Охота на одиночку

— Какая-то мама… Ну, допустим, мама. И что?

Зосимов страдальчески поморщился и повторил:

— … амаа… — Потом пошевелил губами и добавил: — … иса…

— Может быть кто-то тебя и поймет, но только не я, — сказала Батурина и безнадежно махнула рукой.

Не поняла она: Зосимов просил бумагу, что-то хотел написать. Не понял этого и Тюрин, молча стоявший в дверях процедурной. Да не очень-то он и напрягался. Лопочет человек нечто невнятное, беззубым ртом выталкивает обрывки слов, рукой водит. Подлечится — расскажет.

Через десять минут пришла «скорая». Зосимова вынесли на носилках. Сам он уже не мог идти — очень кружилась голова,

14

Белая «Волга» на предельной скорости удалялась от города. Отрываться так отрываться. Шоссе пошло на подъем, и добрый километр пришлось тащиться на пониженной передаче, выжимая не более восьмидесяти. Худяков даже заволновался: не растаяла ли фора отрыва? На верхней точке подъема он глянул в зеркальце заднего вида. Нет, ничего похожего на милицейский «уазик» не просматривалось вдали. Отстали, паразиты… Ну и ладушки, отстали — утритесь.

— Чего ты смотришь? — подал голос Серый. — Никто за нами не гонится.

— Тебе-то откуда знать? Радиосвязь держишь с ментами?

— Так они еще на перекрестке развернулись и поехали назад.

— А раньше не мог сказать? Язык в заднице застрял?

— Я думал, ты сам видел.

— Думал он… Ты бы раньше думал, когда шмонал водилу — цены бы тебе не было. Я зря бензин жгу, а он, видите ли, извилины напрягает!

Серый оправдываться не стал. Себе дороже. Все равно ничего не докажешь, а схлопотать в рыло — раз плюнуть. За ним не заржавеет. Навешает, а жаловаться некому.

— Когда штаны проветривать будешь? — ехидно спросил Худяков.

Пусть покуражится. Пусть. Герой… А сам перетрухал — руки дрожат. Хорошо, есть перед кем выступить, пар стравить. Трави, приятель, я стерпло. Но на всякий случай запомню твои художества. Глядишь, придет и моя минутка, отыграюсь.

— Проверял я тебя, — в растяжечку сказал Худяков. — На вшивость… Дай, думаю, погляжу, на что способен мой дружок закадычный, когда сильно припечет.

— Ну и как, проверил?

— А то… Хреновато у тебя с коленками — дрожат. Еще и за дело не брались по-настоящему, а уже спекся. Обделался, затявкал тоненьким голоском… Тьфу!

— Ты тоже не больно геройствовал, — не выдержал Серый. — Рванул от ментов, аж на спидометре зашкаливало. Не хотелось рисковать, а?

— Знаешь, чем умный от дурака отличается? — Худяков подождал секунду для пущей важности и просветил дружка: — Умный рискует, чтобы выиграть, а дурак — для потехи.

— Вот и надо было рискнуть пробиваться в город, — сказал Серый. — Могли бы запросто выиграть.

— А-а!.. — махнул рукой Худяков. — Ни черта ты не понял. Баранья башка и варит по-бараньи… Это тебе не преф: продулся на мизере — отыгрался на удачном прикупе. А продуешься на посту ГАИ, тебе такой «прикуп» вломят, что будешь до пенсии трубить на зоне. Кому нужны такие дерьмовые игры?

Встречный «КамАЗ» шел с дальним светом. То ли по неопытности водительской, то ли по небрежности. Мощные камазовские фары ослепляли, а потом и вовсе скрыли шоссе за сиянием встречного света. Отклонись чуть влево — «поцелуешься» с грузовиком, вправо — сыграешь в кювет.

— Что вытворяет, падла! — ругнулся Худяков, пытаясь разглядеть дорогу.

Рывком опустил козырек солнцезащитного фильтра. Из-за козырька вывалилась какая-то книжечка, стукнулась о рулевое колесо и упала рядом на сиденье. Серый перегнулся через спинку сиденья, поднял.

— Права! — не своим голосом заблажил он. — Точно, права и техталон. Я ж говорил! У меня все было сделано тип-топ, а ты бочку катил. На, гляди сам!

Худяков терпеть не мог, когда ему кололи глаза просчетами, даже пустячными, ерундовыми. Он всегда был прав. В любом случае. Что бы ни сказал или ни сделал. Прав — и все. А кто сомневается, пусть идет к чертовой матери, пока ему рыло не начистили.

— Чего растявкался? Права, права! Схватился поп за яйца, когда Пасха прошла. Раньше надо было думать о правах. Теперь можешь ими подтереться. Что они есть, что нет…

— Как это? А в город? Почему нам не рвануть в город? С правами везде полная отмазка.

— Ну до чего шустрый, сил нет! — усмехнулся Худяков, — У нас бензина километров на тридцать. Дальше как, на твоих соплях поедем?

— Можно разжиться бензином. Купить у кого-нибудь на шоссе.

— Допустим, можно. И что? Заправимся и поедем туда, откуда смывались. И на посту ГАИ встретит нас целая банда с «калашами» и наручниками. Думаешь, менты за нами гонялись от нечего делать? И номер не срисовали, да? И по рации не сообщили куда положено? Ну, ё-о-о… Твоей наивности хватит на целый детский садик.

Серый прикусил язык. О таком варианте он как-то не подумал. Видать, не суждеио им въехать в город с шиком, на белой «Волге». Стоило ли калечить того мужика, Зосимова, грех на душу брать?..

Худяков остановил машину.

— У тебя там справочник по дорогам, — сказал он. — Дай сюда… И не ковыряйся в носу, гляди на дорогу. Гляди в оба, понял?

Худяков включил свет в салоне и стал изучать атлас.

* * *

«Уазик» медленно катился по проселку. На плавном вираже Грищенко вылез из машины и пошел впереди, внимательно оглядывая склоны насыпи. То по правой обочине топал, то по левой — зигзагом. В одном месте углядел-таки что-то внизу; спустился по склону, посидел на корточках у березы с кровавым пятном на коре. Дальше пошел почти крадучись, ориентируясь по каплям крови, засохшим в пыли, наляпанным на асфальте. Вася ехал сзади, подсвечивая фарами. Вскоре следы оборвались.

— Тут его и подобрали, — констатировал сержант. — Увезли на машине в сторону города.

— Похоже, протекторы «запорожца», — определил Вася. — Готов поспорить на дюжину пива.

— Ты уверен, что не «Волга» тут наследила?

— Обижаешь, Семеныч. Я этот примус на колесах ни с чем не спутаю.

— Будем считать, что так оно и есть, — сказал Грищенко. — Главное, человека подобрали. А «запорожец» это или «форд-мустанг»…

— «Запорожец», — твердо сказал Вася.

— Ладно, ладно… Поехали домой, старина.

* * *

Худяков прикинул: ехать до райцентра не с руки. Далеко да и ни к чему. Машину придется бросить, а до ближайшей станции добираться автобусом. Сложно и рискованно. Но если на 63-м километре свернуть направо (на схеме тонкая ниточка грунтовой дороги), есть шанс добраться до станции Тиханово. Утречком сесть в электричку и спокойно доехать до города. Очень симпатичный вариант.

Хорошо бы в одиночку, неожиданно подумал Худяков. Куда как меньше риска. Ищут-то двоих… Одному затесаться в толпу — растворился. Едет себе обыкновенный человек, ничем от других не отличается, кому до него дело? Да и на кой черт сдался мне этот хлюпик? Возись с ним, сопли утирай… Сотворит какую-нибудь дурость, попадется, считай, кранты! Этого расколят в момент. Стоило подаваться в бега, чтобы сгореть так по-глупому…

Только как от него избавиться? Сказать: вылезай, Серый, лови попутку и чеши в город сам-один, на свой страх и риск? Ну, денег дать немного, чтоб купил билет и вообще… Вылезет, конечно, куда ему деваться. А потом? Вляпается по мелочи, попадется ментам. Те возьмут его за шкирятник: кто такой? откуда? Трали-вали… Ты в электричке едешь, а на тебя уже облаву налаживают.

Идиота кусок, обругал он себя. Напарника ему подавай, потому что без напарника не тот кайф — не с кем словечком перекинуться. Вот тебе и напарник — мина замедленного действия. Ничего не скажешь — сушит зона мозги, сушит…

— Как там на дороге? — спросил Худяков.

— Чисто.

— Тогда двинем. Попробуем партизанский вариант.

— Как это?

— Так это. Огородами, огородами — и к Котовскому. Свинчивать надо с шоссе, пока нас не прищучили.

Пока едем, что-нибудь придумаю, решил Худяков.

15

Зосимова на носилках перенесли в приемный покой. Дежурный терапевт прочитал сопроводиловку, списанную врачом «скорой» с батуринского журнала, страдальчески поморщился:

— У нас в хирургии все три отделения — под завязку. Куда я его положу?

— Мое дело телячье, — безмятежно ответил врач «скорой». — Куда сказали, туда и привез.

— Телячье… — проворчал терапевт. Он наклонился к Зосимову, приоткрыл у него веко, взялся за пульс. — Давно он без сознания?

— Да нет, он просто спит. Я ему вкатил промедол, чтоб не так мучился от боли и немного поспал. У него ребра переломаны, болевой шок.

— И слегка сотрясение мозга, да? Ладно, разберемся, что у него там порушено… Переложите его на каталку, не сочтите за труд.

— Чао! — сказал, врач «скорой», помогая санитару выносить тяжеленные носилки.

Зосимова долго катили по коридорам, жирно отсвечивающим, недавно вымытым линолеумом, лифтом подняли на третий этаж, к хирургическому отделению. Добрых полчаса он лежал на каталке, пока две полусонные санитарки устанавливали койку в коридоре, ходили за матрасом и подушкой, стелили белье…

Хирург бегло осмотрел Зосимова и покачал головой.

— Тут без полной рентгеноскопии делать нечего, — сказал он сестре. — Переломы, переломы… Запишите его утром на рентген.

— А сейчас? — спросила сестра.

— Пусть спит, — сказал хирург. — До утра ничего с ним не случится.

Глубокой ночью Зосимов очнулся. Он испытал облегчение от того, что стряхнул с себя жуткий, навязчивый кошмар. Все, все это было во сне: насос в колодце, новенькая свеча, двое баидитов, нож, выбрасывающий клинок, долгое падение, хруст костей, кровавое пятно на березе, добрый человек с негнущейся ногой, обжигающий рот коньяк, короткая вспышка взорвавшейся мины, смеющийся англичанин-дантист, царапающая сухость во рту, лицо женщины, возникшее из белизны, шприц в руке бородатого человека.

Необыкновенная ясность сознания. Мысли четкие, трезвые. Ни малейшего ощущения боли. Слух обострен до предела. Кто-то храпит, кто-то постанывает, где-то слышны шаркающие, удаляющиеся шаги. Пахнет карболкой.

Это больница. Я лежу на больничной комке. Сбившийся ватный матрас. Твердый комок давит в поясницу. Желтоватый полумрак, рожденный слабенькой дежурной лампочкой. В коридоре четыре койки, выставленные в ряд под задернутыми окнами. Чуть приоткрыта дверь в палату, откуда просачивается в коридор густая темнота. Я лежу здесь, потому что в палате нет мест. Ни для меня, ни для тех троих, которые угадываются под скомканными простынями на соседних койках.

С ними все ясно — больные, где же им и быть, как не в больнице… Но я-то почему здесь? Что я делаю в зтом коридоре, провонявшем карболкой? Или это мне тоже снится?.. Где же явь?

Зосимов поднял глаза на дежурную лампочку. Ему показалось, что она медленно тускнеет, полумрак сгущается, лампочка, гаснет…

Паталогоанатом в акте о вскрытии Максимова (имя и отчество неизвестны) написал: смерть наступила в результате тяжелой черепно-мозговой травмы. А дальше — сплошные медицинские термины, понятные лишь посвященным.

16

Пообрывать бы руки тем умельцам, которые нарисовали этот красивый атлас, подумал Худяков. Так все ладно на бумаге: развилка на Тиханово, тонкая прямая линия, дорога длиной 12 километров. Именно дорога обозначена, а не хвост собачий. А какая это, к черту, дорога? Самая настоящая партизанская тропа. По ней бы на тракторе, в крайнем случае на телеге с хорошей конягой. Зад отобьешь на рытвинах и ухабах, зато доедешь. «Волга» к такому бездорожью мало приспособлена. Того и гляди, сядешь на днище, повиснув над глубокими колеями, или втюхаешься в бездонную лужу. Но выбирать не из чего, нынешней ночью другую дорогу не построят.

Да что там дорога — другая проблема не идет из головы: что делать с Серым? Не по пути с ним, это ясно. Слабый человек и к тому же бестолочь. Погоришь на нем за нечего делать. Или вскорости, или попозже, когда расслабишься и почувствуешь себя в полной безопасности. У него прямо на лбу написано крупными буквами: погоришь на мне, парень! Но и оставить тоже нельзя. Как оставишь? По-хорошему не получится, а потому заимеет на тебя зуб и при случае расколется, с охотой и злорадством, чтобы спасти свою паршивую шкуру.

Хвост оставляешь, хвост! А на нем твоя биография, привычки, планы, да и сам ты — в фас и профиль. Нельзя. Раз уж ввязался в игру, не засвечивай карты перед ментами. Какой тебе кайф заведомо играть на проигрыш?..

Километров шесть пропахали. Если верить атласу, еще столько же осталось до станции. Все-таки живы в памяти старые водительские хитрости, не забылись за три года отсидки. Хорошо, не после дождей довелось ехать, иначе каюк был бы на первом же километре. Молодец этот Зосимов, недавно новую резину поставил — прилично держит на луговом бездорожье.

Слева вплотную подступил лес: елка да березы, а справа, в низинке — болото. В слабом свете ущербной луны оно выглядело особенно зловеще — неподвижная вода, редкие кочки, мертвые, словно обугленные стволы деревьев. Поганое, гиблое место.

Вдребезги разбитая грузовиками дорога шла по самому краешку пригорка, вплотную прижимаясь к лесу. Пришлось идти на первой скорости, переползая через узловатые корневища, лавируя между колеями, чтобы не попасть в ловушку — промоину. Ветки придорожного ольшаника со скребущим шорохом оглаживали левый борт.

— Ну, вляпались… — пробормотал Серый.

— Ты еще не знаешь, что такое вляпаться по-настоящему, — отозвался Худяков, удачно проскочив ложе ручья, впадающего в болото.

Лес немного отступил, и дорога, выйдя на песчаный взгорок, стала чуть поприличней. Тут бы и скорости поддать, но Худяков неожиданно остановился и вылез из машины.

— Куда ты? — спросил Серый.

— Погляжу, что там впереди.

Взгорок трехметровым уступом нависал над болотом. Внизу была не вода — жижа, отороченная у берега полоской ядовито-зеленого рогоза. Худяков пошел по краю уступа, глядя на болото. Оттуда потягивало гнильем. Выводили свои страстные трели болотные лягушки, скрипела какая-то ночная птица, будто тупой пилой пилили сухую лесину.

Здесь, подумал он. Кто знает, что там впереди. Извини, Серый, зря я втянул тебя в эту игру. Я не знал, что так обернется. Извини, старина, но у меня нет выбора. Жизнь — штука суровая, беспощадная, в ней кто-то выигрывает, а кто-то и проигрывает. Я хочу выиграть, слишком многое поставлено на кон. А с тобой я проиграю. Извини.

Машина тоже должна исчезнуть. Она засвечена. За ней такой хвост тянется — только потяни…

Я не виноват, что в этой игре сволочные правила. Дал слабину — уже не отыграешься, пойдешь на дно. И никогда тебе оттуда не подняться. До конца жизни бултыхайся в дерьме.

Худяков снова сел за руль.

— Можно проехать по краешку, — озабоченно сказал он.

Дал газ и поехал вперед, забирая вправо. Все ближе, ближе к краю уступа. В последний момент отбросил дверцу и вывалился на траву. Еще не успев подняться, он услышал сильный всплеск и бульканье. И постепенно глохнущий жуткий вопль: «А-а-а!..»

Он посмотрел на то место, куда свалилась машина. Ее уже не было видно, только подымались и подымались, утробно булькая, воздушные пузыри. Словно завороженный он не мог оторвать от них глаз. Ни радости освобождения, ни ужаса от содеянного — оцепенение. Спроси его: долго ли продолжалась агония автомобиля, и он бы не ответил. Время замерло.

Потом стало тихо; темная болотная растительность медленно и бесшумно сомкнулась, затягивая пробитое окно.

Ну, все, подумал Худяков. Дело сделано, и хватит об этом. Забудь. Не было никакой «Волги», и Серого тоже не было. Он остался на зоне, понял?

Худяков пошел по дороге, стараясь держаться поближе к лесу. Если что — юркнуть в заросли и переждать. Но никто его не спугнул, никто не проехал по ночной развороченной дороге.