Охота на одиночку

— Допустим, проковылял метров двести — триста, — размышлял водитель. — Значит, в любом случае с виража он уйти не успел.

— Ясное дело, не успел, — отозвался сержант, продолжая размышлять о подлости человеческой натуры.

«Уазик» свернул на проселок. Кончился комфорт, пошла тряска, не располагающая к философским мыслям.

— А вдруг какой сердобольный уже подобрал нашего калеченого мужичка? — сказал Вася, ловко объезжая выбоины в асфальте. — Я бы, например, подобрал. Жалко же человека.

— Тебе жалко, другим — не очень. Сейчас люди не больно жалостливы. Каждый в собственное зеркальце глядится. Раньше — да, и в голову не пришло бы проехать мимо бедолаги. Была еще способность ставить себя на место того, кому плохо. Сейчас проедут — и ничего не шевельнется в душе. Все злые друг на дружку, разве что в глотки не вцепляются… Так что, Вася, твоя версия не от жизни. Девчонку с красивой мордашкой взяли бы, а такого…

— Ну да, если уж мы не взяли, — пробормотал Вася.

— Ладно тебе. Не взяли… А то ты не понимаешь, почему мы не взяли.

— Понимаю. Чтоб хлопот поменьше…

Грищенко почувствовал некий укор в словах водителя. Все-таки он, сержант, старший в экипаже, ему принимать решение. Так решить или этак — по обстановке. Он решил оставить человека на шоссе.

Конечно, надо было пересесть в «бункер» к Петьке, а мужика посадить в кабину. Привезти в отделение, вызвать «скорую»… Так-то оно так, но Петька-паразит к тому времени освободил руки и куражился в открытую. В общем, дал слабинку, не захотел осложнять ситуацию. Как сказал Вася, чтоб хлопот поменьше.

А то я не понимаю… Потому и возвращаюсь на проселок. Мог бы сдать дежурство другому наряду — ребята давно уже заступили. Хотя нет, не мог. Как переложить на других свою промашку? Тебя элементарно спросят, почему не подобрал мужика? Лопотать всякую дурь насчет развязанного Петьки? Не поймут ребята.

— Знаешь, — сказал он, вспоминая, — не показался мне тот мужик выпившим. Когда я нагнулся к нему что-то спросить, сивухой в нос не шибануло. С виду — типичный алкаш после пьянки с мордобоем. А запаха перегара не было. Такого же не бывает, чтобы врезал от души — и никакого «факела».

— Это ему врезали, — сказал Вася. — Кто-то здорово постарался.

— Похоже. Ну ничего, найдем. Куда он денется?

Дорога стала изгибаться вправо, отделяясь насыпью от болотистой низины. Начался вираж — тот самый.

9

Лариса Ивановна Батурина, старшая медсестра, пребывала в отвратительном настроении. Не далее как полчаса назад, звоня подруге — без всякого повода, просто чтобы скрасить скуку ночного дежурства, — она неожиданно выяснила для себя пикантнейшую деталь. Известно, бабы — бабы и есть: что бы ни держали за душой, какая бы тайна их ни коснулась, обязательно проговорятся! Подруга долго и восторженно пела о своем путешествии на остров Валаам, а потом в Кижи; и как на погоду повезло, и какими шикарными закатами она любовалась с верхней палубы, и с какой жеребячьей радостью ржал народ в видеобаре, когда показывали французскую эротическую комедию. И пела, и пела… Да так распелась, что возьми и ляпни: «В дискотеке за ламбаду мы с Костей получили первый приз, представляешь?»

Лариса тотчас поймала ее на слове: «Ты сказала, с Костей?» Подруга смутилась, помолчала секундочку, напрягая хилый мозжечок, а потом суетливо залопотала о каком-то спортсмене по имени Костя, с которым она познакомилась в баре. «Мы как раз к первому шлюзу на Свири подходили», — уточнила подруга для пущего правдоподобия. «Это вы определили, сидя в баре?» — ехидно поинтересовалась Лариса. Подруга поняла, что с ее скудной фантазией вряд ли удасться сочинить убедительную версию, и демонстративно обиделась. И совсем уж разделась до самого бельишка, сказав: «Ты думаешь, кроме твоего Кости на свете нет никаких других Костей?..»

Теперь ясненько, в какую такую служебную командировку смотался ее единственный и неповторимый. Как раз на три дня — на тот срок, что и подружка. Трогательное совпадение…

Ну, женишок! Ну, чемпион по ламбаде!.. Вроде солидный человек, без пяти минут кандидат, с такими основательными взглядами на жизнь, что скулы сворачивает, когда его слушаешь, а туда же — в альфонсы. И куда? Куда-а?.. К девице, у которой кроме смазливой мордахи ровным счетом ни черта нет, а в черепушке аж звон стоит от пустоты. Пойми их, солидных, без пяти минут кандидатов… Может, и бегут они на этот звон зазывный от избытка собственного ума? Может, это их возбуждает, как контрастный душ?..

Позвонить бы ему — прямо сейчас. Только вряд ли он трубку возьмет. Первой всегда поспевает мамаша. Блюдет своего единственного, солидного. Та еще зануда: как начнет трендеть о правилах хорошего тона, взвоешь. «После десяти часов вечера беспокоить порядочных людей не-при-лич-но, милочка»… Ничего, перетопчется. Я все-таки позвоню. Поговорим и о порядочности, и о приличиях. Тоже мне, Казанова задрипанный… Мне двадцать шесть, самое время позаботиться о надежности своих тылов.

Никита Петрович Тюрин, дежурный врач травмопункта, едва вступивший в «роковые сороковые», тоже был в подмоченном настроении. Но в отличие от этой «сексуально озабоченной мымры» Батуриной по более глубоким причинам.

Ох, как царапнули его самолюбие!.. И не то чтобы специально — скорее, походя, вовсе о том не задумываясь. Такие царапины долго не заживают, все ноют и ноют, выводя из равновесия, и даже когда затянутся корочкой забвения, нет-нет да и напомнят о себе саднящим ощущением былой обиды.

Шел он сегодня на дежурство — всего-то квартал от трамвайной остановки. Время не поджимало, шел не торопясь. Неожиданно рядом притормозил шикарный желтый «опель». За рулем бывший однокашник Пашка Пахомов, известный в институте бабник и проныра. «Садись, Никита, подвезу», — говорит. «Да мне тут рядом», — растерявшись, пробормотал Тюрин. «Садись, тебе говорят!» — начальственным баском прикрикнул Пахомов. Сел. Подъехали к поликлинике. Пашка выключил зажигание и спросил: «Интересно, что ты забыл в этой богадельне?» — «Я тут работаю, — ответил Тюрин. — Дежурным врачом в травматологии». — «Как это — дежурным врачом? Ты же гинеколог, в престижную клинику устроился, насколько я помню». — «Было дело. Но… Сложились обстоятельства, пришлось уйти». — «Что, погорел на какой-нибудь дамочке из высшего света? Напортачил?» — «Да нет, сам ушел. Даже со скандалом — не отпускали».

Ему не хотелось углубляться в подробности, поскольку достойны они были сожаления, но отнюдь не сочувствия, тем более сострадания. История, в сущности, дурацкая. В городе как раз начали создаваться медицинские кооперативы, его и соблазнили радужными перспективами. Свободное, щадящее расписание, новейшая японская аппаратура, заработок от 800 «зеленых» и выше. В ближайшем будущем — совместное со шведами предприятие, поездки за рубеж с солидной валютой в кармане. Председатель кооператива, хмырь болотный, нарисовал такую соблазнительную картинку, что Тюрин невольно содрогнулся от жалкой убогости нынешнего своего положения в клинике. Так ощущает себя жилец обшарпанной коммунальной квартиры на выставке зарубежного дизайна.

Кооператив имел двусмысленное название «Венера» и обслуживал, главным образом, валютных проституток, у которых всегда хватало специфических дамских проблем. Официально девочки платили рублями, что и могли подтвердить хоть под присягой, но на самом деле — не для компетентных органов будь сказано — выкладывали твердую конвертируемую валюту: финские и западногерманские марки, доллары, фунты, кто чем разжился. Некоторое время бизнес процветал, но потом кто-то простучал в те самые органы; явились деловые неулыбчивые ребята и повязали хмыря болотного, который так и не успел припрятать пачку новеньких стодолларовых купюр.

Кооператив, конечно, закрыли, а Тюрин побрел опять в клинику, откуда его так неохотно отпускали. Но слава, как известно, бежит впереди человека, и блудного сына отвергли, пошпыняв напоследок цитатами из Гиппократа.

«Твоя машина? — опросил он, переводя разговор на нейтральную тему. «Нет, чужая, — заржал Пахомов. — Гляжу, стоит. Дай, думаю, прокачусь» — «Ну и почем нынче «опели» в наших широтах?» — «Насчет наших не скажу, а в Кельне я выложил четыре тысячи марок, оттуда и пригнал. Машинка так себе — не шик. Задумал продать, малость поднапрячься и купить «вольво». Через две недели еду в Стокгольм — знакомиться с тамошним здравоохранением, надеюсь, проверну это дело». — «Кельн, Стокгольм… Где же ты работаешь?» — «Ну, милок, начальство надо знать в лицо! В главке тружусь, командую отделом». — «Каким ветром занесло тебя в главк?» — «Попутным, милок. Партия послала… Ты, надеюсь, вступил?» — «Да как-то не подумал». — «Ну и дурак. Думать — оно полезно». «Так из нее, наоборот, больше выходят». — «Выходят даже не дураки — клинические идиоты. Начитались дешевой прессы, вот и потянуло на красивые жесты. Аукнутся им еще эти дурацкие заявленьица, попомни мое слово… Ну да ладно, мне пора. Заходи как-нибудь. Месяца через два, я как раз вернусь. Хотя нет, придется сразу же лететь в Италию, сопровождать шефа на конференцию. В общем, созвонимся. Чао!»

Пашка Пахомов… Это же надо! Известный охломон, институт чудом закончил — вечно висел на волоске за неуспеваемость. На последнем курсе занялся общественной работой и, говорят, удачно женился — на дочери некоего туза. И вот тебе сюрприз — деятель здравоохранения, за кордон катается, как на дачу. Дает понять, что как бы и устал от этого. «Опель» — машинка так себе, хочется для разнообразия пересесть в «вольво»… Ну не гнида ли?.. Заходи как-нибудь. Если я уже приеду из Швеции, но еще не улечу во Францию, уделю тебе пару минут. Так и быть, презентую разовую зажигалку и — с жеребячьим смешком — упаковку презервативов из автомата в общественном стокгольмском туалете. Неплохо устроился товарищ, неплохо. Видимо, партии было наплевать, что товарищ весьма смутно уясняет разницу между желчным пузырем и мочевым. Да и надо ли генералу от медицины вникать в такие прозаические детали? На то есть «шестерки» кураторы. Ах, Пал Палыч, везунчик ты наш…

Тюрину для собственного же блага успокоиться бы, утешившись нехитрой бытовой мудростью: стихия жизни одних выбрасывает наверх — иногда с пеной, — других увлекает вниз, и не стоит ради этого заниматься самоедством, усугубляя ситуацию. Но он не мог с собой совладать. Едкий яд зависти травил ему душу. Тюрин прикуривал одну сигарету от другой, с ненавистью глядя па унылые стены своего крохотного кабинета.

Приоткрылась дверь, заглянула Батурина.

— Тут какой-то человек пришел, говорит, раненого привез. Никак не пойму, чего ему надо?

— Какой еще человек? Что за ерунда? — Тюрин с трудом возвращался в рутину своих врачебных обязанностей.

— Да вот он сам, — сказала Батурина и отступила на шаг, пропуская пожилого инвалида с уродливым массивным протезом на левой ноге. Антон Егорович прислонился к стеклянному шкафу, набитому разнокалиберными пузырьками, баночками, коробочками и прочим неинтересным аптечным скарбом.

— Фух-х!.. — шумно выдохнул он. — Пять минут втолковываю вашей сестричке, что я привез искалеченного человека. Ему срочно надо помочь — еле жив он, весь в крови. Ну никак не втолковать…

— Погодите, — сказал Тюрин, унимая раздражение. — Откуда вы его привезли? Кто его, так сказать…

— Откуда я знаю, кто над ним поизмывался? Вижу, человек истекает кровью, слова сказать не может. Что я, мимо проеду? Нелюдь я, по-вашему?

— Вы что-нибудь понимаете, Никита Петрович? — скорбно спросила Батурина. — Форменный дурдом…

Тюрин глянул на нее, мысленно произнеся: «заткнись, мымра!» Зеленин шевельнулся, пузырьки и баночки зазвенели.

— Пока мы тут болтаем, человек мучается! Между прочим, и помереть может.

— Где он? — спросил Тюрин, вставая из-за стола.

— В машине. Подъезжали — он вроде вырубился. Несколько раз — то мычит, пытается говорить, то роняет голову и затихает.

— Надо было «скорую» вызвать, если уж вы такой отзывчивый, — буркнула Батурина.

— А чем мой «запорожец» хуже «скорой»? — резонно ответил Антон Егорович. — Даже лучше — быстрее доставил.

10

«Волга» медленно приближалась к тому месту, где был выброшен Зосимов.

— Гляди в оба глаза, падла бацилльная, — сказал верзила. — Пропустишь, я тебе башку оторву.

— Я что, не гляжу? — слабо огрызнулся Серый. — Еще не доехали.

Верзила едва сдерживался, чтобы не врезать своему напарнику. Остановить машину и, не торопясь, со смаком начистить харю этому недоноску, подумал он. Жаль, времени в обрез. Вот уж бестолочь, прости Господи! Если в таком простом деле прошляпил, чего дальше ожидать? Сопляк недоделанный, того и гляди, вляпаешься с ним…

Они бежали сегодня утром: Михаил Худяков, отсиживающий «десятку» за убийство случайного собутыльника, и Сергей Чуркин — Серый, схлопотавший такой же срок за изнасилование несовершеннолетней. Серый отсидел бы от звонка до звонка — с коровьей покорностью, а Худякову сидеть было невмоготу, тем более никакая амнистия ему не светила. Он знал, что время от времени, зэки подаются в бега, и далеко но каждого возвращают на зону. Страна большая, бардак все крепчает, имеет смысл рискнуть, пока дерьмом не зарос, не одичал окончательно. Только бежать одному было как-то не с руки, он уже привык к услугам «шестерок». Да и не совсем уж муторно на душе, если будет с кем перекинуться словцом. Серый — само то, распоследняя «шестерка» из «шестерок», об него хоть ноги вытирай. Паскудник, правда, но зато без гонору, покорный.

Прибарахлились по случаю, добыли цивильные вещички. На зоне все можно добыть, хоть фрак дирижерский — были бы деньги. Договорились барахлишко притыривать под робой при каждом выходе на работу вне зоны. Ждали удобного случая, чтобы рвануть отсюда не дуриком, не на арапа, рискуя подверстать дополнительный срок, а уж наверняка.

Им повезло с третьего раза — как в сказке… На станции случилась популярная по нынешним временам авария: на крайнем пути сошли с рельсов и завалились цистерны с нефтью; нефтяной поток попер на поселок, грозя заодно испоганить и проточное озерцо, откуда поселковые брали воду. Ну, полтораста тонн нефти при наших неиссякаемых фонтанах — сущий пустяк, зато ликвидация последствий — дорогое удовольствие, прямые убытки железной дороги. Поэтому к месту аварии спешно перебросили стройбат со своей техникой и вовсе бесплатных зэков. Прибежали также самые сознательные из жителей поселка (очень существенный момент, как покажет время).

Черный вонючий поток остановили земляным валом, а потом вырыли глубокую траншею, куда стали сливать нефть, передавая ведра по цепочке. Худяков и Серый работали у дальнего конца траншеи, внимательно поглядывая на конвойного. И наступил момент, когда парень, балдея от безделья, переключился на поселковых девиц. Пока он обменивался с ними двусмысленными шуточками, поигрывая автоматом и красуясь, напарники шмыгнули за насыпь по ту сторону траншеи, моментально скинули робы и остались в цивильном. Тюремную одежку закопали в рыхлую землю, натянули на стриженые затылки легкие летние кепочки с пластмассовыми козырьками, — и вот перед вами поселковые хлопцы, рядовые борцы за экологическую чистоту родного края, от других не отличишь: наши руки измазаны нефтью, на рожах темные полосы, мы славно потрудились и удаляемся на заслуженный отдых.

Напарники пошли к поселку, свернули к станции. В это время тихим ходом в сторону зеленого выходного светофора катился длинный товарняк. Без особого труда они влезли на платформу, где стоял бронетранспортер, накрытый бренентом. Пробрались внутрь, устроились поудобнее и замерли, слушая монотонный стук колес. Прошла минута, другая, третья… Стук участился — поезд набирал скорость. Тогда они, нервно хихикая, стали колотить друг друга по плечам, наконец-то поверив в свою удачу.

Часа через три на каком-то разъезде поезд остановился. Худяков осторожно выглянул из-под брезента и увидел подозрительную группу — два лейтенанта с прапорщиком и человек в железнодорожной форме шли вдоль состава, останавливаясь у каждого вагона, у каждой платформы с техникой; смотрели в бумаги, громко разговаривали, размахивая руками, затем продолжали путь, приближаясь к обжитому бронетранспортеру. А ну как взбредет им в голову заглянуть под брезент — убедиться, что там-таки БТР, а не силосный комбайн? Черт их знает, военных.

Напарники потихоньку слезли с платформы и по тропинке, исчерченной велосипедными шинами, пошли в сторону неказистого здания, похожего на вокзал в деревенской глубинке. Слева, за пыльными, в струнку высаженными тополями тянулись огороды, а за ними домишки с самодельными телевизионными антеннами.

Неказистое здание и в самом деле оказалось вокзалом, с крошечным заплеванным зальчиком, украшенным страшными железнодорожными плакатами, с квадратным, намертво задраенным окошком билетной кассы. Судя по расписанию, уместившемуся в двух строчках, ближайший — он же единственный — почтово-багажный поезд пойдет в полвторого ночи, а до той поры можно играть в шахматы, косить траву, пить водку, одним словом, коротать время в меру душевных склонностей.

Напарники склонились к тому, чтобы добираться до города каким-нибудь другим способом. Им, беглым зэкам, торчать до ночи в этой занюханной Варваровке совершенно не светит. Ментовская братия давно уже шмонает — и на близких подступах к колонии, и на дальних. И по Варваровке зорким оком пройдутся, тут сомневаться не приходится. Перевести дыхание, размять косточки — и вперед. Велика Русь-матушка, найдется укромный уголок…

В привокзальном скверике повстречали они люмпен-интеллигента Толяна — так он представился. Слово за слово: неплохо бы, дядя, бутылочку раздавить с устатку. Дядя Толян, будучи в похмельной меланхолии, воспрял духом и объяснил, что в сельмаге, кроме одеколона «Гвоздика», ничего не раздавить, но ежели в карманах шуршат кое-какие бумажки, надо идти к бабке Луше, где угостят самогоночкой сахарной, натуральной, без всякой там вредной химии. Могут и домашнего сальца на закусь отрезать солидному человеку.

У самогонщицы Лукерьи, в неизвестно чем провонявшей, неухоженной хате, они хорошенько выпили и закусили пожелтевшим от старости салом. Забрел туда еще один любитель «сахарной, натуральной» — молодой, но уже крепко порченый алкоголем парень. Короче, местные моментально надрались и полегли замертво, включая гостеприимную Лушу. Напарники оказались покрепче, да и на нерве они были; подспудное ощущение опасности не позволило им расслабиться, как этим беспечным алкашам. Худяков со значением поглядел на Серого, молча накрыл стакан ладонью и кивнул на выход — сматываемся. Выходя, заглянули в чуланчик — поманила приоткрытая дверь. В чуланчике было что-то вроде подсобки комиссионного магазина, видимо, с бабкой Лукерьей рассчитывались и натурой, как раньше в трактирах. Худякову приглянулась легкая курточка из плащевки, Серому — дорожная сумка с эмблемой итальянского чемпионата мира по футболу.

Ехали на попутках в сторону города, выдавая себя за туристов-автостопщиков. Однажды «Татру», в кабине которой они уютно устроились, обогнал инспектор ГАИ на мотоцикле и остановил жестом. Трудно сказать, о чем разговаривал инспектор с шофером (тот вышел на обочину, разговор шел вполголоса), но напарники насторожились и решили судьбу зря не испытывать. У первой же развилки сошли, двинули по разбитой, разъезженной грунтовке — куда выведет.

Ближе к ночи наткнулись на «Волгу» Зосимова.

— Вроде здесь было, — сказал Серый. Он не стал уточнять, что именно было, как-то не по себе становилось при одном лишь воспоминании о той жуткой минуте.

— Сам вижу, что здесь, — буркнул Худяков, съезжая на узкую обочину.

Они перешли на другую сторону проселочеой дороги, внимательно оглядели склон насыпи. Пусто. Ни тебе изувеченного трупа, ни лужи крови, ничего. Словно вовсе и не выбрасывали человека из машины на приличной скорости. Бетонные столбики забрызганы дорожной грязью, но ни на одном нет кровавых пятен.

— Хреновина какая-то, — сказал Худяков. — Здесь ты выкидывал мужика, как раз в этом самом месте. Я еще запомнил вон ту шину, на краю насыпи. Куда он, к черту, подевался?

— Не знаю, — виновато сказал Серый. — Ты же видел, я его надежно вырубил, и выкидывал так, что мимо столбика не пролетишь… В самом деле, не знаю.

— А что ты знаешь? — проворчал Худяков, раздражаясь. — Надежно он вырубил… Значит, не очень надежно, если мужик выпал из машины, встал, отряхнулся и пошел домой.

— Как это — пошел домой?

— А где же он? На тот свет птичкой улетел? Весь из себя белый и пушистый.

— Может, его забрали. Проезжал кто-то и забрал.

Они шли по краю насыпи, разглядывая склон. Никаких следов.

— Похоже, забрали, — неохотно согласился Худяков. — Чудес не бывает. Если нет водилы — забрали. Сам он уйти не мог, дураку понятно… Повезли в ближайшую больницу. А там, конечно, дадут знать в милицию. Менты пройдутся по карманам водилы, найдут права и техталон. У них же ума побольше, чем у тебя, придурка!.. А если мужик не в полном отрубе? Если он расскажет о нас, грешных? Расскажет и загнется по закону подлости. Что тогда?

— Вряд ли расскажет…

— Ну да, будет держать язык за зубами, чтоб тебя, кретина, под пожизненную статью не подвести.

— А тебя?

— Я его из машины не выкидывал.

— Приказал же…

— Ладно, закрой пасть, — отрубил Худяков. — Приказали ему… Так и перед следователем колоться будешь?

Серый неожиданно присел на корточки, вгляделся во что-то, поднял голову.

— Есть! — сказал он. — Кровь.

Темные шарики свернувшейся крови, облепленные пылью, редкой цепочкой тянулись вдоль обочины. В двух местах кровавый пунктир изгибался вправо, на асфальт, и там капли расплывались продолговатьми кляксами.

Ясно, человек шел, роняя капли крови. Шел! Уж в каком он был состоянии, сказать трудно, однако шел. Живой…

Около скошенного, выщербленного чьим-то лихим бампером бетонного столбика кровавая цепочка обрывалась. Капли, капли — затоптанные, размазанные. Следы шин. Здесь мужика посадили в машину. Не надо быть следопытом, чтобы расшифровать эту нехитрую задачку.

— Усек? — грозно спросил Худяков.

— Усек, — вздохнул Серый.

— Будь у тебя на одну извилину больше, сидели бы мы сейчас в городе на вокзале, с билетами на какой-нибудь дальний поезд. А теперь? Теперь-то что делать, а?..

— Вывернемся. У нас мотор…

— И в нем горючки на полсотни километров. Поезжай куда хочешь, хоть к бениной маме.

— Хода нет — ходи с бубей, — попробовал пошутить Серый. — Давай рискнем пробиться в город!

— Вот там нас и встретят, — усмехнулся Худяков. — С духовым оркестром группы захвата…

В это время послышался нарастающий шум автомобильного мотора. Из-за поворота вынырнул милицейский «уазик».

11

Отъезжая от поликлиники, Зеленин испытывал двойственное чувство. Хорошо, конечно, что помог человеку, попавшему в беду. Доблести тут никакой, но есть ощущение доброго дела. И сдал мужика без особых проволочек, хотя сестричка-дуреха заикнулась было насчет «скорой», мол, им сдавай, если ты такой участливый, а наше дело сторона. Оно понятно, кого нынче обрадуешь нежданной работенкой? Вместо ночного чайку под приятную беседу хлопочи над каким-то окровавленным беднягой… Ну, сдал и сдал. Пусть похлопочут. Но все-таки есть два сомнительных момента. Во-первых, коньяк. Решил немного взбодрить человека, дал отхлебнуть из подаренной однополчанами стеклянной фляжки. Вроде и невелик грех — что ему будет от глотка коньяка? Одна польза, для поддержания тонуса. Но запах-то остался. Могут подумать, что напился: человек и попал в историю. А он забыл предупредить сбила с толку та недовольная сестричка. И второе. Спросили у него, где подобрал человека? Открыл уж было рот ответить: на таком-то километре такого-то шоссе. И вдруг подумал, а ну как скажут — ты что же, дядя, областных нам подкидываешь, мы их лечить не обязаны. Чем черт не шутит? Вот и сбрехал, дескать, в городе подобрал, на Южном шоссе. Ежели здраво рассуждать, какая разница, откуда привезли человека? Поставить на ноги — это главное… Так-то оно так, но не ввести бы ненароком милицию в заблуждение. Могут ведь заинтересоваться, в каких таких злачных местах изуродовали гражданина… как его… Максимова?... или Анисимова?... нет, Максимова.

Ничего, надо будет — разберутся, подумал Антон Егорович. И окончательно успокоился.

* * *

Зосимов открыл глаза. Белизна потолка рождала ощущение пустоты и отчаянной безысходности; спасаясь от белизны, взгляд метнулся в угол и остановился на причудливом буром пятне. В нем было что-то живое, притягивающее. К бурому пятну, похожему на силуэт крокодила, короткими перебежками, замирая и меняя направление, подкрадывалась муха. Самая натуральная живая муха — не плод кошмарной фантазии. Зосимов с возрастающим интересом следил за ней, страстно желая маленькому существу перехитрить здоровенного бурого крокодила.

Постепенно крокодил превратился в неряшливый след протечки, в нос ударил въедливый аптечно-больничный запах. Зосимову казалось, что он окончательно пришел в себя. Он лежит на твердом топчане, голову стягивает тугая повязка, тупая боль затаилась в глубине. Он попал в больницу, и теперь все будет хорошо. Зосимову захотелось говорить; увидеть перед собой внимательные, участливые глаза врача и рассказывать… Что рассказывать?

Память выталкивала обрывки воспоминаний, словно прокручивала фильм, склеенный из случайных кусков пленки. Вибрирующее зудение насоса рождает тонкую струйку воды из резинового шланга… ощущение холодного стекла на губах, нестерпимое жжение в разбитом рту, запах коньяка, обволакивающее тепло внутри… перед глазами настырно маячит ствол березы, измазанный кровью… какой-то человек подносит нож к его лицу, и он покорно вынимает из кармана автомобильную свечу… с пальцев опущенной руки падают на землю капли крови, обволакиваясь пылью… гулко кричит невидимая птица… дорога, дорога, успокаивающее движение в никуда.

Белый потолок дрогнул и стал опускаться. Все ниже, ниже… Зосимов погрузился в белизну.