоем здоровие и что ты изволил место осмотреть, где галеи збирать, и на нас поволил дворы занять, и за то плати твоей милости Бог и дай Боже, чтоб нам начетое дело по желанию исполнить. А галеи с Москвы до твоего писма все пошли. Про Меэра изволил ты писать, что он не бывал, и я непрестанно к нему посылал, чтоб он с Москвы ехал. И на Франц Тимермана в том он был сердит, что он ево с Москвы понуждал; отнимался тем, сказывал, что у него платья не готово. А на пилавой (пиловальной) мелнице работают денно и ночно и доски готовят и пришлем к вашей милости». Далее Лефорт сообщает царю о своей болезни, задерживающей его в Москве, просит царя прислать какого-то красного пластыря дефензина, но затем опять переходит к воронежским делам, просит отписать, сколько пришло из Москвы галер, вскрылась ли вода — «…нынешной путь ни санми, ни телегою», уведомляет о приезде в Москву 11 человек лекарей и о высылке их в Воронеж и пересылает к царю письма от голландских корабельных мастеров Ягана Флама, Класа и Ягана Янсона, которые уже приехали в Ригу. Письмо заканчивается известием в характере Лефорта: «Хотел я к милости твоей послать самово доброва мошкотеленвейн; пожалуй, потерпи: сам привезу к милости твоей»[468].

Кроме постройки стругов, корабельная работа в Воронеже, которая особенно интересовала Петра и которой он сам был занят, состояла, во-первых, в постройке двух галеасов, во-вторых, в сборке построенных в Преображенском галер. Галеасы, или «корабли», как их также называли, — это гребные суда вроде галер, но бoльших размеров. Материалы для них были заготовлены в Воронеже, и для их-то постройки и ожидался голландец Мейер, который, однако, прибыл в Воронеж только в апреле[469]. Галеры, как видно из только что приведенного письма Лефорта, были высланы из Преображенского в самом начале марта, еще до получения Лефортом письма Петра. Они отправлялись каждая в сопровождении своего капитана и составлявшей ее экипаж роты морского каравана. Подробности этой оригинальной перевозки 27 судов (23 галер и 4 брандеров) на санях неизвестны; надо полагать, что дело было не из простых, так как перевозке могла препятствовать весенняя распутица, на которую и указывает Лефорт, говоря, что «нынешной путь ни санми, ни телегою». К 15 марта часть галер достигла уже места назначения; но не все они еще привезены были к этому времени в Воронеж, и на это жаловался Петр в письме к Лефорту от 15 марта. И это письмо Петра до нас не дошло, так что о содержании его мы заключаем по ответу на него Лефорта. «Изволит милость твоя писать, — отвечает Лефорт, — что капитаны не бывали с каторгами: с Москвы они все поехали, расве дорогою где остались и покинули каторги. Поволишь приказать шаут-бе-нахту Балтазару Емельяновичу (де Лозьеру), чтоб он тех капитанов спросил: где они отстались и для чего каторги покинули? Достойны они, чтоб их и наказать за то, что они покидают то, что им приказано; и изволишь ему сказать, чтоб он имена их у себя записал; приеду я, знаю, какое им наказание учинить». Но что часть капитанов прибыла уже в Воронеж со своими галерами, видно из дальнейших слов в конце того же письма Лефорта: «Изволишь от меня поклонитца всем капитаном, которые каторги свои делают и готовят; а с теми, которые не бывали с каторгами, я с ними справлюсь».

Кроме вопроса о доставке галер из Преображенского в Воронеж это письмо Лефорта (от 21 марта) полно и других предметов, которые интересовали тогда Петра и которых он, очевидно, касался и своем письме. Лефорт сообщает, что он отпустил из Москвы мастеров Класа и Яна Янсона, дав им провожатых стрельцов и для русского языка, т. е. в качестве переводчика, своего человека; Франц Тиммерман выезжает в Воронеж в ближайший вторник; из Архангельска приехало в Москву 38 человек cap (матросов), присланных Ф. М. Апраксиным с государева корабля и с иностранных кораблей, нанявшихся на русскую службу охотой, — все ребята добрые, будут немедленно высланы в Воронеж; лекаря туда же поехали; досок много уже послано, веревки готовые есть, но новые делать трудно ввиду сильных морозов.

Петр в своем письме сообщал Лефорту на его вопрос, что река уже вскрылась и вода велика, что в Воронеже были сильные дожди и громы. Лефорт в ответ пишет: «А здесь, на Москве, грому не бывало, реки было прошли, да учинились такие жестокие морозы, что Москва-река стала и через ездят; ветры великие и по се время еще здесь». В Москве и в Немецкой слободе все тихо, никакого воровства нет. «Сего числа (21 марта) князь Борис Алексеевич (Голицын) у меня будет кушать и про ваше здоровье станем пить». Сам Лефорт все еще болеет; благодарит за присланный царем пластырь; на следующей неделе обещает выехать: «день, место другой, приму лекарство и не буду мешкать, каков не будет путь, жить дале не стану; лекарства всякова круг себя поставлю, что и морозы меня не проймут, такожды и лекарев со мною будет». Письмо не обошлось без обычного: «чаю я, что у вашей милости пива доброва нет на Воронеже; я к милости твоей привезу с собою и мушкателенвейн и пива доброва»[470].

В письме от 15 марта к Бутенанту фон Розенбушу Петр писал об ожидаемых из Дании офицере и плотнике. Бутенант в ответе обещает по приезде объявить их Т. Н. Стрешневу, но думает, что приедут они только в мае. От того же числа сохранилось письмо к Виниусу. Смысл его без предыдущего, не дошедшего до нас письма Виниуса неясен: «Min Heer. Писмо ваше, марта 10 дня писанное, мне в 15 день отдано, в катором пишешь о полских лживых в Кролевец вестех, что они уже с начала бытья своего торгуют тем, за что и Украину свою потеряли. Аднакожь, как ни есть, сию ложь изводить надобеть. А что писмо послали не мешкав и то зделано добре. Piter». Но из ответа Виниуса на это письмо (от 23 марта) можно догадываться, что речь шла о высылке инженеров и бомбардиров от курфюрста Бранденбургского: «Из Кролевца, государь, ныне ведомость, что курфистр Бранденбурской послал 2 человек инжениеров да 4 человека бамбардиров, и чаять, в Смоленску станут в апреле месяце; а что, государь, об них писано, и о том перевод при сем послан». Виниус спрашивает далее, какое им выдать жалованье, и уведомляет о прибытии Яна Флама, Класа и 31 матроса и об отъезде их на следующий день в Воронеж. В письме Виниуса упоминается также о посылке Петру «переводов» о заморских вестях[471].

16 марта Петр писал к Т. Н. Стрешневу о назначении в Каланчи, т. е. в Новосергиевск, где находились полковники с оставленными там на зиму полками, особого воеводы и к Л. К. Нарышкину. Оба письма до нас не дошли. В ответах (оба ответа от 23 марта) Стрешнев уведомляет об исполнении воли царя: он отписал к Шеину, чтобы тот назначил воеводу в Каланчи. При этом сообщал, что генералу Ригеману велено идти немедленно с Валуйки в Сергиевск и что туда же двинулись полки из Тамбова. Нарышкин просил распоряжения, какое жалованье выдавать инженерам, которые приедут от цесаря и от бранденбургского курфюрста[472].

Приведенная переписка Петра с его московскими друзьями и исполнителями его планов за первую половину марта ясно вскрывает нам, чем занят царь в Воронеже весной 1696 г., что привлекает его внимание, какие интересы его заботят. Он всецело поглощен постройкой судов, над которой трудится непосредственно сам «в поте лица», и предстоящим походом. В том же роде и дальнейшая его переписка за это время.

XXXIII. Переписка из Воронежа с друзьями, март — апрель 1696 г

Между тем срок сбора войск по назначенным местам приближался, и из Москвы начинается движение полков и военачальников на юг. 8 марта отправился из Москвы в Воронеж Гордон отдельно от своих полков. Гордон держал путь к Воронежу через Каширу, Венев, Епифань, Лебедянь и, употребив на путешествие две недели, 23 марта прибыл к месту назначения. Из его полков Бутырский и стрелецкий Кривцова пришли в Воронеж 29-го[473]. 10 марта выступил из Москвы Лефортов полк[474]. Когда отправился А. М. Головин, остается неизвестным[475]. 15 марта двинулся в путь сам «воевода Большого полку» — главнокомандующий А. С. Шеин, направившийся тою же почти дорогой, что и Гордон[476]; во время путешествия он заезжал в свои вотчины в Коломенском уезде, село Преображенское и село Горы, простояв в последнем два дня. Позже всех покинул Москву Лефорт, задержанный болезнью, о которой он сообщал Петру в письмах. Он отправился в путь только 31 марта, извещая Петра о своем выезде следующим письмом от 30 марта: «Мой господин капитан! Желаю тебе от Господа Бога доброе здоровье; а про меня, мой милостивой, изволишь ведать, и я еще в скорби своей жив, а против 31 числа марта в путь свой поеду, хотя с великою трудностию. В болезни моей доктора, как могли, свое добро чинили: однакож не могли ту рану растравить, по-прежнему мала и материя худо идет, а вкруг ее твердо, что камень, чаю себе дорогою, что мне от скорби своей способнее будет, и чаю инова провалу. А Яган Флам со мною едет; а Франц Тимерман гораздо труден был, а ныне с ним лучше, хотел ко мне сего дня быть. А я совсем сего числа обоз свой отпущу, а я сам поеду в Добро-вицу (имение князя Б. А. Голицына под Москвой, через которое лежал путь). Архангельские сары поедут завтра. 300 с лишком татар посылает Емельян Украинцов на сих днях на Воронеж. На пиловой мельнице плотину под исподом прорвало, работать невозможно. Всей кумпании нашей от меня поклонись. Дай Боже, чтоб мне быть у вашей милости. Ей-ей, скучное здешнее житье. Onse companie lassen den her Capitain grussen»[477].

Приехав в Воронеж 23 марта в 10 часов утра и заняв квартиру, Гордон отправился к царю, которого застал за работой над галерами. В тот же день он получил приглашение обедать к Ф. Ф. Плещееву, где был и государь[478]. 23 марта прибыл в Воронеж также Н. М. Зотов. Об их приезде Петр сам оповестил своих корреспондентов в письмах от этого числа, продолжая сообщать известия о ходе корабельных дел: «Min Her Koninh, — пишет царь Ромодановскому. — Письмо ваше государское, марта 18 дня писанное, мне в 22 день отдано, за которую вашу государскую милость многократно челом бью. А о здешнем возвещаю, что галеры и иные суда по указу вашему строятся; да нынче же зачали делать на прошлых неделях два галиаса. Да сегодня отец ваш государев, святейший Ианикит, сюды приехал, также и генерал Гордон. А что впредь станет делаться, писать буду. Piter». «Здесь, слава Богу, все здорово, — читаем в письме к Т. Н. Стрешневу, — и суды делаются без мешкоты; только после великого дождя был великий мороз так крепкий, что вновь реки стали, за которым морозом дней с пять не работали; а ныне три дни, как тепло стало. Сего ж дня великий господин святейший Иоаникит патриарх сюда приехал, такожде и генерал Гордон. Piter. P. S. Нога моя зажила совсем». В письме от того же числа к Кревету речь идет о нужных для Петра новых инструментах, о присылке досок в палец толщиной и печатного станка на место испорченного: «Говорил ты мне на Москве, что хотел писать (за границу) про новые инструменты и, естли не писал, не пиши; а я обрасцы готовлю и опись на них, и пришлю з будущею почтою. Доски по се поры суды не бывали по палцу толщиною, о которых я и на Москве говорил, зело нужны; а на каторги (доски) болше посылать не для чево, потому что, чаю, и здешними проймемся, да и адмиралитейц (А. П. Протасьев) мне о том писал же, что естли не нуж[н]а, чтоб больши не посылать. А вышеписанные доски пришли не мешкав, да тисок, чем печатоют; а тот, которой я взял, испортился. Piter». Письмо заканчивается собственноручной припиской: «Слава Богу, отъ ножьной болезни свободился». В тот же день Петр еще написал не дошедшие до нас письма к Л. К. Нарышкину и Бутенанту фон Розенбушу. Из ответов их видно, что он среди других дел также сообщал им о своем выздоровлении от мучившей его болезни ноги[479]. Оба поздравляют его с выздоровлением.

На следующий день по приезде Гордона, 24 марта, Петр водил его осматривать галеры[480]. 25 марта, в праздник Благовещения, государь слушал литургию в Благовещенской соборной церкви; служил Митрофан, епископ Воронежский, пели на правом клиросе прибывшие из Москвы государевы певчие в количестве 13 человек, а на левом — архиерейские. В этот день был обед у епископа, «и было утешение велие», как записал неизвестный автор, составивший описание путешествия певчих дьяков из Москвы под Азов в 1696 г.[481], по всей видимости, один из этих дьяков. 28 марта, в субботу на пятой неделе поста, по записи тех же дьяков, акафист и литургию Петр слушал в Успенском монастыре на посаде. 29 марта пришли письма от Ромодановского и Виниуса от 23 марта, и Петр тотчас же на них отвечал: «Min Her Koninih. Писмо ваше государское, марта 23 дня писанное, мне в 29 день отдано, в катором изволите гнев свой объевлять, бутто я, холоп ваш, к вам, государю, не пишу. И я, государь, уже другое писмо ныне пишу: разве прежнее писмо как истеря-лось. А здесь, государь, милостию божиею и вашим государским щастием, все строица к морскому каравану с поспешением; а что впредь станет делатца, писать буду. Холоп ваш Kaptein Piter». Виниуса царь на его запрос о жалованье приезжим из-за границы инженерам и бомбардирам уведомлял, что дал о том распоряжение Л. К. Нарышкину, и прибавил заметку о погоде в Воронеже: «Здесь после оногдашнего великого морозу паки великое водополье стало». В тот же день Петр писал Кревету, что выслал ему образцы инструментов, о которых говорилось в прошлом письме, и вновь напоминал о присылке тонких досок, которые все еще не приходили: «Min Her Kreft. Послал я к вам обрасцы инструментам, также и опись и обрасцовой цыркел, которые, приняв, изволте отписать за моря против того. Тонкие доски еще сюды не бывали, а здесь зело нужны, надобеть. Piter»[482]. От того же числа было письмо Т. Н. Стрешневу, не сохранившееся. Из ответа Стрешнева узнаем, что в нем Петр выражал неудовольствие, что высланные из Москвы на Дон в Каланчи «дворовые люди пивовары» опоздали приездом. Стрешнев выражает сожаление, что пивовары причинили царю печаль; посланы они были не поздно, еще 21 января, приговаривал (нанимал) их басманник Андрей Тимофеев, который пиво варит на царский двор, и сказал, что они люди добрые. Он, Стрешнев, узнав об их промедлении, послал к ним нарочного и грозил им смертною казнью. Оказалось, что они были задержаны в Тамбове. К этим сообщениям Стрешнев, быть может, также отвечая на запрос Петра, прибавлял еще известие, что в Москве изготовлено и выслано сухарей на 4000 человек на 4 месяца: на день по 2 сухаря больших и по 4 малых[483].

31 марта приехал в Воронеж главнокомандующий боярин А. С. Шеин «во втором часу ночи»[484]. Рано утром 1 апреля Гордон выехал было ему навстречу, но узнал, что он уже ночью прибыл в свою квартиру. «Я поехал туда, — пишет Гордон, — засвидетельствовать ему свое почтение и говорил с ним о различных предметах». 2 апреля состоялось в Воронеже торжество: были спущены со стапеля 3 галеры. Первая из них, царская, на которой сам Петр состоял капитаном, наименована была «Принципиум» («Начало»); две другие получили названия «Св. Марк» и «Св. Матфей»[485].

В самых же первых числах апреля, 2-го или 3-го, судя по тому, что они были получены в Москве 7-го и 8-го, были Петром отправлены письма Ромодановскому, Нарышкину и князю Б. А. Голицыну, не дошедние до нас. В письме к Ромодановскому говорилось о высылке на Воронеж какого-то дворового человека, принадлежавшего В. Ф. Нарышкину. «А что ты, господине, — отвечает Ромодановский, — писал ко мне в своем писме, чтоб прислать на Воронеж человека Василья Федоровича Нарышкина, Игнашку Трыкина, и я ево, взяв з двора, и послал на ямских подводах; a с ним послал осталных дву человека салдат Преображенского полку, которым быть на море (т. е. вошедших в состав рот морского экипажа), второйнадесять роты Гришка Пушкарев, пятойнадесять роты Якушка Богатырев». Далее в своем ответе Ромодановский коснулся распоряжения Петра выдавать пенсию сыну умершего в первом Азовском походе бомбардира Якима Воронина в размере оклада его отца и просил подтвердить это распоряжение: «Да сказывал мне Иван Инехов (генеральный писарь Преображенского полка), бутто ты приказал Якимову сыну Воронина оклад отца ево полной денежной и хлебной давать, и ты о том, как поволиш, пожалуй, ко мне отпиши». В заключение Ромодановский в шутливой форме выражает печаль и неудовольствие, что Петр и святейший Ианикита взяли у него в Воронеж умевшего его забавлять друга, князя Ю. Ф. Шаховского: «Извесно тебе, господине, буди, велми ты меня опечалил, последнего друга моего от меня взял, благочестивого князя, благородного корени, благоверные кости князь Юрья Федоровича Шаховского; а у нас было в печалех наших толко было и забавы. Немилость ко мне святейшего Ианикиты патриарха чаю, что он поволил ево к себе взяти для своего правилного исправления. Пожалуй, господине, буди к нему милостив, чтоб ему от кого какой обиды не было. У вас было таких людей и слишком взято, и нам было бес таких людей быть не возможно ж. Уж то так будь, а том воля ваша».

В письме Петра к Л. К. Нарышкину речь идет о переписке с украинским гетманом. Нарышкин уведомляет царя о том, что выслал ведомость из письма гетмана «к святейшему», т. е. к думному дьяку Н. М. Зотову, состоявшему при Петре во главе походной канцелярии в Воронеже, с тем, чтобы он доложил государю, занятому такими трудами, все дело, которого касались эти пространные письма, «выбором», т. е. в кратком извлечении — экстракте. Наконец, в ответе князя Б. А. Голицына на письмо Петра есть намек на слова Петра о каких-то чудесах, которых не было: «Мой государь премилостивый, герь каптейн. Писмо твое, моего государя, принел. А что изволил писать в писме, что чюд бутто никаких не было, а то не чюдо, што явилось в писме мнением от великого грома, якобы и земли трестись?!» Далее Голицын сообщает Петру известия, касавшиеся своего ведомства — области, управлявшейся приказом Казанского дворца: Аюка-хан (калмыцкий) кочует близ Саратова возле Волги, а в степь не пошел за великими снегами; на Саратове стали торговать; с Терка пишут о приеме черкасского мурзы — принимать ли его? не будет ли от него какого страху Гребенским казакам? Голицын просит распоряжений по этим делам государя. Подпись «Liutenant Borisco» свидетельствует о стремлении угодить вкусам государя[486].

4 апреля виделся с Петром Гордон, перед тем переговоривший с А. С. Шеиным. Полки продолжали собираться. Воронеж становился все многолюднее, и в этот день пришел туда принадлежавший к составу Гордонова корпуса стрелецкий полк Михаила Протопопова. 5 апреля, в Вербное воскресенье, государь, как сообщает нам «Тетрадь певчих дьяков», слушал литургию, а накануне всенощную в Успенском монастыре на посаде, обедал у Строганова. Всю наступившую затем Страстную неделю Петр ходил к службам в тот же Успенский монастырь. 6 апреля Гордон утром был по делам у боярина Шеина, а затем сопровождал Петра в его поездке на другой берег реки. Из отметки Гордона о том, что он в тот же день был у генерала А. М. Головина, видно, что этот генерал находился уже к тому времени в Воронеже. С 7 апреля началась продолжавшаяся четыре дня буря. «В ночь на 7-е, — пишет Гордон, — началась сильнейшая буря. На рассвете стал падать чрезвычайно сильный снег. По этой причине я целый день пробыл дома и нельзя было ничего предпринять с галерами». О буре и холоде сообщает и Петр в письме от 7 апреля к Виниусу: «А здесь, слава Богу, все здорово; только сегодня по утру ост-винт великую стужу, снег и бурю принес». Однако из записки Петра к Т. Н. Стрешневу, помеченной «7-го числа с пристани Воронежской, соверша и спустя на воду галеру», видно, что и 7 апреля, несмотря на бурю, была все-таки спущена галера. В тот же день Петр писал к Ромодановскому, сообщая о приезде в Воронеж Шеина и А. М. Головина, «со всеми при них будущими», к Кревету с распоряжением: по делу о починке сломавшейся пиловальной мельницы в Преображенском, которой заведовал Кревет, и к Т. Н. Стрешневу[487]. 8 апреля, пишет Гордон, «продолжалась буря со снегом и холодом целый день. В 3 часа после обеда ко мне пришел его величество и оставался до полуночи. Он мне возвратил мой инструмент, который будет употребляться при метании бомб, и получил обратно свои ящики».

«9 апреля, — читаем в его же дневнике, — продолжалась сильнейшая буря с морозом… Я получил приказ принять 47 стругов с принадлежащими к ним лодками и 1 ертоульный струг (передовой, авангардный). 10-го ночью и утром было ветрено и холодно. Выпало масса снегу. После обеда буря несколько ослабела, и стало теплее. Его величество прислал мне два циркуля и транспортир с двумя другими маленькими инструментами». 12 апреля Петр слушал заутреню в соборной воронежской церкви. Заутреня сопровождалась небывалым, вероятно, в Воронеже эффектом: как только крестный ход вошел в церковь и стали петь ирмос «Воскресения день», раздалась великая пушечная пальба, продолжавшаяся «мног час»[488]. За литургией Петр был в Успенском монастыре и затем в течение всей недели ходил к обедням в этот монастырь. В течение этой недели, как свидетельствует та же «Тетрадь певчих дьяков», производился усиленный спуск галер: «Спущали многие каторги или фуркаты»[489]. 13-го Гордон был у Петра и у бояр, очевидно, с поздравлениями. 14-го царь с компанией обедал у П. М. Апраксина[490]. 15-го он обратился с пасхальным поздравлением к московским друзьям, избрав почему-то Виниуса посредником для передачи этого привета. «Min Her, — писал ему царь в этот день. — Писмо твое, апреля 8 дня писанное, мне в 13 день отдано, которое выразумев, благодарствую за оное. Посем: государем генералисимусам князь Федору Юрьевичю, Ивану Ивановичю (Бутурлину), потом: Лву Кириловичю, Тихону Никитичю, князь Борису Алексеевичю, Гаврилу Ивановичю (Головкину), Ивану Трифоновичю (Инехову), Андрею Крефту, которым, государем (Ромодановскому и Бутурлину) — яко государское, господам — яко господское, да исправитца поклонения. И поздравляем в нынешний день светло Христово триумфа над Люцыпером и дет-ми его. При сем желаем от вас, тамо пребывающих, прошения к Богу, да яко отец наш Господь Бог днесь победи отца их мохметанского диявола, да сподобит и нас над детми его победители быти. Посем прошу оных господ, да не прогневаютца, что на всякое писмо соотве[т]ствования нет, каторая не для лени, но великих ради недосужств и празника. З будущею же почтою отповеть и против сих писем будет. Piter». На это приветствие князь Б. А. Голицын отозвался шутливым посланием, начинающимся голландско-латинской фразой с весьма неблагополучной грамматикой, с благодарностью, но и с выговором за то, что Петр не писал лично ему, а передал поклон через третье лицо:

«Min Her Capitaneus Capitanus, ut salutes ex annos multos. Бью челом много за милость твою, что соизволил приветить милостию кариtанскою (так!). Но впредь пиши и сам, не ленись… ты чаеш, что толко дела, что у тебя, а у нас бутто и нет. Ты забавляесся в деле, а я в питье: то все одно дело… Liutenant Бориска.

Odmiral zdrawstwui». Благодарил и Виниус в ответном письме от 20 апреля: «Allergenaedigsten grooten Heer. Ваша, великого государя, ко мне, холопу вашему, милостивая грамота с Воронежа, апреля в 15 день, здесь в 20 день достигла, юже, облобызав, радостно приял есмь, и воздав Господу Богу благодарное о вашем государском здравии поклонение за толикую милость вам, великому государю, яко убогий и последнейший ваш государев холоп, челом бью и в том повеленное исправил». Виниус воспользовался случаем сообщить Петру последние заморские вести, держа Петра, таким образом, в курсе западных событий: турки собираются пойти на цесаря в числе 120 или даже 150 тысяч; у цесаря против них изготовлено 80 тысяч доброго войска. Союзники, англичане и голландцы, с великим свирепством готовятся на француза: надежда на мир вследствие открывшегося заговора якобитов[491] против короля Вильгельма совершенно угасла. Виниус извещал далее государя об отъезде посланных курфюрстом Бранденбургским 2 инженеров и 4 бомбардиров 1 апреля из Кролевца на Вильну; их надо ждать 20-го или 25-го числа в Смоленске, если не будет им задержки в Литве. Письмо заканчивалось, однако, печальной вестью о захвате французами государева корабля «Святой Павел», шедшего из Архангельска под голландским флагом. Иди он под русским, нейтральным, флагом, французы, конфисковав только голландские товары, которые он вез, самого бы корабля не захватили. «Господин бурмистр Витцен писал, что ваш, великого государя, карабль Святого Павла взяли французы под галанскими знамены… и по их уставам никако де не отдадут; а естьли б был под вашими, государевы, знамены, товары галанские выбрав, ево б освободили»[492].

XXXIV. Движение войск и флота от Воронежа к Азову, апрель — май 1696 г

Выехав из Москвы в Воронеж 31 марта, Лефорт провел в путешествии всю первую половину апреля. 12-го он писал Петру из Ельца, поздравляя его со «светлым праздником» и сообщая о тягости путешествия при его болезни (в особенности ему было тяжко на перегоне между Тулой и Ельцом): «Мой господин капитан, здравствуй, сего светлого Христова Воскресенья в добром здоровьи дождавшися. А про меня, милость твоя, поволишь ведать, благодарю Бога, доехал до Ельца сего апреля 12 числа с великою трудностию. С Москвы до Тулы не была мне такая трудная дорога, что с Тулы до Ельца, самая худая и беспокойная, ни в санях, ни в коляске, не дала мне лечь, все сидючи ехал и то с кочки на кочку. Здесь, на Ельце, приму лекарство, вельми у меня спину ломит и великую муку себе имею от великого сиденья». В пути не обошлось без приключений: передрались направлявшиеся в Воронеж приехавшие из-за границы лекари, трое из которых сопровождали Лефорта. «Известно тебе, что на Ефремове новоприезжие лекари, которые три человека со мною едут, а достальные 9 человек особо, сошлися вместе, стали пить, всякой стал свое вино хвалить; после того учинился у них спор о лекарствах, и дошло у них до шпаг, и три человека из них ранены, однакож не тяжелые раны». В Ельце Лефорт настиг cap, корабельных рабочих из Архангельска, ехавших на Воронеж. И у них не все было благополучно. У них было столкновение с местными казаками: «Здесь, на Ельце, наехал я cap, и из них два человека пробиты головы; казаки, сказывали они, здешние били их». Утром 13-го Лефорт намеревался выехать в дальнейший путь: «Я поутру отсель поеду, сколько могу, ей, поспешаем»[493]. 16-го, в четверг на Пасхе, он приехал в Воронеж. 17-го по этому случаю было устроено торжество: были спущены в воду адмиральская галера, та самая, которая прислана была из Голландии, назначенная для Лефорта, а также другие галеры. 19-го Лефорт давал пир. На этом пиру, говорит Гордон в дневнике, «с большою торжественностью пили за здоровье узурпатора Великобритании (короля Вильгельма III)». Гордон, как верный якобит, отказывался принимать в этом участие и выпил вместо того за благополучие короля Иакова[494]. Чтобы объяснить этот торжественный тост, надо припомнить, что незадолго перед тем в Воронеже должно было быть получено известие о неудачном заговоре якобитов против Вильгельма III, к которому Петр испытывал большие симпатии и который был в его глазах героем, достойным подражания. Известие о заговоре было, между прочим, сообщено Петру в двух письмах из Москвы от Бутенанта фон Розенбуша, также иногда передававшего царю заграничные новости: первое из писем помечено 25 марта, второе — 31 марта; но оба были отправлены вместе 31 марта и могли быть прочтены Петром в Воронеже числа 6 апреля. Фон Розенбуш пишет на типичном для обрусевшего немца неправильном русском языке. «В последно куранте, — читаем мы в первом из писем, — и в грамотке из-за моря пишет, что на Korol Wilhelmus великой измена розорвал: старой Korol Jacobus послал свою bastart Soon Graf van Berwijk incognito на Engelant и приговорил изменики, чтоб Korol Wilhelmus убить на потехи, как он за зайце тешет, а он, Jacobus, хотел в тои время пристать с многими караблами и войске Schotlant, толко Господь Бог того дело не допустил, но из тех люде, которои наняли Korol Wilhelmus убить, пришол один человек и дело объявил. А король для ведомост послал свою карету завешено и люди от свою Lijfwacht (т. е. Leibwacht) на лошаде, толко он сам в карете не был; а как карет пришол до месте, так воров и и[з]меники 30 человек слишком из маленко лесу выскачили и пали (т. е. напали) на карете и по ней стреляли и россекли. А как они королу не нашли, они руки спустили, a Lyfwacht на них ступили и схватили 14 человек и за досталне погонили, в том число которои поименно есть ины великородны люди. Таков страстно есть Аглинской король быть (т. е. таково страшно быть английским королем), что я луче оставаю быть ваше милости рабской и покорнейше слуга Андрюшке Бутенант фон Розенбуш. На Москве 204 года марта 25 день». Во втором письме Розенбуш сообщал, что в Англии арестуют лиц, прикосновенных к заговору, и уже более 60 человек из них посадили в тюрьмы: «Из Аглинское земли пишеть, что беспрестанно изменики поимает, а болши 60 человек уж в турми посадили, в том числе многие великииродные люди. Езувити и Доминикани во Франция гораздо круцин есть (т. е. кручинятся), что их воровской вы-мысл над королу Wilhelmus не удалося»[495]. Это известие о заговоре против Вильгельма III могло произвести на Петра сильное впечатление и, вероятно, и послужило поводом к торжественному тосту за его здоровье на пиру у Лефорта 19 апреля. Заметим теперь же, что, может быть, еще под этим впечатлением Петру в начале следующего (1697) года придется иметь дело с заговором против него самого, составленным Соковниным с товарищами.

20 апреля Гордон взошел на борт своего струга. Под полки его корпуса, находившиеся с ним в Воронеже (Бутырский и стрелецкие Черного, Кривцова, Протопопова и Михаила Сухарева, в общем для 3474 человека), он требовал себе 132 струга, но получил на 9 стругов меньше этого числа. В тот же день, 20 апреля, изготовился к отплытию и главнокомандующий боярин А. С. Шеин, «пришел, — как гласит описание его похода, — к Воронежской пристани к берегу на будары (струги) и устроясь со всем к плавному ходу по воинской обыкности в назначенной военной путь»[496]. 21-го боярин задал по случаю посадки на суда пир, очевидно на своем струге[497]. 22-го Гордон получил приказ о выступлении и был с прощальными визитами у главнокомандующего и у государя, и на следующий день, 23-го, он после обеда пустился в плавание по Дону с Бутырским и двумя стрелецкими полками — Михаила Кривцова и Михаила Сухарева[498]. 25-го отплыл А. М. Головин с солдатами Преображенского и Семеновского полков и с тремя стрелецкими полками — Чубарова, Воронцова и Гундертмарка[499]. 26 апреля, в воскресенье «мироносицкой недели», Петр был у обедни в Успенском монастыре; в этот день был спущен на воду первый из строившихся в Воронеже галеасов, 36-пушечный корабль «Апостол Петр», командиром которого был назначен голландский инженер Мейер. Другой, также 36-пушечный, галеас, «Апостол Павел», замедлился постройкой[500]. Вероятно, после этого торжества двинулся в путь вниз по Воронежу главнокомандующий А. С. Шеин. Сам он поместился на струге «чердачном дощатом косящетом с тремя чердаки (каютами) и с чуланы», украшенном точеными балясами; на людей его, поварню и запасы дано было 9 стругов[501]. С ним плыл его штаб, но «полков с ним никаких не было»[502]. 30 апреля Шеин подошел к Дивногорскому монастырю, расположенному на Дону ниже города Коротояка, и здесь соединился с дожидавшимся его А. М. Головиным. Отсюда они продолжали путь вместе, оставив два стрелецких полка для конвоирования на 78 стругах хлебных запасов из Коротояка. 27 апреля, на другой день после отплытия боярина из Воронежа, отправились в путь на особом струге священники и «певчие дьяки», описавшие свое путешествие, певшие у боярина на струге во время плавания вечерни и утрени. 28 апреля отплыл к Азову только что спущенный галеас «Апостол Петр», не законченный отделкой[503]. Он достраивался уже под Азовом и был готов только после его сдачи.

Вероятно, к этим только что описанным дням, в конце апреля, относится не имеющее даты письмо Петра в Архангельск к Ф. М. Апраксину. Начало его, не имея перед собой утраченных писем Апраксина, на которые оно служило ответом, понять довольно трудно. «Min Her Gubernor Archangel, — пишет Петр. — Благодарствую на писаниях, еже по возвращении нашем с службы принял от вас, против которых еще едино сие точию ответствованное, а не против всякого. О чем рассудити прошу, что ни коей ради иной вины, точию самых ради бедоносных случаев и непрестанных сует, о чем единому началу всех вестно». Неясно, что разумеет здесь Петр под службой, о которой говорит. Службой он называл первый Азовский поход: «С Москвы на службу под Азов… пойдем» и т. д., как он писал к тому же Апраксину весной предыдущего (1695) года[504]. Может быть, под «возвращением со службы» и надо подразумевать возвращение из первого Азовского похода, когда Петром были получены какие-то неизвестные нам «писания» Апраксина, на которые он не сразу собрался отвечать. Но может быть, под возвращением со службы разумеется возвращение домой после работы над постройкой судов. Не менее трудно далее догадаться, в чем Петр оправдывается перед Апраксиным, объясняя происшедшее не виною, а «бедоносными случаями и непрестанными суетами». Как будто речь идет здесь о неудаче первого похода. На такое толкование могут наводить следующие слова письма, где говорится о претерпении наказания от Бога, относящегося к людям, как к сынам своим, и о новом восприятии оружия против врагов «св. креста». «Обаче, аще и несносно, но воспоминая святого Павла, глаголюща: аще наказания терпите, якоже сыновом обретается вам Бог, того ради, воздав хвалу Творцу всех, паки против неприятелей креста святого оружие свое восприяли, в чем всемогущий Господь Бог помози нам». Вторая половина письма содержит известия о положении дел в Воронеже в конце апреля: «Господин Мейер прошлой недели сюда приехал и явился зело разумными словами и обещал зделать галеасы, в чем, дай бог, чтоб по словам его исправилось. Каторги, моя и прочих, иные уже в отделке, и на сих днях отпускать станут (т. е. отправлять к Азову), а на той недели и мы поедем»[505]. В заключение Петр дает Апраксину несколько распоряжений: прислать из Архангельска бывшее раньше на царском корабле «Святое пророчество», которым командовал Флам, мелкое оружие и находившуюся на этом корабле постель Петра, а также выслать несколько человек cap (корабельных матросов), которых обещали дать Лефорту с торговых кораблей: «К потребе же сих благоволи прислать мелкое ружье все, которое было на корабле Фламове, такожде и постелю. И еще адмиралу нашему обещали торговые дать с караблей несколько cap, о чем, как они отпишут, благоволи немедленно прислать. За сим пожелаем вам от Господа Бога всякого блага. Kapitein Piter»[506].

С началом мая вслед за ушедшим неоконченным галеасом стали двигаться и главные силы военного флота, который кроме двух галеасов состоял из 27 судов (23 галер и 4 брандеров). Ротам морского каравана, составлявшим экипаж галер, выдавался провиант на предстоящее плавание[507]. Солдатам морского экипажа полагалось на день человеку по две чарки вина, по чарке сбитню, по чарке уксусу, в мясные дни — по полфунта ветчины, в постные дни соответствующее количество рыбы осетрины, затем еще выдавались мука, крупа, сухари и соль. Галерный флот отправлялся из Воронежа отдельными отрядами или эскадрами в течение мая через недельные промежутки. Первая эскадра из восьми галер под начальством самого Петра вышла 3 мая, вторая, из семи галер, под командой вице-адмирала Лимы — 10 мая, третья, также из семи галер, под начальством капитана одной из рот морского каравана князя И. Ю. Трубецкого — 17 мая, и, наконец, 24 мая вышел последний отряд из одной галеры и четырех брандеров под командой шаут-бейнахта де Лозьера[508].

XXXV. Выступление Петра из Воронежа к Азову 3 мая 1696 г

2 мая, собираясь к отъезду, Петр отвечал Ромодановскому на три полученных от него письма от 8, 15 и 22 апреля, даты которых показывают, что князь-кесарь писал Петру еженедельно. Ромодановский обращался к царю с мелочами. В первом из писем он напоминает Петру, что еще в бытность его на тульских железных заводах Л. К. Нарышкина осенью 1695 г. на возвратном пути из-под Азова он, Ромодановский, просил Петра подарить ему какого-то «турченина цирульника», вероятно из пленных, и Петр пообещал, а между тем Т. Н. Стрешнев отдал этого турка боярину А. С. Шеину. Когда он, Ромодановский, послал за турком на двор к Шеину, то его со двора боярина не отдали; а затем князь узнал, что будто бы Петр писал Стрешневу об отдаче турка А. С. Шеину. «Будет за какой гнев твой на меня, — сетует Ромодановский в заключение письма, — и в том буди воля твоя; а будет безвинно, и о том мне зело прискорбно. Пожалуй, ко мне о том отпиши, за что я в сем деле оскорблен». Во втором письме он извещает Петра о поимке шайки разбойников; их будут пытать в Преображенском, и их показания с пытки он пришлет к царю. Наконец, в третьем письме князь упрекает Петра в том, что в поздравительном своем письме по случаю праздника Пасхи от 15 апреля Петр передавал поклоны ему, Ромодановскому, и И. И. Бутурлину не прямо, а через третьих лиц[509] и притом в письме, в котором передаются поклоны и другим разным лицам самого низкого чина, например Кревету и Инехову: «А на том, господине, не челом бьем, что в том же писме с нашими лицы написаны, которым было непристойно с нашими лицы вобще писать, ниских самых чинов: Андрей Крефт, Иван Инехов, и за то мы тебя, господине, не похваляем. А как, господине, с Воронежа пойдете, и о том ко мне ведомо учини». Выражая в письмах неудовольствие, ворчливый князь-кесарь старается, однако, сделать Петру приятное подписями. Первое письмо он подписывает с большими ошибками на немецком языке: «Hat geschriben mit sein eigen Hant Knes Fedor Romodanoffski», а последние два русскими словами, но все же, по крайней мере, латинскими буквами: «Prepisal Knes Fedor Romadanoffski, svoheiu rukoiu» и «Pripisali Knes Fedor Romodanoffski».

«Min Her Kenih, — отвечает Петр 2 мая. — Писма твои, государские, первое апреля 8, другое 15, третье 22 дня писанные, мне отданы, в каторых в первом изволишь писать, что для чего турченина не отдали. И то вина не моя, для того: где мне всех их имена упомнить? А дело это Тихона Никитича: естли он ведал, для чего он тебе о том не возвестил? А мне он пишет, что от тебя про то не слыхал. — В последнем писме изволишь писать про вину мою, что я ва[ши] государские лица вместе написал с и[ными], и в том прошу прощения, пото[му] что карабелщики, наша братья, в чинах не искусны. — А о здешнем возвещаю, что завтрешнего дня пойдет рано с Воронежа господин адмирал, да с ним 8 галей; да галиас три дни, как пошол; воевода и генералы уже неделя и болши, как пошли. Piter»[510].

Из приведенного письма видно, что Петр собирался плыть вместе с Лефортом и что их отъезд был назначен на 3 мая. Довольно странно поэтому в письме от 3 мая к Кревету читать, что он намеревается выехать «завтра». «Min Her, — пишет он Кревету, причем, конечно, прежде всего речь идет об инструментах. — Писма твои, первое апреля 17 и 22 дня писанные, мне дошли, из каторых в одном пишешь, что бутто я о цыркелях деревянных писал да о кумпасе. И я писал деревянные зделать линейки, а не цыркели, для того, чтоб бумаги не марали; а кум-пас против того, что нынече в ящике прислан. — Имя нашей галере Принципиюм. О здешнем: господа воевода и генералы уже болши недели пошли в путь свой, а мы з господином адмиралом пойдем завтре в восми галерах, а достольные за нами тоже поспешать будут. Piter. С Воронежа, мая 3 дня». Противоречие этого письма можно, кажется, объяснить так, что оно писалось 2 мая, как и письмо Ромодановскому, но было подписано 3 мая, когда была проставлена на нем и дата. Что Петр выехал из Воронежа действительно 3 мая, видно из одной официального характера заметки, сохранившейся среди дел о воронежском струговом строении в архиве Разрядного приказа. В ней читаем: «Мая в 3 числе великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич всея великие и малые и белые России самодержец изволил итти с Воронежа большого морского всего флота на уготованной первой каторге с воинскими пехотными людьми». Царя сопровождали: «комисарий-генерал» Ф. А. Головин, кравчий К. А. Нарышкин, стольник комнатный И. А. Головин «и иные того ж морского флота начальные люди»[511]. Впрочем, дату отъезда 3 мая подтверждает и ряд писем, написанных Петром друзьям по обычаю в день отправления в путь в Москву: Л. К. Нарышкину, Г. И. Головкину, Виниусу и вдогонку плывущему по Дону А. С. Шеину. Из них дошло до нас только письмо к Виниусу, об остальных мы узнаем из сохранившихся ответов. «Min Her, — пишет Виниусу царь. — Сего дня с осмью галерами в путь свой пошли, где я от господина адмирала учинен есмь камандором», — т. е. командующим этой эскадрой из 8 галер. Список остающихся пока в Воронеже галер Петр послал при письме к Головкину. Виниус может с ним познакомиться у него. «А какие еще осталися и для чего, и об том писал я Гаврилу Ивановичю; изволь там уведомитца». Заключительные строки этого письма содержат намек на какое-то поручение, о котором пишет с той же почтой к Виниусу комиссар-генерал Ф. А. Головин, и без письма Головина непонятны: «От Федора Алексеевича писмо чрез сию почту естли до тебя дойдет, изволь послать за моря и в ыные места. Можешь догадатца, какое оно и для чего; о сем и на Москве мы говаривали. Piter. С Воронежа, маия 3 дня»[512]. В ответах корреспонденты выражают Петру благодарность за известие и удивление его трудам. «А что мой асударь, — пишет Л. К. Нарышкин, — изволил писать маия в 3 день, в путь свой пошли, и мы, воздав хвалу Господу Богу, за каторые труды твои может Бог воздать вся благая и намерение твое исправить». Головкин присланный к нему список галер показывал обоим генералиссимусам и другим лицам, кому следовало: «На милости твоей на писании благодарно челом бью, которое писано маия 3 числа при вашем отъезде с Воронежа. А что в том писме изволил ты писать ко мне о галерах и изволил прислать особое писмо, сколко их и какие им имена, и каковы мерою, и что на них людей и пушек, и по тому писму государем генералисимусом известно и господам, кому надлежало ведать, ведомо. А что ты изволил ко мне упомянуть в том же писании о своем недосуге, и то мы ведаем, в каком ты труде был в деле своем и какими скорыми временами такое великое дело окончилось». Дивился быстроте постройки флота также и князь Б. А. Голицын, которому Головкиным был показан список судов: «О росписи же, — пишет он Петру, — ей-ей, радуясь и плача, возблагодарил, что так малимы часи Бог через труды твои исправил. Дай Боже за тое, как сие суды, так и все совершать».

А. С. Шеина письмо Петра настигло на Дону 7 мая; в этот день он плыл мимо расположенных по Дону казацких городков Мигулина, Тишанки, Решетова и Вешки[513]. «Премилостивый мой государь каптейн, — писал он в ответ Петру. — За посетителное твое милостивое ко мне писание и о походе с Воронежа приях, благодарственно до лица земного челом бью, и радуюся, что поход обмиралской (так!) поспешает за нами. Известно милости твоей предлагаю о себе: непрестанно денно и ночно не медленно в пути спешу; проплыл Донецкой и иные многие казацкие городки; маия по 7 число жив есмь. Генерал Гордон от Хоперскова устья, управлясь, в путь свой сего месяца 3 дня пошел наспех»[514]. Виниус к выражению благодарности и к уведомлению, что поручение, переданное через Ф. А. Головина, исполнено, прибавлял обзор заграничных известий: турки делают большие приготовления против цесарской, венгерской и седмиградской земель, а также и на венетов. Есть известие, что намерены послать подкрепления и под Азов. Английский король Вильгельм вскоре из своей земли будет к своим войскам в Нидерланды на француза, который собрал против союзников значительные силы; о заключении мира между ними не слышно[515].

XXXVI. Плавание по Дону. Бой с турецким флотом

Со дня выступления Петра из Воронежа, с 3 мая, начинаются вновь записи «Юрнала», прекратившиеся с конца октября 1695 г. По «Юрналу» можно точно следить за путешествием Петра по Воронежу и Дону. День 3 мая описывается в «Юрнале» так: «От города Воронежа с 8-ю галерами пошли в путь свой при доброй погоде; плыли парусом и греблей. Перед вечером прошли село Шилово, стоит на нагорной стороне. В ночи, часу в 3-м, для погоды стали на якоре и стояли всю ночь; а в ночи был ветр велик». Петр собирался отплыть из Воронежа вместе с адмиралом; но Лефорт, все время недомогавший, отправился из Воронежа только на следующий день после отъезда Петра, 4 мая, и притом не на галере, а на струге, который был для него специально построен, «сделан по наказу со светлицею и с мыльнею брусяными и печьми с цениною зеленою и с окончины стеклянными и с сеньми дощатыми косящатыми». С ним двинулся и его полк — «начальные люди и солдаты», так что Лефорт во время этого путешествия исполнял обязанности только генерала, командовавшего сухопутными войсками, а не адмирала[516]. 4 мая утром эскадра Петра вошла из Воронежа в Дон. После полудня подошли к городу Костенску. Город, по замечанию «Юрнала», стоит в лощине, деревянный, от реки с полверсты; на берегу пустая башня. Стояли у берега на якоре с час, затем тронулись в путь и миновали Борщев монастырь. Ночью пришли в город Урыв. 5 мая утром подошли к городу Коротояку и стали на якорь. Все эти города — Костенск, Урыв и Коротояк, — равно как и все селения и монастыри по среднему Дону, расположены на правой стороне; левая сторона, открытая татарским нападениям, оставалась тогда пустынной. Коротояк, как описывает его «Юрнал», город деревянный, на нем 12 башен, стоит на горе, на правой стороне. Здесь для второго Азовского похода устроен был провиантский склад; здесь, по свидетельству Гордона, проплывавшего мимо Коротояка 27 апреля, заготовлено было 94 000 тонн сухарей, муки и крупы. В девятом часу дня, по нашему счету в первом пополудни, эскадра снялась с якоря, миновала устье реки Тихой Сосны, впадающей в Дон справа, затем прошла в виду Дивногорского монастыря. Дивногорский монастырь, как описывает его Гордон, посетивший его при своем проходе мимо него 27 апреля, стоит на берегу внизу реки; обнесен рвом и деревянной стеной и снабжен несколькими железными пушками и мушкетами для защиты от татар. В нем находились настоятель и 40 человек монахов. «Дивногорский монастырь, — записал в своей „Тетради“ один из государевых певчих, плывших вместе с боярином Шеиным, — зело прекрасен, стоит на берегу Дона-реки с правой стороны меж гор, а в нем две церкви деревянные, третья в горе каменная, тут же и великие пещеры; архимандрит Амвросий да сорок братий». Братия принимала Гордона очень любезно. Архимандрит повел его на небольшой холм прямо над монастырем в церковь, высеченную в скале из белого камня или из мела. Выше этой скалы находились развалины древнего монастыря, по преданию, построенного греческим императором Андроником. «После краткого молебна в этой церкви, — пишет Гордон, — мы пошли обратно, но по приглашению настоятеля зашли к нему в келью, где были угощены пивом. Я дал ему дукат за его труд и затем вернулся на суда. Церковь, устроенная в скале, и меловые горы, которые издали кажутся как бы статуями, представляют очень интересное зрелище». Боярин Шеин подошел к монастырю 30 апреля в ночь, стал на якоре и 1 мая слушал в монастыре литургию, причем на правом клиросе пели сопровождавшие его государевы певчие, а на левом — иноки[517]. Петр, по-видимому, не останавливался у Дивногорского монастыря. По крайней мере, «Юрнал» остановки здесь не отмечает. Вечером проплыли мимо следующего маленького Шатрицкого монастыря, в котором тогда находилось всего 4 человека братии. Этими монастырями кончалось населенное Придонье. Река Тихая Сосна была тогда границей населенных мест Московского государства. 6 и 7 мая плыли уже мимо совершенно пустынных берегов, миновали устья притоков Дона речек Колыбелки, Марака, Метюка, Осереда (6 мая), Калитвы, Мамона, Толычевой, Богучара (7 мая). «Юрнал» упоминает только устья этих рек, за отсутствием каких-либо поселков по берегам Дона. 8 мая эскадра вступила в населенную область донского казачества; начали встречаться казацкие городки. В этот день прошли город Донецкий при впадении реки Донца с монастырем того же имени, Писковацкой и Мигулин. Во время плавания Петр занимался составлением «Указа по галерам» — краткого регламента для галерного флота. В этом указе устанавливались сигналы, подаваемые командиром эскадры пушечными выстрелами и барабанным боем, днем — разных цветов флагами, а ночью — фонарями. Были определены сигналы для бросания и поднятия якоря, для сбора капитанов на адмиральскую галеру во время хода эскадры или во время стоянки, для нападения галер на неприятеля и для прекращения боя, при получении кем-либо из капитанов каких-либо вестей, при каком-либо приключившемся с галерой несчастье, для построения галер в порядок по их списку. Указ предписывает капитанам галер не покидать друг друга, грозя в противном случае смертной казнью: «под великим запрещением должны друг друга не оставить… а естли в бою кто товарища своего покинет — такого наказать смертью». Петр сравнивает дружные действия отдельных судов с прочностью связи между досками в одном корабле. Корабль, доски которого плотно слажены, может объехать всю вселенную и не бояться никакого шторма, в противном же случае не проплывет и 100 сажен: «понеже пока в корабли или в ыном судне доски плотна стоят межь собя, тогда всю вселенную могут объехать и никакого сторма не боятца; а когда оные же межь собя разлучатся, тогда ниже ста сажан преплыти могут». Указ дошел до нас в двух редакциях; вторая со значительными дополнениями против первой, — это показывает, что на составление этого текста Петр положил немало труда, обдумывал и исправлял его. Обе редакции датированы 8 мая «на галере „Принцыпиум“». Припомним, что это был уже не первый опыт, что подобной же работой по установлению морских сигналов Петр занимался также во время плавания по Северной Двине и по Белому морю в 1694 г.[518]

9 мая эскадра миновала казацкие городки Решетов, Вешки, Хопер при впадении в Дон реки Хопра, Медведицкий монастырь и городок Медведицу. 10-го были пройдены городки Клецкой, Перекопский, Кременной, недавно перед тем погоревший Ново-Григорьевский, затем перед вечером Старый Григорьевский и ночью Сиротин, Иловля и Качалин. 11-го утром подошли к Паншину, где некоторое время стояли на якоре. Отсюда начинался путь, знакомый по плаванию прошлого года. В этот день прошли еще городки Голубые и Пять Изб. 12 мая на заре прошли городок Верхний Чир, а затем Нижний Чир. Верстах в шести ниже этого последнего эскадра Петра догнала и обогнала струговую флотилию Шеина. «И того ж числа (12 мая), — читаем в описании похода боярина А. С. Шеина, — в первом часу дня, прошед другой Чир верст с 6, морского каравана генерал-комиcap Федор Алексеевич Головин в морских судах с ратными людьми, видясь Большого полку с боярином и воеводою Алексеем Семеновичем, пошел наперед». Может быть, при визите Головина присутствовал и Петр. В «Тетради певчих дьяков» этот эпизод описывается так: «Маия в 12 день поутру ниже Нижнего Чира достигли на фуркатах капитаны с ротами и 8 фуркатах»[519]. В полдень галеры прошли городок Есаулов, к вечеру — Зимовейку, ночью — Курман-Яр. 13-го были пройдены Нагавкин, Терновый, Цымла, Кумшак, Романовский, Каргалас и Камышенск. Ночью стояли на якоре из-за великой погоды. Перед светом пошли в путь свой парусом. l4-го плыли по самой населенной местности Донской области, миновали 12 городков: Быстрец, Верхний Михалев, Нижний Михалев, Троилин, Кагальник, Ведерники, Бабий, Золотой, Кочетов, Семикорокор, Раздор, Мелехов. Эти городки лежат уже поблизости к Черкасску[520].

Между тем в тот же день, 14 мая, утром подходил к Черкасску Гордон. Он остановил свою флотилию в версте выше Черкасска у правого берега. Здесь он встретился с генерал-майором Ригеманом, который переправлял свои полки через Дон. Риге-ман сделал визит Гордону. День Гордон употребил на осмотр, постановку на лафеты и погрузку артиллерии, оставленной в Черкасске в прошлом году. 15 мая Петр, пройдя последние городки перед Черкасском — Берсегенев, Багай и Маныч, после полудня[521] подошел к Черкасску с отрядом из четырех галер; остальные четыре несколько поотстали. Прибытие было ознаменовано пушечной и ружейной пальбой с галер и из города. «В 4 часа пополудни, — пишет Гордон, — прибыл его величество с 4 галерами и бросил якорь у города. Я следовал за ним в своей лодке, мог взойти на его галеру только после того, как был брошен якорь; я был очень дружественно принят и угощен»[522]. Путь, который Гордон, выехав из Воронежа 23 апреля, сделал ровно в три недели, Петр прошел в 13 дней.

Дни 16 и 17 мая Петр провел в Черкасске. 17 мая, в 10 часов вечера, к Гордону, продолжавшему стоять со своей флотилией несколько выше Черкасска, был прислан от царя денщик Александр Кикин с приказом на следующий день рано утром явиться к нему и как можно скорее быть готовым к отплытию в Новосергиевск. Рано утром 18 мая Гордон был уже у Петра. Царь вызвал его, чтобы сообщить известия, полученные через казаков, именно, что на взморье при устьях Дона стоят два турецких корабля, выгружающие припасы. Было решено, что царь с эскадрой галер и с отрядом в 100 казаков сделает попытку напасть на корабли и захватить их, а Гордон, чтобы оказать поддержку этому предприятию, спустится со своими полками до того пункта, где от главного русла Дона отделяется идущий вправо рукав — река Каланча. В 7 часов утра в тот же день Гордон, исполняя это приказание, двинулся из Черкасска в плавание вниз по реке. В девятом часу утра подняла якори и ушла из Черкасска и царская эскадра, состоявшая теперь, с присоединением одной захваченной в прошлом году турецкой галеры, из девяти галер. В полдень эта эскадра на пути нагнала уже флотилию Гордона. Петр взошел на струг к Гордону и говорил с ним о дорогах, по которым корпуса армии должны были идти к Азову, и о позициях, которые им предстояло там занять во время осады. После этой беседы царь отправился в дальнейший путь, опередив Гордона, и в десятом часу вечера подошел к Новосергиевску, к каланчам. Гордон, расставшись с Петром, приставал в 3 часа дня к берегу и поднимался на холм, откуда виден был Азов с окрестностями; в десятом часу вечера он проходил еще мимо устья Мертвого Донца и прибыл к каланчам 19 мая, в 5 часов утра. Он был встречен пушечной и ружейной пальбой с каланчей и расположился несколько ниже их, заняв небольшой, сооруженный в прошлом году форт и приказав его расширить устройством новых укреплений. Сделав эти распоряжения и оставив в форте достаточный караул, Гордон, возвращаясь к каланчам, встретил царя на реке. «Я поехал с ним, — рассказывает он далее, — к форту и затем к моей лодке, где было совещание с боярином Ф. А. Головиным и с донским атаманом о плане его величества напасть на два стоящих ниже Азова на рейде корабля». Принято было то решение, которое у Петра созрело еще накануне: он с галерами и донской атаман с казаками нападут на корабли, а Гордон, двигаясь из занятого им форта с полками, отвлечет внимание турок и воспрепятствует им подать помощь кораблям, угрожая туркам с тыла. Согласно решению совета, вечером 19 мая «в отдачу часов денных» (около восьми часов вечера) пустились в путь донские казаки на 40 лодках, человек по 20 в каждой, а за ними Петр с девятью своими галерами, посадив на них один из взятых из Гордонова отряда пехотных полков. В одиннадцатом часу вечера галеры вступили в Кутюрьму — один из рукавов Дона, отделяющийся вправо от реки Каланчи, а за два часа до света (т. е. часа в два ночи) 20 мая бросили якорь в рукаве Малая Кутюрьма «для осмотрения мелей». Здесь эскадра простояла до полудня 20 мая, когда вдруг пустилась в обратный путь вверх по Кутюрьме и по Каланче, около трех часов дня поднялась до Каланчинской стрелки — пункта, где от Дона отделяется рукав Каланча, под вечер прошла в виду занятого Гордоном форта и рано утром 21 мая бросила якорь опять у Новосергиевска. В 10 часов утра Петр приехал к Гордону и объяснил ему свое, немало, вероятно, удивившее генерала возвращение. Оказалось, что на взморье стояло не два турецких корабля, а, как рассказывал Петр Гордону, 20 галер и кораблей, а также большое число легких судов. При таких обстоятельствах царь счел безрассудным предпринимать нападение и дал приказ галерам плыть обратно. По свидетельству Гордона, он был очень огорчен этой неудачей и мрачен[523].

Однако оказалось, что царь горевал напрасно. В 3 часа пополудни он вновь приехал к Гордону, на этот раз с приятными вестями. 20 мая вечером казаки, оставшиеся по уходе галерной эскадры в устьях Дона под предводительством атамана Флора Миняева, смело напали в своих лодках на турецкий флот, и, как сообщал Петр Гордону, из 18 турецких галер и 24 легких судов — 24 судна были сожжены, шесть укрылись в Азове, остальные ушли в море. Казаки взяли большую добычу. Позже были приведены в известность более точные размеры турецких потерь. Об этих потерях писал сам Петр через несколько дней — 31 мая — московским друзьям — Ромодановскому, Виниусу и др. Турецкий флот состоял не из двадцати или восемнадцати, как ему казалось с первого взгляда, а из 13 кораблей. Количество мелких судов было указано правильно — 24, в том числе 13 тумба-сов, в которые выгружали припасы с кораблей, и 11 ушколов, предназначенных для конвоирования тумбасов. Из 13 кораблей погибли 2: один был сожжен казаками, другой потопили сами турки. Из тумбасов казаки 9 сожгли и один захватили. Остальные 11 уцелевших кораблей поспешили скрыться в море. Захваченная казаками добыча состояла из 300 большого калибра бомб, пудов по пяти, 500 копий, 5000 гранат, 86 бочек пороху. Взято было большое количество всяких припасов: муки, пшена, сухарей, рису, уксусу, бекмесу (сиропа виноградного), оливкового масла и особенно много сукна. Было взято 27 человек турок в плен[524]; пленники рассказывали, что на кораблях прибыло в Азов подкрепление в числе 800 человек. По случаю победы была пушечная пальба с галер и с каланчей[525].

Петр, разумеется, не утерпел, чтобы не посетить место удачного происшествия. В тот же день, 21 мая, в 5 часов вечера, он отправился туда на лодках, приказав и Гордону с полками выйти к устьям реки. 22 мая Гордон, проплыв всю ночь, на рассвете достиг устья Каланчи, где нашел государя среди казаков, которые заняты были дележом добычи, причем атаман подарил Гордону турецкий ковер. Царь оставался с казаками до полудня, а затем вернулся в Новосергиевск, велев Гордону стоять в устьях реки до дальнейших распоряжений[526].

Дни 23–25 мая Петр провел в Новосергиевске, ожидая прибытия главнокомандующего и адмирала и в приготовлениях галер к выходу в море. Боярина А. С. Шеина и плывущего с ним А. М. Головина мы покинули с того момента, когда 12 мая ниже городка Нижний Чир их обогнал Петр. Главнокомандующий доплыл до Черкасска 19 мая. Ему была здесь устроена торжественная встреча. За 2 версты выше города выезжал его встречать наказный атаман Илья Зернщиков со знатными донскими казаками. Действительный атаман был уже тогда, как мы знаем, с Петром в устьях Дона. По прибытии Шеина в Черкасск ему представился еще находившийся там со своими полками генерал-майор Ригеман. Шеин приказал белгородским полкам Ригемана и рязанским полкам Головина, «устроясь обозом, воинским ополчением итти под Азов сухим путем со всяким бережением, а пришед к Азову, стать обозом в тех же местах, где стояли в прошлом, 203-м, году московских войск ратные люди, и над Азовом промысл чинить, сколько милосердный Бог помощи подаст, смотря по тамошнему делу»[527].

Шеин пробыл в Черкасске 5 дней. 22 мая он получил в письме от Ф. А. Головина известие о победе, одержанной над турецким флотом казаками. На другой день, 23 мая, в черкасской соборной церкви было по этому случаю молебствие, а затем пушечная и ружейная пальба. В тот же день, 23 мая, в Черкасск прибыл Лефорт. Генерал Ригеман двинулся с белгородскими полками сухим путем к Азову. За ним пошли рязанские полки Головина, а также донские казаки и калмыки под начальством атамана Лукьяна Савинова. 24 мая под вечер главнокомандующий вместе с Лефортом и А. М. Головиным отплыли из Черкасска. Отъезжая, Шеин ответил на полученное им от Петра письмо, извещая царя о своем отъезде с адмиралом из Черкасска: «Я пошел от Черкаского в надлежащей путь сего жь числа и обмирал (так!) морского каравана с нами; а казаки, переправя Дон, путь свой восприяли к Озову сего ж числа. Слуга вашей милости Алешка Шеин. Маия 24 день»[528]. В Новосергиевск Шеин, Лефорт и А. М. Головин прибыли 26 чая при обычной уже в этих случаях пушечной и ружейной пальбе. Воевода приказал войскам «с пушками и со всякими воинскими полковыми припасами с водяных судов сходить на берег реки Дону на сухой путь, на азовскую сторону и к походу под Азов со всем строиться и готовиться без всякого мотчания неотложно». Вместе с тем он распорядился о наводке мостов: «от Каланчей и от Сергиева города через луг по топким и грязным местам и чрез речку Ерик сделать для переправы на азовскую сторону мосты из готового лесу, которой с Воронежа для всякого воинского промыслу и к полковому делу приплавлен в плотах и на бударах»[529]. Встретив Шеина и адмирала, Петр со своей галерной эскадрой[530] предпринял второе плавание к устьям Дона. Эскадра снялась с якоря в десятом часу утра и к ночи достигла устья Кутюрьмы, где простояла ночь. На следующий день, 27 мая, рано утром она двинулась дальше и вышла в море. День был, как отмечено в «Юрнале», тихий, но к ночи поднялась непогода. 28-го ветер с моря еще усилился. «После обеда, — записал в тот день Гордон, продолжавший стоять с лодками у устьев реки, — подул столь сильный ветер с моря и так поднял воду, что мы были принуждены снять наши палатки и возвратиться на лодки. При постоянно повышающейся воде вечером лодки сильным ветром гнало на берег, так что мы эту ночь провели в большой опасности». Однако галерная эскадра хорошо справилась с непогодой и не потерпела никакого урона. Дни 27–29 мая Петр провел на море, 30-го он отправился в Новосергиевск, по случаю ли наступавшего 31 мая Троицына дня, как говорит Гордон, или потому, что именно в этот день, 30 мая, прибывала в Новосергиевск вторая эскадра из семи галер под начальством вице-адмирала Лимы. Уезжая, он опять обещал Гордону побывать у него[531].

Простояв Троицын день у каланчей, эскадра вице-адмирала Лимы 1 июня, в третьем часу пополудни, двинулась вниз и вышла в устье реки, а 2-го, вступив в открытое море, подошла к первой эскадре и стала на якорях неподалеку от нее[532]. Всего теперь в море при устьях Дона стояло 16 галер. Неизвестно, когда пришла к морю третья эскадра, вышедшая из Воронежа 17 мая под командой князя Трубецкого. Четвертая и последняя эскадра шаут-бейнахта де Лозьера, отправившаяся из Воронежа 24 мая, была у каланчей 12 июня. Судя по тому, что Лима и де Лозьер были в пути от Воронежа до Новосергиевска каждый около трех недель, надо полагать, что приблизительно столько же времени должна была потратить на такой же переезд и эскадра князя Трубецкого и что, следовательно, она должна была быть у каланчей 6–8 июня. 11 июня русский военный флот на море у донских устьев состоял уже, как видно из писем Петра от этого дня, из 22 галер[533]. Значение этого выхода русского военного флота в море заключалось в том, что Азов оказывался отрезанным от моря, и подвоз к нему подкреплений и припасов становился невозможен, и, таким образом, устранялась причина, помешавшая взятию крепости в прошлом году. Итак, победа казаков над турецким флотом вечером 20 мая открыла русской эскадре свободный выход в море, а появление русскою флота в море отрезало от морского сообщения Азов. И действительно, когда несколько позже подошел было к Азову турецкий флот, везший подкрепления и припасы, он не смог уже доставить их в осажденный город, а вступить в бой с русскими военными судами не решился. Чтобы еще надежнее пресечь азовцам всякую возможность сообщаться с морем, Гордону было приказано сoорудить при самом устье реки форт, который должен был запереть проход к городу лодкам с неприятельских судов. Гордон ждал подробных указаний от царя или от главнокомандующего относительно сооружения этого форта; не дождавшись, однако, таких указаний и не желая терять времени, он 2 июня сам выбрал место для постройки и энергично принялся за работу. В этот день вернулся из Новосергиевска царь[534], вероятно приплывший с эскадрой Лимы. «После полудня, — пишет Гордон, — его величество прибыл к галерам, которые стояли в море перед устьем реки. Он пришел ко мне, осмотрел форт, сооружение которого уже достаточно подвинулось, и казался очень доволен его планом. Он обещал прийти ко мне в лагерь на следующий день». Вечером 2 июня представлялся Петру прибывший в этот день под Азов с тремя тамбовскими солдатскими полками сын генерала Гордона полковник Яков Гордон, побывавший перед этим представлением у отца.

3 июня Петр, исполняя данное Гордону обещание, пришел к нему после обеда, провел у него время от 2 до 3 часов пополудни, вновь осматривал форт, постройка которого его, видимо, живо интересовала, и затем вернулся к галерам. Против этого Гордонова форта на другой стороне судоходного рукава реки выстроен был там же, в устьях реки, другой форт, и рукав, по которому могли производиться сношения Азова с турецким флотом, был, таким образом, окончательно заперт[535].

XXXVII. Вторая осада Азова

Тем временем принимались также меры к обложению Азова и с суши. Первыми подступили под Азов 28 мая солдатские полки Белгородского разряда под командой генерал-майора Ригемана и пришедший с ними вместе из Черкасска отряд донских казаков под начальством походного атамана Лукьяна Савинова. Едва только они стали устраиваться лагерем, как на них из Азова была сделана вылазка, тотчас, впрочем, удачно отбитая казаками. 2 июня стали под Азовом три тамбовских полка, приведенные молодым Гордоном. 4 июня и старый Гордон получил приказ от устья реки, где он занят был сооружением форта, идти к городу. «Ко мне пришел его величество, — читаем мы в его дневнике за этот день, — и сказал мне, чтобы я шел в лагерь, оставив два стрелецких полка в форте. Вскоре после полудня я отплыл с Бутырским полком и вечером достиг лагеря… куда потом прибыл и его величество. Было обсуждение, как расположиться перед городом и как его осаждать»[536].

На следующий день Гордон выезжал с боярином Шеиным осматривать место устройства контр- и циркумваляционной линий. 6 июня под Азовом расположился подошедший накануне из Валуек корпус московского дворянства под предводительством стольника и воеводы князя П. Г. Львова. 7 июня перенес к городу свою квартиру сам главнокомандующий боярин А. С. Шеин. «Июня 7-го в день недельный (в воскресенье), — читаем мы в описании его похода, — большого полку боярин и воевода Алексей Семенович, устроясь под Азовом обозом, воинским ополчением, в окопах от Сергиева города от каланчей со всеми воинскими припасы пришел в обоз (лагерь) большого полку своего». Общее расположение войск, осаждавших Азов с суши в 1696 г., получило такой вид: крайний левый фланг, примыкая к низинам берега Дона ниже Азова, заняли донские казаки Лукьяна Савинова; правее, рядом с ними, стали солдатские полки Ригемана; далее расположилась главная квартира Шеина и здесь же, вероятно, корпус московских чинов; еще далее вправо занял место со своим корпусом Головин, и, наконец, на крайнем правом фланге, примыкая к берегу реки Скопинки, расположился Гордон. Сооруженный в прошлом году форт князя Я. Ф. Долгорукого на противоположной стороне Дона против Азова был занят и возобновлен четырьмя солдатскими полками под командой полковника Левистона (14–16 июня). Гораздо позже других частей войск (18 июня) пришли к Азову пять украинских полков: гадяцкий, лубенский, прилуцкий и два охотных — конный и пеший, под общей командой наказного гетмана черниговского полковника Якова Лизогуба. Украинские казаки заняли место позади расположения Ригемана. Последний отряд из участвовавших во второй осаде Азова — яицкие и саратовские казаки в числе 500 человек — явился гораздо позже — 30 июня. Он оказался очень полезным в действиях против неприятельской конницы — «много нашим ратным людем помоги подали»[537].

8 июня в главной квартире по случаю начала осады было отслужено молебствие. Началось устройство апрошей к Азову, причем для этой цели приспособлялись старые, прошлогодние, траншеи.

«Вечером, — записывает Гордон под 9 июня, — мы все отправились к старым траншеям и улучшали их». Работы над траншеями велись в этом году гораздо более энергично и с бoльшим успехом, чем в прошлом; по крайней мере, они в гораздо большей мере удовлетворяли Гордона, который неоднократно в дневнике отмечает свое удовольствие по поводу их успешного хода[538]. Между траншеями проводились соединительные линии; сооружались редуты и батареи, на которых устанавливались пушки. Исполнялся, таким образом, приказ главнокомандующего, который «велел генералам Петру Ивановичу Гордону, Автоному Михайловичу Головину, генералу-майору Карлусу Ригимону полков их с ратными людьми чинить над турским городом Азовом ко взятию того Азова всякой промысл днем и ночью, и для того промыслу к Азову вести шанцы и в шанцах делать рос-каты, а на раскатах ставить большие пушки: галанки и мозжеры (мортиры) и полковые пищали»[539].

Между тем лагерь осаждающих стала тревожить, как и в прошлом году, татарская конница, расположившаяся вне города за речкой Кагальником, впадающей в Азовское море южнее Азова. Первый налет этой конницы под предводительством Нура-дина-султана произошел 10 июня; он получил должный отпор от русской конницы, причем едва не был взят в плен сам Нура-дин, вырученный только своим дядькой, уступившим ему лошадь[540]. Дело это описано самим Петром, находившимся 10 июня в лагере, в тождественных письмах к Ромодановскому, Кревету и Виниусу от 11 июня. «А о здешнем возвещаю, — пишет Петр, — что, слава Богу, все идет добрым порятком, и обозом (лагерем) город обняв кругом и после в шанцы в одну ночь вступили так блиско, что из мелкого ружья стрелятца стали; а за рекою (т. е. в форте князя Я. Ф. Долгорукого) еще нет. Черкасы (украинские казаки) пришли в Черкаской и ждем их вскоре. Вчерашнего дня Народын-салтан с тысячею татарами поутру ударил на обоз наш, где наша конница такой ему отпор дали, что принужден был бегством спасение себе приобресть и до Коголника гнан со всеми татарами, и конечно был бы взят, толко дятко его, пересадя на свою лошадь, упустил; а сам, против гонителей ево став и бився, в руки нашим за спасение ево отдался, того для, дабы тем временем, как он бился и как ево брали, он ушел; однако от Дигилея калмыченина помянутой Народын меж крылец ранен. На котором бою несколко их убито да 4 взято, а наших — 8 ранено». В числе этих восемь раненых было 6 стольников: Ильин, Сазонов, Сухотин, Кафтырев, князь Ф. Львов, Давыдов и один стряпчий — Данилов. Очевидно, что сражаться с татарской конницей выходил отряд московского дворянства[541].

Может быть, это поражение заставило неприятельскую конницу на некоторое время приостановить свои налеты и дало возможность осаждающим спокойно и успешно продолжать начатые сооружения. Об успехе этих работ к 13 июня свидетельствует чье-то письмо из-под Азова от этого числа, помещенное Желябужским в его записках: «И по сие число (13 июня), — пишет в этом письме неизвестный автор, — кругом Азова, что от каланчей от Дона с горы и по другую сторону к Дону, шанцами дошли. А фуркаты (вероятно, галеры Трубецкого) и достальный третий караван (шаут-бейнахта де Лозьера) пришел и стоит у каланчей, и чаем, что на взморье пойдут (де Лозьер) тотчас для того, что вода прибылая с моря есть. А за Доном в городке, что в прошлом году сидел князь Яков Федорович Долгорукий, войска нашего нет[542] для того, что через Дон моста еще не сделано. И в тот городок присылают из Азова на ночь, сказывают, что будто человек по сту. А мост через Дон делают на стругах, а ширина поперег моста 4 сажени трехаршинных»[543]. Но, несколько оправившись от полученного удара, татарская конница с 17 июня[544] возобновила нападения, и с той поры до самой сдачи Азова редкий день проходил без того, чтобы она не показывалась на равнине между речкой Кагальником и русским лагерем, где и разыгрывались обыкновенно стычки ее с дворянской конницей, казаками, а иногда и с выходившей ей навстречу пехотой.

Пленные, захваченные 10 июня в первом сражении с татарской конницей, показали, что в Азове ожидается турецкий флот из 50 судов, везущий подкрепление под командой паши. Сообщая известия об этих показаниях в Москву в упомянутых выше письмах от 11 июня, Петр выражал уверенность, что прибытие этого флота не грозит опасностью: в море стоит уже русский флот из 22 галер, вскоре ожидается шаут-бейнахт с остальными военными судами. На устьях Дона построены два форта, один из которых сооружен Гордоном и которые запирают доступ с моря к городу по донским рукавам: «Взятые языки сказывают, что помочи себе болши тысечи еще не чают; а морем сказывают, бутто будет паша с 50-ю судами; толко то они слышали, а сами не видали. А наш караван на устье Дону в 22 галеях обретаетца и шоуитбейнахта з досталными галерами ожидаем вскоре; а на устье Дону учинили 2 крепости и к приходу оного паши есмы при помощи безопасны»[545]. Вести, доставленные пленными, оказались не без основания. Действительно, 14 июня из русского лагеря было замечено приближение флота. «Утром, — рассказывает Гордон, — я был в траншеях и сделал все необходимые распоряжения. Затем мы заметили несколько турецких галер, которые шли к рейду и вскоре в достаточном отдалении бросили якорь. Мы поехали на холм на реке Кагальник, чтобы рассмотреть их лучше, и увидели 16 больших кораблей и значительное число меньших, которое мы точнее определить не могли.

Этот флот был приведен турначи-пашой[546] и имел на борту 4000 человек пехоты, которые должны были быть переправлены в город. Мы решили послать четыре пехотных полка в виде гарнизона в форт на той стороне Дона. Команда над этим отрядом была поручена полковнику Левистону. Было, далее, решено, что мы, если турки станут высаживать свой резерв, выступим и пойдем против них с 10 000 пехоты и со всей нашей конницей». Петр, находившийся в лагере, узнав о появлении флота, с большой поспешностью, как свидетельствует тот же Гордон, отправился к галерам и вечером приказал им вплыть в устье реки[547]. Турецкий флот оказался, однако, не так силен, как возвещали пленные. О его составе, когда он точнее выяснился, Петр сообщал несколько позже в письмах к московским друзьям: «Сего месяца 14 дня прислан к Азову на помочь анатолский турночи-баша с флотом, в котором обретаются 3 каторги, 6 кораблей, 14 фуркатов да несколько мелких судов, который намерен был в Азов пройтить; но, увидя нас, холопей ваших, принужден намерение свое отставить; и стоит вышепомянутый баша в виду от нашего каравана и смотрит, что над городом делается. Народын просил у него людей на берег, чтобы ему пропустить в Азов людей сухим путем; но он ему отказал, отговаривался, что если де мне убавить людей, то де московский караван, пришед, караван мой разорит, и в ту пору что мне делать? ты не поможешь. С вышеписанным башею языки взятые (пленные) сказывают не равно: иные 4000, а иные больше и меньше»[548].

28 июня турначи-паша попытался высадить десант на берег, направив войско к берегу в 24 лодках. Но стоило только галерам поднять якоря, как этому предприятию положен был конец, и турецкий флот должен был отступить[549]. Последнюю попытку проложить себе путь к Азову турецкий флот сделал 13 июля, когда «во 2-м часу дня, — как пишет Гордон, — была сильная стрельба с неприятельского флота». Но эта попытка окончилась полной неудачей, и пришлось предоставить Азов собственной участи. Таким образом, присутствие русских военных судов в море совершенно парализовало действия турецкого флота[550].

К 16 июня осадные работы значительно подвинулись вперед[551]. Азов был окончательно обложен с суши и с моря. Были готовы батареи, и можно было начать бомбардировку города. Однако предварительно в этот день после полудня осажденным было предложено сдаться. Был сделан знак белым флагом и к городу послан парламентер с письмом на русском и турецком языках. Азовцы, однако, на предложение ответили выстрелами по флагу и по парламентеру. Тогда началась канонада: стали палить из пушек и бросать бомбы из мортир. При начале бомбардировки присутствовал, разумеется, и бывший в прошлом году «бомбардиром» Петр. «Его величество присутствовал, — сообщает нам Гордон, — и вечером отправился к своим галерам». 17 июня бомбардировка продолжалась, причиняя большое разрушение городу[552]. «Ратные люди, — читаем в описании похода боярина Шеина, — подошли шанцами близь азовских городовых стен и роскаты поделали и пушки и мозжеры на роскатах поставили и город Азов со всех сторон осадили накрепко, въезду в него и выезду из него нет. А ниже Азова на Дону реке, где неприятельские морские суда к Азову приходили, сделаны вновь два земляные городы, а третий против Азова за Доном прежний; укреплены и одержаны те все города людьми и пушками многими. Также море и устьи донские все заперты московскими морскими судами, а на них многочисленными людьми и пушками ж и неприятельские водяной и сухой путь отняты. И за Божиею помощию учал промысл чиниться немедленной из шанец генеральских полков, также войска донского козаков и из городка, что за рекою Доном, со всех роскатов в город Азов из больших ломовых пушек стрельба и из мозжеров метание бомб день и ночь непрестанное и из пушек у азовцев по земляному валу роскаты их разбили и пушечную стрельбу у них отбили»[553], — т. е. заставили их пушки замолчать. 22 июня войско, солдаты нижних чинов, как говорит Гордон, обратилось к командирам с просьбой прибегнуть к тому же средству осады, которое также по желанию войска было пущено в ход в прошлом году, а именно: начать насыпать вокруг города высокий вал и этот вал подводить — «валом валить» — к неприятельскому рву и, таким образом, заровнять ров. Эта просьба была уважена, и с вечера 23 июня началось насыпание такого вала[554]. «Июня с 23 числа в ночи, — говорит описание похода, — к городу Азову для промыслу ко взятию того Азова и засыпания рва, который около того всего города, и для крепкого приступа и охранения в том приступе… учали от шанцев валить вал земляной»[555]. 23 июня отправлялась из-под Азова почта, и Петр с галеры «Принципиум» отправил в этот день ряд писем в Москву: к Ромодановскому, Кревету, Виниусу, А. К. Нарышкину и Г. И. Головкину[556]. Поместив в этих письмах почти дословно тождественное описание турецкого флота турначи-паши, Петр в каждом из них говорил еще о разных предметах, касавшихся каждого из корреспондентов в отдельности, и в этом обнаруживал одну из своих отличительных способностей: при усиленном напряжении внимания к одному главному делу, каким в рассматриваемом случае была осада Азова, помнить с большой точностью и заботиться о разных мелочах. Так, письмо к Ромодановскому он начинает выражением опасения, что Ромодановский гневается на него, доказательство чего видно в том, что вот уже две почты нет от него писем с известием о «его государском здоровье»; Кревета Петр уведомляет, что получил высланные ему песочные часы, причем те, которые посланы были через Валуйки, оказались испорченными, вероятно, от скорости езды; впредь посылать «кумпасы и иные часы» через Воронеж водой с нарочным человеком, чтобы бережнее довез; Виниусу пишет о получении его письма от 2 июня с заморскими вестями и с известием о холодной и дождливой погоде в Москве и с своей стороны сообщает, что под Азовом стоят «великие жары», но что, однако, «слава Богу, лишних болезней нет». В собственноручной приписке к этому письму царь дает Виниусу приказание: «Анд[р]ею Крефъту вели дать 2 пары сабалей да 36 хвастоф». Л. К. Нарышкину он предписывал о посылке грамот к курфюрсту Бранденбургскому, к венецианскому дожу и к Речи Посполитой, а в письме к Г. И. Головкину заказывал себе какой-то «полметовый» кафтан и штаны[557].

Следующий день, 24 июня, ознаменовался для осаждающих неудачей в обычном ежедневном столкновении с татарской конницей. Наша конница поддалась на неприятельскую хитрость.

Татары, выехав и завязав стычку, сделали вид, что обратились в бегство. Дворянская конница бросилась их преследовать в беспорядке, врассыпную, не соблюдая строя, «по прадедовским обычьем, не приняв себе оборонителя воинского строю», как укоризненно заметил, говоря об этом деле, Петр[558], и слишком увлеклась. Татары вдруг со страшным криком обернулись, опять напали на наших всадников и в свою очередь обратили их в беспорядочное бегство. При этом замешательстве было убито 9, ранено 21 и взято в плен 8 дворян московского чина, т. е. стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов[559]. 25 июня прибыли в лагерь присланные курфюрстом Бранденбургским инженеры Розен и Гольцман и «огнестрельные мастера» — минеры Шустер, Кобер, Гак и Кизеветтер. Вероятно, по поводу их прибытия Петр в этот день побывал в лагере и траншеях. «Его величество, — записывает Гордон, — был в лагере и в траншеях, откуда он опять отправился к флоту». Эти личные посещения Петром угрожаемых обстрелом неприятеля траншей вызывали у близких Петра опасение за его жизнь. Сестра Петра царевна Наталья Алексеевна обратилась к нему с письмом, чтобы он берегся и не подходил близко к ядрам и пулям. На это не дошедшее до нас письмо Петр во второй половине июня отвечал шутливым посланием: «Сестрица, здравствуй! А я, слава Богу, здоров. По письму твоему я к ядрам и пулькам близко не хожу, а они ко мне ходят. Прикажи им, чтоб не ходили; однако, хотя и ходят, только по ся поры вежливо. Турки на помочь пришли, да к нам не йдут; а чаю, что жедают нас к себе. Piter»[560]. 26–28 июня по распоряжению Гордона строился форт по дороге к Лютику с целью помешать лютикскому гарнизону делать вылазки; этот форт состоял из редута по 14 сажен с каждой стороны. Вечером 28 июня, накануне дня своего ангела, Петр вновь явился в лагерь и присутствовал на вечернем богослужении, 29 июня был у обедни, а затем принимал от всех поздравления. «Позже он поехал, — пишет Гордон, — с генералиссимусом и всеми знатнейшими лицами (кроме нас, генералов) к галеасу, где было пиршество, за которым при пушечных салютах славно пили». В ночь на Петров день до русского лагеря добрался пленный, выбежавший из Азова. Он показывал, что среди азовского гарнизона разделение: одна половина стоит за сдачу города, другая — против; в городе недостаток припасов и в особенности военных запасов, много раненых и больных, большие потери убитыми. «Все это побудило генералиссимуса, — пишет Гордон, — послать парламентера с обещанием хороших условий и с объявлением, что его величество принимает такую меру ради своих именин». Эти хорошие условия заключались в предложении сдать добровольно город с тем, что гарнизону и жителям будет предоставлено в таком случае право свободного выхода из Азова с имуществом. «Мы, христиане, — говорилось в письме на турецком языке, привязанном к пущенной в город стреле, — крови вашей не желаем. Город Азов нам сдайте с ружьем и со всеми припасы без крови, а вам всем и с пожитками даем свободу, куды похочете… А естьли о каких делах похочете с нами пересылаться, и вы пересылайтесь и договаривайтеся безопасно, а нашему слову перемены не будет». Это обещание выпустить азовцев на свободу и было впоследствии сдержано при капитуляции Азова. Однако на этот раз, 29 июня, турки ответили только выстрелами[561].

1 июля вечером Петр прибыл в лагерь навестить Гордона, который заболел накануне и весь день 1 июля оставался в постели. Болезнь оказалась непродолжительной: на следующий день генерал был уже на ногах и принимал участие в осадных работах, двигавшихся успешно. Вал, который стали насыпать по просьбе нижних чинов, сравнялся уже высотой с турецким валом, даже превосходил его, так что можно было с него стрелять по турецким сооружениям сверху вниз. Подготовлялись также мины под неприятельские укрепления[562]. «А о здешнем возвещаю, — писал Петр от 3 июля Ромодановскому, — что вал валят блиско и 3 мина зачали. Приезжие брандебурцы с нашими непрестанно труждаютца в брасании бомбов. Цесарцы еще не бывали. Татары мало не по вся дни с нашими бьютца; тол-ко, слава Богу, кроме одного бою, где прогнавшись наши, по прадедовским обычьем, не приняв себе оборонителя воинского строю, несколько потеряли, но, когда справились, паки их прогнали, всегда прогнаны от наших бывают. Турночи-баша еще стоит на море, и канун Петрова дни был от них подъезд в 24-х судах, и как блиско подъехали, и наши якори вынимать стали, чтоб на них ударить, и они, то видя, тотчас, парусы подняв, побежали. Iv daheleix Knech Piter Kamondor. З галеры Принцыпиум, июля 3 дня»[563]. 4 июля царь прибыл с галеры в лагерь и ночевал там[564], может быть, чтобы побывать за богослужением по случаю праздника Сергия, патрона Азовского края.

Этот день, 5 июля, омрачился несчастием с одним из наиболее выдающихся офицеров русской армии, полковником Левистоном. Левистон с середины июня занимал очень важный стратегический пункт — форт князя Я. Ф. Долгорукого на противоположной стороне реки. Утром 5 июля Гордон послал другого полковника, Юнгера, сменить Левистона, и последний приехал после полудня в лагерь. Вечером, пойдя в траншеи, он неосторожно выглянул через вал и был ранен мушкетным ядром, которое расшибло ему нижнюю челюсть и оторвало часть языка. Через 9 дней он скончался. Тело его было отвезено в Черкасск и похоронено там при православной церкви[565].

ХХХVIII. Сдача Азова

9 июля приехали в Новосергиевск давно ожидаемые «цесарцы» — высланные цесарем специалисты артиллерийского и инженерного дела: артиллерийский полковник Граге, инженеры де Лаваль и барон Боргсдорф, минеры Генрих Лоренц, Иоганн Гоф, Антоний Кох, Франциск Калзон, Томас Бегант, Николай Тернер, Иосиф Слирер; канониры Лаврентий Шмит, Лаврентий Урбан, Иосиф Очтоия[566]. 11-го они прибыли в лагерь и обедали у главнокомандующего, а затем их повели осматривать траншеи и мины, причем они удивлялись величине сделанных русскими сооружений и труду, который был на них затрачен. На следующий день их пригласил к себе обедать Гордон и после обеда показывал им свои траншеи. Ознакомившись со сделанными сооружениями, они дали Гордону указания, помогшие ему справиться с задачей, для решения которой собственных познаний старого генерала было недостаточно. Его артиллерии со сделанных им батарей никак не удавалось разбить угловой бастион азовских укреплений. Австрийцы указали, как для этой цели надо расположить новые батареи. С согласия Петра и главнокомандующего их советы были приняты и оказались очень полезными. «Утром я был в траншеях, — записывает Гордон под 15 июля, — и велел палить с новых батарей. Это произвело чрезвычайно хорошее действие, так как палисады при угловом бастионе были разрушены». «Пушки моей батареи, — пишет он 16 июля, — разрушили бульшую часть палисадов углового бол-верка»[567]. Стало ясно, что осада пошла бы успешнее, если бы русским войскам с самого ее начала пришлось вести ее под умелым руководством столь сведущих лиц, и Петр жалел об их слишком позднем приезде: они выехали в Россию только весной, 15 мая были в Смоленске, 30 мая — в Москве. В объяснение своего позднего прибытия они заявили Петру, что в Вене совсем не знали, что русские возобновят кампанию так рано, что вообще русский посланник в Вене Кузьма Нефимонов совсем не был осведомлен о военных действиях под Азовом. Это оказалось верным. Думный дьяк Емельян Украинцев, заправлявший всеми делами Посольского приказа, не только не считал нужным, но даже находил опасным осведомлять посланника, аккредитованного хотя бы и при союзном дворе, о военных планах и операциях. Петр дал волю своему гневу против Украинцева за эту оплошность в собственноручном письме от 15 июля к Виниусу, доводившемуся Украинцеву свояком. Царь раздосадован тем, что Украинцев держит посланника без всяких вестей о нашей войне, о чем его в Вене ни спросят, ничего не знает, а послан по такому важному делу. Сам Украинцев пишет в лагерь к Н. М. Зотову письма с советами, как нам поступать в польских делах, которые до нас не касаются, а Австрию, надежду союза, совсем забыл. Свое отношение к посланнику Украинцев объясняет так: не сообщает ему о военных делах, чтобы тот лишнего чего не разгласил. В здравом ли он уме? Посланнику доверены государственные тайны, а то, что всем известно, от него скрывается! «Зело дасодилъ мнѣ, — пишет Петр, — своякъ твой, что Кузму держитъ безъ вѣдомости о войнѣ нашей; i не стытъ ли: объ чемъ ни спросятъ его, ничево не знаетъ, а с такимъ великимъ дѣламъ посланъ! Въ цыдулъкахъ Миките Моісеевичю о полскихъ дhлехъ пишет, которыя не нужъны, что надабетъ дѣлать, а цесарскую сторону, гдѣ надежда союза, позабылъ. А пишетъ так: для того о войскахъ не даемъ вѣдать, чтобъ Кузма лишьнево не рассѣял. Расъсудилъ! Есть ли санс его въ здоровъе? О государственномъ повѣрено, а что всѣ вѣдоютъ, закърыто! Толка скажи ему, что чево онъ не допишетъ на бумаге, то я допишу ему на спине. Piter. З галеры Принцыпиум, июля 15 дня». Виниус исполнил данное ему поручение, и можно себе представить, как должна была подействовать на Украинцева перспектива, намеченная в последних строках гневного царского письма. «А свояку своему ваше государево слово сказал, — отвечает Виниус, — он бедной трепещет, говорит: что без указу де я к Кузме сверх ево наказу ни о чем писать не смел. Не вниди, государь милостивый, в суд с рабом твоим»[568].

15 июля, кроме приведенного гневного письма к Виниусу, был отправлен Петром целый ряд писем: Ромодановскому, Стрешневу, Кревету, Л. К. Нарышкину и князю Б. А. Голицыну. Петр говорил в них в самом спокойном тоне о разных текущих сюжетах.

В письме к Ромодановскому, уведомлявшему царя о праздновании дня его ангела, 29 июня, в Преображенском, причем после литургии палили из пушек и мелкого ружья, солдат в строю было 300 человек, начальные люди приглашены были к столу на Генеральном дворе, а сержантов и солдат велено было поить и кормить довольно, выражается благодарность, «что в день святых апостол Петра и Павла изволил стрелять из пушек и из ружья, также пожаловал начальных людей и солдат, за которую вашу государскую неоплатную милость многократно благодарствую». Ему же дается приказ решить какое-то дело между Кондратием Нарышкиным и Хилковым. Т. Н. Стрешневу, спрашивавшему, в каких казацких городках заготовить для обратного путешествия государя пиво, Петр отвечает: «И пива вели изготовить от Паншина до Черкаского, местах в двух или в трех. А от Паншина, чаю, поедем сухим путем, о чем впредь писать буду»[569].

Вероятно, с тою же почтой или, во всяком случае, около того времени Петр писал к учителю царевича Алексея Никифору Вяземскому, интересуясь все же сыном; жену он уже совершенно тогда игнорирует. Об этом не дошедшем до нас письме мы узнаем из ответа Вяземского, крайне риторического и витиеватого с выражением многопокорной рабской благодарности за то, что он, Никишко Вяземской, «ничто сый» или «некто званием от последних», удостоился такой царской милости — письма, которое «от монаршеского величества прислася». Деловая же суть этого ответа заключалась в двух довольно нескладных строках о том, что царевич «в немногое же времяни совершенное литер и слогов по обычаю азъбуки, учит часослов»[570].

Московских друзей Петр извещал также в упомянутых письмах от 15 июля о положении осадных работ под Азовом: сооружаемым с русской стороны валом уже во многих местах засыпан неприятельский ров. «Великороссийские и малороссийские войска, — читаем мы в описании похода боярина Шеина, — во облежании бывшие около города Азова, земляной вал к неприятельскому рву отвсюду равномерно привалили и, из-за того валу ров заметав и заровняв, тем же валом чрез тот ров до неприятельского азовского валу дошли и валы сообщили толь близко, еже возможно было с неприятели, кроме оружия, едиными руками терзаться; уж и земля на их вал метанием в город сыпалась»[571]. Разрушение палисадов углового болверка артиллерией, руководимой указаниями присланных австрийских офицеров, облегчило захват этого болверка. Этот захват был сделан украинскими казаками 17 июля по собственной их инициативе. «В тот день взяли турецкие болварки и был бой», — отмечено за это число в бомбардирском «Юрнале». «Июля ж в 17 день в пяток, — передано то же событие в описании похода Шеина, — великороссийские и малороссийские войска, в тех трудах прибывающие, пришед тем валом к азовскому валу, неприятельской роскат подкопали и на тот роскат взошли и с неприятели с азовскими жители и осадными сидельцы был бой большой и на том бою многих неприятельских людей побили и тот роскат и на том роскате четыре пушки взяли»[572]. Находившийся под Азовом переводчик Вульф в письме в Москву от 20 июля так описывает этот эпизод: «В 17 числе июля, как черкасские казаки земляным своим валом к одной турской башноке (т. е. башне) подошли, и тогда они толь жестоко на нее нападение учинили и несмотря на то, хотя турки их больше шести часов непрестанною стрельбою и каменным метанием отбить хотели и трудились, однако ж крепко и неподвижно остоялись; последующие же ночи еще мужественнейше того 4 пушки у турок с башни они сволокли. Против того ж наши московские ратные люди вал свой над неприятели выше неприятельского валу подняли и градную их оборону землею заваливать начали, а неприятели им, кроме каменного метания каменьями, никакого вреда приключить не могли»[573]. Казаки взяли болверк по собственному почину, потому что увидали, что им можно овладеть без всякого приказа свыше. Нападения на город в этот день не предполагалось, и оно еще подготовлено не было. Однако главнокомандующий счел нужным поддержать казаков, по крайней мере, демонстрацией общего штурма. «Черкасы завладели частью углового бастиона, — пишет Гордон. — После полудня они попытались выволочь три небольших пушки, которые они привязали веревками; при этом возникла шумная стычка между ними и турками, так что мы принуждены были, чтобы воспрепятствовать туркам обрушиться на них со всею силою, сделать вид, как будто мы хотим предпринять штурм или общую вылазку… Ночью мы отрядили гренадеров поддержать черкас. Они вывезли три маленькие пушки из бастиона; лафеты их были сожжены турками. В то же время донские казаки увезли другую небольшую пушку с другой стороны вала»[574].

Итак, смелым движением казаков были захвачены важные позиции в составе неприятельских укреплений. Потеря их в связи с ощущавшимся в Азове недостатком свинца для пуль и побудила, вероятно, азовцев быстро капитулировать. Утром 18 июля в русской главной квартире было принято решение произвести во вторник, 22 июля, общий штурм крепости ввиду успешного хода осадных работ. Незадолго до полудня показалась в полях из-за Кагальника очень многочисленная неприятельская конница, чтобы произвести свое обычное нападение на русский лагерь. Произошла стычка с казаками, дворянской конницей и пехотой. Перевес, по свидетельству Гордона, остался за неприятелем. Как вдруг в полдень турки из Азова стали, махая шапками и преклоняя знамена, делать знаки, что желают вступить в переговоры о сдаче города, и прислали парламентером знатного турка Мустафу с письмом. Ссылаясь на обещание Шеина от 29 июня, турки предлагали сдать город с условием, чтобы им была предоставлена свобода выйти с женами, детьми и имуществом, какое можно было захватить, и просили, в случае принятия этого условия, повозок или лодок, чтобы отвезти их за реку Кагальник в лагерь, где стояла их конница. Шеин остался верен своему обещанию, согласился выпустить гарнизон с легким оружием и жителей, но предъявил одно непременное требование: выдать «немчина Якушку», т. е. голландца Якова Янсена, бывшего на русской службе в прошлом походе, перебежавшего тогда к туркам и давшего им существенные указания на положение дел в русском лагере. Его считали виновником неудач прошлого года. Турки некоторое время отказывались принять это условие, так как перебежчик уже «обусурманился», перешел в магометанскую веру и записан был в янычары; но, наконец, уступили и выдали Якушку. Турки обязались также вернуть всех пленных и укрывавшихся в Азове «охреян», раскольников, за исключением тех, которые приняли мусульманство. В этих переговорах прошел день 18 июля[575].

19 июля, в 5 часов утра, начался выход турок из города к лодкам, подведенным к берегу ниже города. Сдавшиеся проходили между двумя шеренгами восьми русских выстроенных полков; шли в беспорядке, как кто успел. Некоторые, сообщает Гордон, сели в суда в самом городе, чего не имели права делать; «но мы, — прибавляет он, — рады были их выпустить и на мелкие нарушения смотрели сквозь пальцы»[576]. Едва только турки стали покидать город, как в нем показались уже украинские казаки, начавшие грабеж. Заметив это и увидев, что грабежу нельзя воспрепятствовать, Гордон отрядил караул из 100 солдат для охраны турецкого бея и других начальников с 16 знаменами и приказал проводить их к боярину Шеину, который был на коне вблизи от лодок. Передав знамена с преклонением их под ноги боярского коня[577], турецкие офицеры сели в лодки и поплыли вниз по реке. «Наши галеры, — пишет далее Гордон, — были выстроены в порядке на якорях, и лодки были пропущены мимо них по узкому проходу при залпах из крупного и мелкого оружия. В этом было несколько тщеславия для нас и слишком много чести для тех». Лодки довезли турок до реки Кагальника, где встретила их конница. На следующий день они переправились на стоявший под Азовом флот турначи-паши, который и отошел с ними в пределы Турции. Часть конницы, стоявшей за рекой Кагальником, разбежалась. Десять полков получили приказ занять город. «Когда мы вступили во владение городом, — пишет Гордон, — солдаты были заняты тем, что отыскивали и отрывали предметы, спрятанные турками; они нашли значительное количество посуды и одежды, однако все незначительной цены». Позже изменник Якушка показал, что значительный клад в деньгах и платье скрыт в своде, или в пещере, под землей. Были посланы люди его откопать. Пещера была найдена, но в ней ничего не оказалось[578].

Город представлял картину полного разрушения. «Я отправился, — заканчивает свой рассказ Гордон, — посмотреть христианскую церковь и две мечети, которые оказались разрушенными бомбами. Booбще весь город представлял груду мусора. Целыми не осталось в нем ни одного дома, ни одной хижины.