Сборник Забытой Фантастики №5

– Я не понимаю, – слабо сказал я. – Кажется невозможным, чтобы, пока я нахожусь здесь, на самом деле, в этой комнате, вы могли путешествовать вперед во времени и узнать, что я буду делать в будущем, которого я еще не достиг.

– Это потому, что вы не в состоянии разумно понять, что такое время. Думайте об этом как об измерении, четвертом измерении, которое простирается как дорога впереди и позади вас.

– Но даже тогда, – запротестовал я, – я мог быть только в одном месте в данный момент времени на этой дороге, а не там, где я нахожусь, и где-то еще в ту же секунду.

– Ты никогда и нигде не находишься, – ответил металлический голос, – кроме как всегда в прошлом или будущем. Но я вижу, что бесполезно пытаться познакомить вас с простой истиной, на тридцать тысяч лет опережающей вашу способность понять ее. Как я уже сказал, я путешествовал на пять лет в ваше будущее. Люди разрушали это здание.

– Сносить это место? Ерунда, он был возведен всего два года назад.

– Тем не менее, они сносили его. Я послал свой визуальный луч, чтобы найти тебя. Ты был…

– Да, да, – нетерпеливо спросил я.

– В большой комнате с множеством других мужчин. Все они занимались самыми разными странными вещами. Там было…

В этот момент раздался сильный стук в дверь моей комнаты.

– В чем дело, Мэтьюз? – спрашивал громкий голос – О чем ты говорил все это время? Ты заболел?

Я издал возглас раздражения, потому что узнал голос Джона Питерса, газетчика, который жил в соседней квартире. Моим первым порывом было сказать ему, что я занят, но в следующий момент мне пришла в голову идея получше. Здесь был кто-то, кому я мог показать цилиндр и существо внутри него! Кто-то, кто мог бы засвидетельствовать, что видел это, помимо меня. Я поспешил к двери и распахнул ее.

– Быстрее, – сказал я, схватив его за руку и втащив в комнату. – Что ты об этом думаешь?

– Думаю о чем? – требовательно спросил он.

– О том, что там, – сказал я, указывая пальцем, а затем резко замолк с широко открытым ртом, потому что на том месте, где несколько секунд назад стоял цилиндр, ничего не было. Оболочка и ардатианин исчезли.

Примечание автора: Материал для этой рукописи попал ко мне в руки странным образом. Примерно через год после того, как пресса перестала печатать искаженные версии опыта Мэтьюза, я познакомился с Ходжем. Я спросил его о Мэтьюсе и он рассказал:

– Ты знал, что они поместили его в сумасшедший дом? Не ты это сделал? Что ж, так оно и есть. Он уже совсем спятил, бедняга. Я думаю, что он всегда был немного странным. На днях я навестил его, и, знаете, для меня было настоящим шоком – увидеть его в палате с большим количеством других мужчин, и все они делали что-то странное. Кстати, Питерс на днях сказал мне, что многоквартирный дом должен быть снесен. Город собирается снести несколько домов вдоль берега озера, чтобы расширить бульвар. Он говорил, что они не разрушат их еще три или четыре года. Забавно, да? Хотите посмотреть, что сам Мэтьюз написал об этом деле?

Я хотел и сделал это. И, как и Мэтьюз, я настоящим представляю эту историю читающей публике и предоставляю ей самой сделать выводы.

КОНЕЦ

СВЯЗЬ С ПРОШЛЫМ

Чарлз Г. Блэндфорд

Я редко интересуюсь киносеансами, но этот конкретный фильм обещал быть интересным, поскольку, будучи помощником куратора Государственного музея естественной истории, я помогал собирать в достоверные копии разрозненные останки именно таких существ, которые как живые двигались передо мной на экране.

На какое-то время я полностью погрузился в картину, поражаясь тому, как камера может обмануть глаз. Казалось невероятным, что вес самого крупного из этих псевдозавров, барахтающихся в грязи, едва превышал пять фунтов, в то время как самый маленький из живших динозавров, несомненно, весил столько же тонн.

Я был грубо выведен из задумчивости сильным толчком мужчины, занимавшего место рядом со мной. Я вспомнил, что этот парень обратился ко мне с замечанием, когда я вошел в театр, и, видя, что он был незнакомцем, я не ответил. Затем он последовал за мной по проходу, минуя множество пустых мест, и занял место рядом со мной.

– Ты можешь себе представить, – сказал он, наклоняясь и шепча мне на ухо, – что человек может быть укушен одной из этих тварей и остаться в живых, чтобы рассказать об этом?

– Я уверен, что не могу, – ответила я тоном, который должен был препятствовать дальнейшему разговору, но мужчина был настойчив.

– Меня укусил один такой, – поразил он меня своим утверждением. – и я готов доказать это.

Мне говорили, что алкоголь, который обычно пьют в наши дни, может вызвать галлюцинацию, которая вызовет в воображении динозавров и множество других невозможных вещей, но, конечно, не свидетельство укуса одного из них. Поскольку у этого человека не было характерного запаха алкоголя в его дыхании, я решил, что он, должно быть, сумасшедший, и, испытывая особое отвращение к сумасшедшим людям, я покинул показ фильма до его окончания. Однако от моего соседа по сиденью так легко было не избавиться. Я стоял на обочине в ожидании транспорта, который отвез бы меня обратно в музей. Он появился, неся дешевый на вид футляр для телескопа. Он очевидно шел в мою сторону и, к моему раздражению, снова обратился ко мне.

– Ну, профессор Джеймсон, – сказал он, – полагаю, вы меня там не узнали?

Здесь, при ярком освещении, он казался вполне нормальным; его одежда была чистой, а насмешливая улыбка и широко раскрытые голубые глаза обезоруживали. И было что-то смутно знакомое в его морщинистом, обветренном лице. И все же, хотя он знал мое имя, я был уверен, что он был совершенно незнакомым мне человеком. Я читал, что всегда лучше поддакивать психически нездоровым людям.

– Не совсем, – уклончиво ответил я. – Вы извините меня, пожалуйста, потому что я вижу приближающийся мой трамвай.

– Я Рональд Джарвис, – сказал он, беря свой телескоп и следуя за мной к автомобильной дороге. – Вы видимо забыли, что именно я отправился с профессором Шлекингом в исследовательскую экспедицию для Музея двадцать лет назад?

И это действительно был Джарвис, правая рука бывшего главного хранителя музея, который двадцать лет назад отправился в северный Квебек в поисках племени белых индейцев, которые, как говорили, существовали где-то в этой удивительной стране и чей бог Маниту был легендарным "Feu Perpetuel"3, или Вечный огонь, сообщения о котором сохранялись в то время. Предполагалось, что весь отряд погиб, так как до этой минуты не было получено никаких известий об экспедиции. Мой трамвай стоял передо мной, и кондуктор нетерпеливо требовал, чтобы я сел или вышел, так как у меня была нога на нижней ступеньке. Я выхватил кейс из рук Джарвиса и спрыгнул на платформу, а он, чтобы вернуть кейс, был вынужден последовать за мной. Трамвай тронулась с места рывком.

– Я не понимаю, зачем вы это сделали, профессор. Джеймсон, – возмущенно запротестовал Джарвис, – я должен найти ночлег.

– Вы можете поселиться у меня, – ответил я. – Профессор Мюнстер все еще в Музее и захочет получить от вас весточку как можно скорее.

– Но я могу не отчитываться до завтра. Я написал ему из Кокрейна, что буду здесь двенадцатого.

– Значит, он знает, что ты придешь? Я надеялся преподнести ему приятный сюрприз. Вот мы и приехали, – сказал я, когда трамвай притормозила у перекрестка рядом с Музеем, и, все еще держа телескоп, я спрыгнул, за мной последовал Джарвис. Джарвис снова затормозил у входа в музей.

– Я устал как собака, профессор Джеймсон, – сказал он. – Я был постоянно в дороге почти в течение трех месяцев. Давайте отложим это до завтра.

Но я не намерен был слушать подобные вещи. Я знал, что шеф, должно быть, получил письмо от Джарвиса с последней почтой сразу после того, как я покинул музей, и что он будет нервничать, пока не получит хотя бы предварительный отчет о последней экспедиции.

Профессор Мюнстер сидел за своим столом. Перед ним была расстелена большая карта Канады, которую он, очевидно, изучал в ожидании визита Джарвиса.

– Джарвис! – воскликнул он, увидев нас. – Благослови Господь мою душу, но я рад, что ты пришел этим вечером, иначе я уверен, что не сомкнул бы глаз всю ночь.

Пока я объяснял обстоятельства, которые свели меня с нашим бывшим атташе, Джарвис устало опустился в кресло напротив Куратора, который пристально рассматривал его сквозь толстые линзы своих очков.

– Последние двадцать лет пошли тебе на пользу, Джарвис, – заметил он, – когда ты уходил, ты был худым, теперь ты окреп. Хотя вы не упомянули этот факт в своем письме, я предполагаю, что профессор Шлекинг не смог пережить суровую зиму на крайнем севере?

Страдальческое выражение промелькнуло на лице нашего посетителя.

– Дело было не в холоде. Профессор Мюнстер, нашего бедного друга постигло нечто более ужасное. Вы настаиваете на отчете сегодня вечером?

– По крайней мере, на предварительном, мой дорогой Джарвис, – нетерпеливо ответил куратор, – вы могли бы рассказать нам, как наш дорогой друг встретил свою судьбу и почему вы позволили пройти двадцати годам, прежде чем связаться с нами.

Джарвис покорно устроился в кресле.

– Для этого, – сказал он, – мне необходимо будет в общих чертах описать вам всю поездку.

– Очень хорошо, – сказал Шеф. Он передал мне блокнот и карандаш с предупреждением, чтобы я делал заметки и был максимально точен. – Они будут рассмотрены на собрании директоров, которое состоится здесь, в музее, завтра вечером, – пояснил он.

– Я думаю, – сказал Джарвис, – что последнее, что вы слышали от нас, было в письме, отправленном вам из Кокрейна профессором Шлекингом накануне нашего отъезда.

– Правильно, – согласился Шеф, – передо мной письмо; в нем упоминается, что вы были вынуждены отказаться от многих научных приборов в Кокрейне, которые вы надеялись взять с собой. Профессору Шлекингу хватило предусмотрительности передать чемоданы в музей, которые должны были быть возвращены экспресс-службой в конце октября, когда вы предполагали вернуться.

– В Кокрейне, – сказал Джарвис, – нам посчастливилось связаться с очень способным проводником, он был норвежским метисом, и именно он отбил у нас охоту доставить тяжелые инструменты в северную страну. Когда мы отправились к нашей первой цели, которая представляла собой точку на реке Мус, в восьмидесяти милях от фактории Мус, у нас был всего лишь небольшой запас, термометр, барометр, наши фотоаппараты, огнестрельное оружие и необходимые походные принадлежности, в том числе палатка из аэростатного шелка. Первый этап нашего путешествия был совершен верхом. Девяносто миль верхом по пересеченной местности для людей, непривычных к верховой езде, оказались самым мучительным испытанием. Мы добрались туда за пять дней, добравшись до реки Мус, где наняли индейцев, чтобы они сплавили нас на своих каноэ до фактории Мус, в начале залива Джеймс, где находится торговая станция Гудзонова залива. Здесь управляющий факторией, узнав о цели нашей экспедиции, попытался отговорить нас от ее продолжения, он сказал, что это было бы чрезвычайно опасно, поскольку местность к северу от озера Минто практически не исследована, и что индейцы там настроены враждебно, и что на Лосиной фактории неоднократно слышали о том, что многие погибли, пытаясь проникнуть на территорию к северу от озера Минто. Он также сказал, что без сотрудничества местных жителей попытка перезимовать там означала бы смерть.

Ломен рассмеялся над этим заявлением.

"Я не боюсь заморозков, – сказал он, – я прожил много зим и не нуждаюсь в индейцах, которые показывали бы мне, как отсиживаться."

– Когда управляющий факторией понял, что не может убедить нас отказаться от поездки, он сделал все, что было в его силах, чтобы ускорить наш путь. Мы нашли несколько заслуживающих доверия индейцев племени Болотных Кри, у которых были большие, мореходные каноэ, и отправились в залив Джеймс. Я не буду рассказывать вам подробности долгого путешествия по заливу Джеймс, а затем вдоль побережья Гудзонова залива к острову Кристи, где мы вышли из воды и направились к озеру Минто. Здесь, внутри острова Кристи, где была еще одна индейская деревня, мы договорились с другой группой индейцев, которые перевезли нас через цепь озер к озеру Минто. Эти ребята очень неохотно шли в Минто. Ломен, говоривший на их диалекте, расспросив их, выяснил, что они боялись белых людей, одетых в шкуры, которые правили этим районом и убивали всех нарушителей. Это было первое достоверное сообщение, которое мы получили о существовании этого племени белых индейцев. Мы прибыли на озеро Минто на Семьдесят пятый день нашего путешествия. Болотники, как их там называли, хотели немедленно вернуться на побережье, но Ломен этого не допустил и сказал профессору, что намеревается удержать их зарплату до тех пор, пока мы не прибудем в пункт назначения. Проводник подстрелил оленя, с которого сняли шкуру, нарезали полосками и высушили в пеммикане на дубовом костре. В озере была поймана и закопчена рыба, и к концу второго дня на озере мы были полностью обеспечены едой для поездки в дикую местность. Тот факт, что мы не встретили ни одного из "белых людей, одетых в шкуры" во время нашего пребывания на озере, казалось, успокоил Болотных кри и Ломена, предложив каждому из них в награду за их услуги дешевый длинноствольный револьвер и немного боеприпасов, которые мы захватили с собой именно для такой чрезвычайной ситуации и убедили их продолжить поездку с нами.

– Утром третьего дня, когда мы готовились к отъезду, на опушке рощи, в которой мы расположились лагерем, внезапно появился человек. Он был высоким и, хотя и загорелым, безошибочно выглядел белым человеком. Его появление послужило сигналом для болотных жителей садиться в свои каноэ. В том, что они были основательно напуганы, не было никаких сомнений, потому что они задержались лишь ровно на столько, чтобы схватить свои луки, которые лежали на берегу неподалеку от берега. Ломен неоднократно призывал им вернуться, но это только заставляло их грести быстрее. Белый индеец, ибо таковым он и являлся, постоял мгновение, презрительно глядя на наших убегающих помощников, затем повернулся к Ломену, который, как он думал, был лидером нашего отряда. Он обратился к проводнику, говоря тихо и музыкально, сопровождая свою речь жестами, настолько красноречивыми, что даже профессор Шлекинг и я поняли, что он предостерегал нас от дальнейшего продвижения на север. Язык, который он использовал, казалось, состоял из гласных звуков, перемежаемых случайными словами, настолько напряженными и лабильными, что казалось, будто одновременно говорят на двух разных языках. Время от времени Ломен кивал и улыбался. Когда мужчина закончил, Ломен ответил ему на норвежском языке, который, как ни странно, он, оказалось, понимал и отвечал односложно.

"Забавно, – сказал Ломен, – вот человек, родившийся и выросший в этой северной стране, который немного говорит по-норвежски, хотя он никогда раньше не разговаривал с белым человеком, кроме как с членами своего собственного племени, он требует, чтобы мы повернули назад, и категорически запрещает нам продвигайтесь дальше на север."

" Возражение отклонено, – ответил профессор быстро спросив. – Каково наказание, если мы не подчинимся приказу?"

"Он говорит, что ни один человек, который когда-либо отваживался отправиться к северу отсюда, не возвращался."

"Скажите ему, что это нас не остановит, мы направляемся на север."

– Похоже на Шлекинга, – заметил профессор Мюнстер, – он был отважен, как сам дьявол.

– Его решение стоило ему жизни, – сказал Джарвис, – Ломен тоже был храбрым человеком, но я видел, что он извинялся, когда объяснял этому достойному аборигену, в основном знаками, через что мы прошли. Индеец не стал спорить, он просто вытащил длинную стрелу из своего кожаного колчана, наложил ее на свой огромный лук и выстрелил в дерево, которое стояло в тридцати футах к востоку от того места, где он стоял. Древко стрелы, очевидно, указывало на линию границы, за которую нам было запрещено выходить. Эта стрела была необычна тем, что вместо обычных стабилизирующих перьев, которые устанавливаются на стрелы, у нее был кусок кожи в форме щита, подвешенный на сухожилии или ремешке с зазубренного конца. Ломен, который нес свою винтовку, поднял ствол и, быстро прицелившись, отстрелил этот кусочек кожи от стрелы. Это был отличный пример меткой стрельбы, и хотя индеец, должно быть, ничего не знал об огнестрельном оружии, он проявил удивительную невозмутимость, поскольку даже не вздрогнул при громком взрыве. Он поднял левую руку ладонью внутрь и величественно зашагал прочь.

"Ну, вот и все, – сказал профессор Шлекинг, от души смеясь над тем, что он посчитал одной большой шуткой, – Это был хороший выстрел, Ломен, и он заставит наших белых братьев дважды подумать, прежде чем они попытаются приставать к нам."

– Поскольку Болотники дезертировали, мы были вынуждены оставить некоторый груз и наши камеры, последние были бесполезны, так как все пленки были испорчены во время шторма, в который мы попали, поднимаясь по Гудзонову заливу. Мы спрятали их в водонепроницаемом пакете под грудой камней, и хотя они были совершенно поломаны, они сослужили полезную службу, когда я приехал в Минто этим летом.

– Так вот, – продолжал Джарвис, – едва индеец скрылся из виду, как мы двинулись на север, к высокой горной гряде, которую мы могли видеть вдалеке. К вечеру мы добрались до подножия этих гор и разбили лагерь в сосновой роще. На следующее утро наш проводник, который встал с восходом солнца, разбудил нас, чтобы показать стрелу, похожую на ту, которой предупреждал нас индеец накануне, воткнутую в дерево прямо над тем местом, где мы спали.

"Этот парень идет по нашему следу, – сказал Ломен, – тебе не кажется, что с нашей стороны было бы разумно прислушаться к предупреждению? Я убежден, что как только он сможет пообщаться со своими людьми, на нас нападут."

"Детские игры. – ответил профессор Шлекинг. – Это могло бы послужить предупреждением для кри, но, согласно моей информации, дикари не склонны к предупреждениям, если бы этот парень был настроен серьезно, он мог бы убить всех нас троих, пока мы спали. Я не думаю, что это входит в их намерения. Хотя они, очевидно, не хотят, чтобы мы продолжали путь, они не желают нам вреда."

– В течение пяти последующих ночей мы находили стрелу, либо воткнутую в соседнее дерево, либо воткнутую в землю там, где мы спали. На шестую ночь нас разбудил громкий выстрел из ружья. Мы обнаружили Ломена, стоящего рядом с нами с дымящимся дробовиком в руке.

"Я не смог его разглядеть, – объяснил он, – но я выстрелил на звон тетивы его лука."

“Совершенно бессмысленный поступок, – сделал ему выговор профессор, – этот человек не причинил нам никакого вреда, если вы случайно попали в него с помощью этой птичьей дроби, мы нажили смертельного врага."

– После этого мы стояли на страже в три смены в течение ночи, но мы больше не нашли стрел, и мы больше не видели никаких признаков человека, который, как мы знали, следил за каждым нашим шагом.

– Вскоре мы въехали в долину, дно которой представляло собой обширное болото маскег. Здесь комары яростно атаковали нас. Что еще хуже, наш запас репеллента был исчерпан. Мы надели наши болотоходные сетки и двинулись дальше, но маленькие вредители сделали нашу жизнь невыносимой. Наконец, профессор Шлекинг нашел ароматическую траву, которая, как он знал, была противна кусачим насекомым. Он сделал из этого и небольшого количества копченой рыбы смесь, и это оказалось отличным репеллентом. С каждым днем идти становилось все труднее, болото примыкало к берегу, и мы были вынуждены подниматься на склон горы, чтобы продолжить путь. 29 июня, на восемьдесят четвертый день после выхода из Кокрейна, болото внезапно превратилось в озеро. Ломен предложил нам построить плот и плыть по воде, но этот план был сочтен невыполнимым из-за нехватки времени. Жара в этой долине была ужасающей. Мы пережили много гроз, которые должны были очистить воздух, но с каждым днем духота усиливалась. Профессор Шлекинг вел точный учет показаний термометра с самого начала поездки. До сих пор средняя температура составляла 68 градусов по фаренгейту при двух ежедневных замерах, сделанных в восемь утра и в четыре часа дня. Показатель постепенно увеличивался, пока не составил 86 градусов!

"Я не могу объяснить эту чрезмерную жару, – заявил профессор размышляя однажды, когда он остановился, чтобы вытереть мокрый лоб, – ночь и день кажутся одинаковыми, и даже в источниках течет теплая вода."

Он сел на выступ скалы и поднялся с восклицанием:

"Я понял, – сказал он, – эта скала горячая, эта долина перегрета внутренним теплом, мы находимся в вулканическом районе."

– Очевидно, это так и было, и долина, которую мы пересекали, образовалась, когда какое-то сильное сейсмическое возмущение раскололо гору надвое, о чем свидетельствовало перпендикулярное разделение двух хребтов.

– Ночью третьего дня нашего путешествия вдоль озера мы разбили лагерь на скалистом выступе, который резко выступал на нашем пути и полностью закрывал вид на озеро впереди. Ломен готовил наш скудный ужин, в то время как я пытался установить маленькую палатку на выступе скалы. Профессор Шлекинг, который постоянно делал какие-то наблюдения, исчез. Я услышал его голос, зовущий меня, и сначала не смог определить направление звука.

"Идите вдоль кромки воды, – позвал он, – я за обрывом."

– Я сделал, как было указано, и, войдя в воду по колено, смог обойти скалистый выступ. Я видел как силуэт профессора Шлекинга вырисовывался на фоне зловещего столба огня. Пар поднимался из озера впереди в виде большого струящегося облака, которое заканчивалось волнистой массой, когда оно соприкасалось с более прохладными верхними слоями воздуха и становилось более конденсированным. Самое великолепное зрелище, которое я когда-либо видел, настоящий огненный гриб.

"Он освещен Вечным огнем", – воскликнул проф. Восторженно восклицая. – Мы достигли нашей цели!"

– Хотя мы слышали, как Ломен неоднократно звал нас, мы оставались там целый час, наслаждаясь этим великолепным рождением облаков. Сам пожар, вызвавший свечение, мы не могли видеть, но по нашим оценкам, он должен был находиться менее чем в пяти милях от нас. Мы проснулись на следующее утро на рассвете. Высокий гриб облаков все еще парил над окружающими горами, но его вершина, тронутая восходящим солнцем, хотя и не менее великолепная, потеряла свой красноватый оттенок. Каньон извивался внизу, и только когда мы были в миле от места назначения, мы увидели большой пожар. Это внушало благоговейный трепет. Представьте, если можете, Ниагарский водопад, превратившийся в огонь и перевернутый. Из трещины в отвесном склоне горы длиной по меньшей мере в полмили вырывался поток воспламененного газа, который неуклонно поднимался вдоль отвесного утеса на высоту тысячи футов. С того места, где мы стояли, мы воображали, что можем чувствовать излучение этого мощного тепла, и, вероятно, могли, хотя это было бы трудно определить, учитывая, что сама земля, по которой мы ступали, была нагрета, а термометр показывал 91 граду по Фаренгейту во время восьмичасового замера. Профессор Шлекинг повесил термометр на ветку небольшого дерева, которое росло у кромки воды, когда он снимал его, я видел, как он достал свою лупу и осмотрел дерево.

"Боже, Джарвис! – воскликнул он. – Неужели чудеса никогда не прекратятся? Вы обратили внимание на деревья, которые здесь растут?"

– Я не увидел ничего странного в роще тамараков4 и сказал об этом. Мы прошли много миль среди тамараков.

"Тамараки, вздор, – сказал он вкрадчиво, – вы когда-нибудь видели тамараки с зелеными стеблями? Вы когда-нибудь видели тамараки со стеблями толщиной в два дюйма, с помощью которых можно было бы это сделать?"

– Он ткнул указательным пальцем в одно из деревьев и с грохотом повалил его на землю.

"Это папоротники, мой мальчик. Это та самая каменноугольная эра, в небольшом масштабе. Без наших фотокамер не заклеймят ли они наш доклад как лож, когда мы вернемся к цивилизации?"

– Бедный Шлекинг, – вставил профессор Майнстер с сочувствием. – Какая несправедливость, что он не смог дожить до того, чтобы сделать отчет.

– По мере того, как мы продвигались вперед, – продолжал Джарвис, – тропическая жара усиливалась, и размеры папоротниковой растительности пропорционально увеличивались. Берег озера выровнялся, и мы пересекали папоротниковый лес значительной величины. Некоторые из этих деревьев выросли до высоты пятидесяти футов, что, казалось, было пределом их роста, потому что тогда они рухнули бы под собственным весом. Мы несколько раз были свидетелями этого явления, когда нам случалось сильно задевать некоторые из более крупных папоротников. Их рост, должно быть, был очень быстрым, потому что под ногами было огромное нагромождение стеблей на разных стадиях разложения, в которых мы временами тонули по бедра – словно в илистой черной трясине. Должно быть, это была зона вечного спокойствия, потому что малейший ветер снес бы весь лес с лица земли. Как ни странно, комары полностью исчезли, как и всякая птичья живность. К счастью, перед тем, как покинуть лагерь тем утром, мы наполнили наши фляги водой, потому что, измерив температуру озера в тот день, мы обнаружили, что она составляла 104 °F. Мы вышли из папоротникового леса и оказались на довольно обширном лугу. Этот луг был покрыт мшистой травой, пышной и тяжелой. Должно быть, это было характерно для того участка, потому что я никогда не видел ничего похожего на это. В то время как стебли были мягкими и тонкими и вырастали в высоту по меньшей мере до трех футов, а их нижняя часть была настолько жесткой, что на ней можно было лежать во весь рост с ощущением покоя качаясь в воздухе. Как и папоротники, она, должно быть, чрезвычайно быстро росла. Местами мы могли видеть места, где она была недавно срезана, возможно, индейцами, грубыми инструментами, и уже густо начал расти новые побеги.

– Вдоль берега в иле были сделаны глубокие углубления, они, по словам Ломена, были сделаны лодками индейцев, которые пришли собирать эту траву, которая была им нужна для определенных целей. В то время как наш проводник обычно правильно интерпретировал знаки в дикой местности, он был совершенно неправ, приписывая эти знаки на берегу озера лодкам, причалившим к берегу. С края этой поляны, если ее можно так назвать, мы впервые увидели Вечный Огонь вблизи. Для профессора Шлекинга и меня, он был просто внушающим благоговейный трепет, но для Ломена это было нечто большее. Он был в ужасе от этого величия.

"Я надеюсь, сэр, – обратился он к профессору. – Теперь, когда вы нашли то, что искали, вы будете удовлетворены этим и немедленно покинете это место."

"Я надеюсь, что вы не напуганы этим прекрасным видом пламени, это то, о чем вы сможете рассказывать своим детям и внукам. Настоящая легенда, она великолепна!"

"Обязательно, профессор Шлекинг, если я доживу до возвращения. Я никогда раньше не верил старым норвежским народным сказкам, услышанным от моего отца, о "underjordiske" (подземных существах), но теперь я готов поверить во что угодно."

– Из-за густого тумана, который, как пелена, висел над озером, мы не могли видеть противоположный берег, но эхо наших голосов указывало, что он находится менее чем в тысяче футов от нас. Если не считать глубокого рева огромного пламени наверху, тишина этой долины была гнетущей. Мы приветствовали бы появление туземцев, которые, как мы знали, должны были быть где-то поблизости, но мы не видели никаких их признаков. Фактически, единственным свидетельством жизни в окрестностях была вяло ползущая рептилия длиной около фута, похожая на водяного тритона, пробиравшаяся к воде вдоль края зарослей папоротника. Его заметило бдительное око нашего проводника, который убил бы зверя, если бы его не остановил профессор.

"Не убивай бессмысленно, мой дорогой Ломен, – сказал он, – это существо безвредно, и, кроме того, звук твоего ружья может привлечь к нам индейцев."

– На севере мы могли видеть, что озеро заканчивалось круглой чашей, впадина которой была полностью лишена растительности.

"Мы находимся в кратере потухшего вулкана, – произнес профессор Шлекинг. – Отсутствие растительности на возвышенностях к югу указывает на то, что почва пропитана какой-то активной солью, которая препятствует ее росту. Давайте проведем исследование."

– На протяжении всего путешествия профессор Шлекинг неоднократно демонстрировал, что обладает большей выносливостью, чем Ломен или я. Старше на двадцать лет любого из нас, он подстегивал нас продолжать двигаться, в противном случае мы бы упали от усталости. Теперь он вел нас вокруг луга и вверх по крутому склону кратера. Наши ноги по щиколотку увязали в рыхлой почве, и с каждым пройденным ярдом мы отступали на два фута назад, но наконец мы вышли на четко очерченную тропу, которая вела от большого костра к скалистому плато на западе. По всему этому плато и под основанием горы виднелись обширные пещеры. Ломен заявил, что он видел людей, наблюдавших за нами от входа в одну из этих пещер, но ни профессор Шлекинг, ни я не смогли различить никаких признаков жизни в том направлении.

"Я полагаю, – сказал профессор, – что эти люди не намерены докучать нам, но задаются вопросом, почему мы здесь и что мы будем делать."