Охота на одиночку

— Фамилия! — прозвучало в пустоте. — Как ваша фамилия?

— …осимо…

— Не поняла я…Фа-ми — ли — я!..

— …симо…

— Нажрутся, паразиты, а потом уж и фамилию свою не выговорят, — проворчала Батурина, вписывая в журнал: Максимов. Ну да, вспомнила она, инвалид тоже называл его Максимовым. Или Анисимовым?.. Да какая, в сущности, разница.

Она вошла в кабинет Тюрина, и молча положила перед ним журнал. Пусть подписывает, зануда.

Тюрин стал читать вслух и с выражением:

— Гражданин Максимов доставлен попутным транспортом в 0 часов 40 минут… Ага, попутным, значит. А кто доставил? Фамилия? Адрес?

— Что ж вы, Никита Петрович, сами не поинтересовались?

— Это ваша святая святых, уважаемая Лариса Ивановна… Пойдем дальше. Запах алкоголя… так… у больного множественные переломы грудной клетки, травмы конечностей, в полости рта… Чего там в полости рта?

— Зубы выбиты, — буркнула Батурина.

— Так бы и написали… Открытая рана в теменной области черепа. Не исключается сотрясеиие мозга. Тут вы как в воду глядели.

— Ваш диагноз, между прочим.

— Это предположение, а не диагноз, между прочим… Оказана первая помощь, вызвана «скорая» для помещения больного в стационар, где он получит квалифицированную диагностику и курс лечения… О квалифицированной диагностике могли бы и не писать, мы тоже не чеховские коновалы.

— Кто это вас так расстроил, Никита Петрович? — елейным голоском спросила Батурина.

— Приглядите за больным, — посоветовал Тюрин, возвращая журнал. — А то как бы он квалифицированно не сверзился с топчана.

12

— Жаль все-таки, что пятница накрылась, — грустно сказал Грищенко. И знаешь, я заметил: стоит только губищу раскатать, настроить себе планов один слаще другого — обязательно случится какая-нибудь хреновина, и все планы псу под хвост.

— Закон подлости, — согласился Вася.

— Точно. Вот ты, к примеру, на что сегодня нацеливался?

— За меня обычно жена нацеливается. Она у меня снайпер в таких делах. Прямо с порога ставит оперативную задачу: воды в бочку натаскать, в крольчатнике дырку заделать, сынку-охломону врезать по-отцовски за очередную двойку. Мне мозги сушить не приходится.

— Кто как себя поставит, — подумав, сказал сержант. — Чем в отпуске займешься? У тебя ведь тоже со среды?

— Со среды, — подтвердил Вася и усмехнулся. — Хотел было слетать иа Канарские острова, понежиться на тамошних пляжах, но жонка визу не дает, говорит, в хлеву понежишься, там работы как раз на месяц. Ну, если выкрою время, переберу свой «Урал», может, покатаюсь еще.

— А я к брательнику, — мечтательно сказал Грищенко. — Возьму Надюху под крыло — и в Осташково. Там озера, леса незатоптанные… Знаешь, какая рыбалка в тех краях? Что ты… А грибы…

— Что это за туристы? — пробормотал Вася, углядев далеко впереди белую «Волгу» и двух мужчин на обочине.

— В самый раз на нашем километре, — определил сержант. — Здесь мы и повстречали того покалеченного чудика.

— На нашем, — подтвердил Вася. — Гляди, чего это они так быстро засобирались?

Мужчины опрометью кинулись к машине. Едва за вторым успела закрыться дверца, «Волга» рванула с места, набирая скорость.

— Как ты думаешь, они разглядели нашу машину? — спросил Грищенко.

— Потому и драпанули, что разглядели.

— Очко заиграло, значит. А мне хотелось поговорить с ними кое о чем… Ну-ка прибавь!

Вася прибавил, да так, что у преследователей зубы застучали от непрерывном тряски на выбоинах проселка. Для «уазика» такие дороги — родная стихия, а «Волга» — королева на гладкой бетонке. Проселок уравнивал шансы. Но бывший раллист Вася был классом повыше того, кто вел «Волгу». Расстояние между машинами стало медленно сокращаться.

…Пять минут назад у Худякова сдали нервы. Востроглазый Серый первым разглядел желто-синюю раскраску «уазика».

— Милиция… — прошептал он и лихорадочно стал озираться — куда бы дернуть от греха подальше. В нем сработал инстинкт зайца, застигнутого врасплох.

— В машину, дурак! — рявкнул Худяков и побежал к «Волге».

Так и есть, подумал он, прибавляя и прибавляя газ, поглядывая на стрелку спидометра, которая с такой раздражающей медлительностью ползла вправо. Застукали, гады. Мужика, подобрали, он рассказал о нападении, дал словесные портреты — все путем, все по науке. А в милиции как раз ориентировочка свежая. Михаил Худяков и Сергей Чуркин — бегуны на длинные дистанции, опасные преступники. Приметы сходятся тютелька в тютельку. Надо быть последним идиотом, чтобы не сопоставить эти два события. Остальное — дело техники. Блокировка на въездах в город, патрульные машины с рациями и прочие ментовские хитрости. Обложат, стянут петлю — и финиш. Автоматы в рыло смотрят, клацают наручники. Тоска…

И все из-за этого недоноска. Связался с ним на свою голову. Вытащил бумажник и рад до смерти. Порядок, говорит. Ну, порядок так порядок. Поверил придурку… Само собой, права и техталон у него были в заднем кармане. Там они и остались на нашу погибель.

Какой вариант намечался!.. Пока то да се, пролетели бы мы птичкой мимо поста ГАИ и в город с песнями. Проводнику червонец сверху, садись в вагон и поезжай за туманами.

— Вроде догоняют, — сказал Серый.

— Для того и гонятся, чтоб догнать, — назидательно ответил Худяков. Загнанный, несчастный вид напарника доставлял ему мстительную радость.

— Может, еще поднажать?

— Поднажал бы я тебе, сучий потрох… Коленкой на шею.

— Догонят ведь!

— И догонят, как пить дать. По твоей, между прочим, милости.

Худяков подумал и сказал:

— А-а, пусть догоняют! Часом раньше, часом позже… Раз пошла черная непруха, нечего и трепыхаться. Остановиться, что ли? Глядишь, чуток скостят за добровольную сдачу…

— Ты что? Зачем останавливаться, Миша? — Серый чуть не плакал. — Не надо, ладно?

— Что-то дерьмом потянуло… Уделался небось?

— Я тебя прошу, поднажми!

— Вижу, не боец ты, не боец… Чуть запахло жареным — поплыл. Здорово ты меня разочаровал, парень. И как это я раньше не разглядел в тебе слабака?

— Я не слабак, — буркнул Серый.

— Еще какой… Только голову мне заморочил. Сказал бы честно: хочу спокойно хлебать свою баланду, шестерить на паханов, натирать мозоли на заднице, сидючи на шконке. Я бы подыскал напарника покрепче в коленках. На хрена согласился?

Серый промолчал. Он часто погладывал назад, с ужасом убеждаясь — нагоняет «уазик». Оставалось уже метров тридцать. Преследователи мигали фарами, требуя остановиться.

Подзаводя Серого, развлекаясь трепом, Худяков между тем задавал себе вопрос: почему так странно ведут себя менты? Вроде убедились, на тех самых надыбали, номер на машине соответствует. Чего зря догонялки устраивать? Вруби из пистолета по задним колесам и бери тепленьких. Или выезд на шоссе заблокирован? Поставили пару машин поперек дороги и заманивают. Вряд ли, вон и шоссе слева проглядывает, и впереди, на перекрестке, пусто. Неужто не понимают: выскочу на бетонку — поминай как звали. Странно…

…На мигание фарами водитель «Волги» никак не реагировал, знай гнал себе вперед, к шоссе. Видимо не было у него настроения вступать в разговоры с милицией.

— Рыло в пуху, это ясно, — размышлял Грищенко. — Но что мы им скажем, когда догоним? Нельзя так быстро ездить? Но мы не ГАИ, нас можно и послать подальше. Потребуем показать документы? А на каком основании? Спросим, не попадался ли им покалеченный мужик? Ну это вообще анекдот про зайца, за которым полдня гонялись, чтобы сфотографировать…

— Да ты не переживай, — ответил Вася, — мы их не догоним.

— Почему?

— До конца проселка не успеем, а на шоссе они в момент оторвутся.

— Ну и хрен с ними, — успокоился сержант. — Если здраво рассуждать, незачем было и погоню затевать. Никаких криминальных фактов против них не имеется. Рыло в пуху — не улика, к делу не подошьешь.

«Волга» первой достигла шоссе и на предельной скорости ушла в отрыв.

— Что ты напишешь в рапорте? — спросил Вася.

— Ну, к примеру, экипаж в таком-то составе двадцать минут преследовал белую «Волгу», поскольку водитель и пассажир показались нам подозрительными — их рыла явно были в пуху… Как по-твоему, сколько лет на нас будут пальцем показывать после такого рапорта?

— Года три, думаю.

— Вот и я о том. Какой рапорт, Вася?.. Патрулировали в районе деревни Тарутиха после задержания гражданина Темникова — вся любовь. Не будем голову морочить себе и другим.

— А как быть с покалеченным мужиком?

— О нем и вовсе писать нечего. Кто такой? Как сюда попал? Куда делся? Кто покалечил? Сплошной туман. Нашли бы — другое дело.

— Наверно, подобрал кто-нибудь по доброте душевной, — предположил Вася.

— Скорее всего, — согласился Гриценко. — Но для очистки совести давай вернемся и еще раз посмотрим. Может, не заметили, когда проезжали? Все равно по пути.

Желтый «уазик» развернулся и покатил к развилке на тридцать четвертом километре.

Наступила суббота. Сгущались пепельные сумерки короткой июльской ночи.

13

Перед выходными днями, особенно ближе к ночи, в травмопункте скучать не приходилось. Только успевай поворачиваться. Ушибы, вывихи, переломы… Зимой косяком шли пострадавшие на скользких, ледяными буграми вздыбленных тротуарах, летом приходили поправлять здоровье жертвы бытовых мордобоев, от которых разило винищем. Бинты, йод, гипс, перекись, ватные тампоны — без конца. Некогда посидеть, расслабиться, подумать в тишине о смысле жизни. Хлопают, хлопают двери, черт бы побрал этих битых, ломаных, исцарапанных… Граждане дурью маются, а ты прыгай белочкой.

Но сегодня не дежурство — мечта. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Всего-то трое пациентов. Одному люмпену врезали грязной бутылкой по башке; получил противостолбнячный укол, полюбовался в зеркало повязкой на плешивой своей черепушке и тихо смылся, прихватив пузырек с настойкой бодяги. Другой, рокер занюханный, перевернулся на повороте; девчонку с заднего сиденья размолотило о фонарный столб, а сам отделался переломом пальца и пустяковыми ссадинами. Третьим был Максимов, или как там его… Смирно лежит на топчане, дремлет в ожидании «скорой».

Нет, хорошее дежурство, душевное. Жаль только, Тюрин никак не утихомирится. Не докучают работой — сиди в своем кабинете, уткнувшись в толстый журнал, и не вибрируй. Так нет же: посидит, посидит да и высунется, и ну цепляться ко всяким дурацким мелочам. Как бабка сварливая, честное слово. Похоже, здорово ему перед дежурством мозоли оттоптали. Узнать бы, кто это так лихо вымотал ему нервы…

Однако до чего же шустра наша «скорая». Сорок минут назад вызвала, а бригады до сих пор нет. Метеоры… Или прошляпили на диспетчерском? Может, повторить вызов?

Лариса Ивановна чуток поколебалась и решила не суетиться. Пациент не дергается, и ты не дергайся, сказала она себе.

Кажется, Тюрину надоело выкаблучиваться, что-то давненько не высовывался из своего кабинетика. Устал, бедный. Надо воспользоваться, пока снова не встрепенулся.

У Батуриной был параллельный телефон. Она решила все-таки позвонить Косте. Ах, поздно? Ничего, потерпит, любитель левых круизов. Не тот случай, чтобы возникать — при его-то грехах. Конечно, крупный разговор затевать не стоит, а тем более угрожать разрывом, поскольку это совершенно не в ее интересах, однако легкая чесночная клизма не повредит. Исключительно ради профилактики.

Она набрала номер. После пятого гудка сонный женский голос сказал: «Квартира Преловских». Лариса Ивановна положила трубку. Не вступать же в идиотские объяснения с бдительной мамашей ловеласа. Придется клизму отложить до вечера. Тем хуже для него. При личной встрече не отведешь глазки, когда зайдет речь о тонкостях ламбады и дивном закате над Валаамом.

— Я могу, наконец, воспользоваться телефоном? — с предельной учтивостью спросил Тюрин, возникая, на пороге батуринской клетушки.

Лариса Ивановна вздрогнула от неожиданности. Ну не кот ли помоечный? Тишком прокрался, на мягких лапах…

— Пожалуйста, Никита Петрович, сделайте одолжение! — пропела, она с интонациями провинциальной актрисы.

— Надеюсь, вам удалось дозвониться до «скорой» и поторопить этих черепах, — с большой долей уверенности предположил Тюрин.

— У этих черепах масса вызовов, дойдет очередь и до нас.

— Обратите ваше сочувствие не на «скорую», а на пациента. Он в нем больше нуждается.

— Непременно обращу. Спасибо за конструктивный совет.

— Вы случайно не увлекались лицедейством в студенческие годы?

— Не пришлось, знаете ли.

— Ага, природный дар, — догадался Тюрин. — Кстати, ваш пациент что-то забеспокоился. Если вас не очень затруднит, окажите ему внимание.

— Сей момент, Никита Петрович, — сказала Батурина, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть шефу какую-нибудь гадость.

Зосимов чувствовал, что дела его совсем плохи. С каждым разом выход из небытия в эту пустую неуютную палату давался все труднее. Он хотел говорить, рассказать что-то важное, но его никто не захотел услышать и понять. Пересохший язык словно шершавой коркой покрылся, но некому подать воды. Вернулась боль, тупая, невыносимая, заполняя каждую клеточку его изломанного тела. Нет от нее спасения — и нет спасителя.

Почему здесь так пусто? Только боль и безнадежная белая пустота.

Кружится голова. Тошнота подступает к горлу. Из белизны проступает лицо женщины. Зосимов делает неимоверные усилия, чтобы удержаться в этом мире, не уйти в беспамятство. Кажется, удалось. Цепляется взглядом за колышущееся, размытое пятно живого лица.

— Ну, как у нас дела?

Зосимов слышит слова, но не может осознать их смысл. Да это и не важно. Главное, пустота ожила, рождая надежду. Он попытался встать, опираясь на локти. Сильное головокружение опрокинуло его навзничь.

— Эй, ты бы полегче! Зачем встаешь? Тебе надо лежать.

Не выпускай лицо из виду. Потеряешь — пустота, конец.

Зосимов поднял руку — пальцы сложены щепоткой — и поводил ею в воздухе.

— … амаа… — сказал он.