Охота на одиночку

Человек остановился и, словно заводная кукла, развернулся к машине, переступая негнущимися ногами.

Сержант присвистнул — да-а, видик… Вместо лица бессмысленная маска, размалеванная темными пятнами синяков и потеками крови; кровь на груди, на руках…

— Где ж ты так повеселился, парень? — спросил Грищенко, преисполнившись сочувствия.

Человек пошевелил разбитыми губами, пытаясь что-то выговорить, но обрывки слов не сложились во фразу.

— Ему зубы повышибали, — догадался Вася. — Тут не разговоришься.

— Где пьют, там и бьют, — констатировал сержант.

— Может, Петька, над ним поизмывался? — предположил водитель. — По времени вроде сходится.

— Кто тебя избил? — громко спросил Гриценко, выговаривая каждое слово.

— … сли… хоода… осом… от…

— Да, дело туго, — сказал сержант. Малость поразмыслив, он крикнул: — Эй, фокусник! Глянь-ка на мужика. Видно тебе, нет?

— Ну-у…

— Баранку гну… Твоя работа?

— Еще чего придумал! Этого хмыря первый раз вижу. Не мелькал он в Тарутихе, не нашенский он.

— Гляди у меня! Нашенский, не нашенский… Как фамилия, можешь сказать? — обратился он к избитому.

— … мии… оси… они… вое…

— Н-да-а… — сказал сержант. — Интервью с тобой не получается. Что делать будем?

— Давай его сюда, — предложил Петька из-за сетки. — Я за ним пригляжу.

— Ты за собой пригляди, — заметил Вася. — А то как бы темечко не повредить, — ручонки связаны как-никак!

— Суньте вашу веревочку знаете куда? — злорадно хохотнул Петька, просовывая сквозь сетку кончик капронового канатика. — Вы, козлы ментовские, даже связать не смогли по-человечески, о чем с вами толковать-то?

— За-ра-за!.. — сказал Грищенко и смачно сплюнул.

А в самом деле, как выходить из положения? Надо бы этого мужика измордованного доставить в отделение. Если сможет, снимет показания, нет — отправит в больницу, что самое разумное в этой ситуации. Легко сказать — доставить… В «бункере», что ли? Там Петька, фокусник хренов. Ухитрился канатик развязать; кто знает, какие еще фокусы родятся в его дурацкой башке. Самому в «бункер», а мужика на переднее сиденье? Не хотелось бы, честно говоря. Да и в кровище он весь, вон капли падают на асфальт с опущенной руки. Куда его такого в кабину?..

— Ты что, в город идешь? — спросил он. И повторил погромче — В город?

Мужчина кивнул.

— Ты иди потихоньку. Но лучше сядь и посиди на травке, у обочины, а то с твоей походкой запросто попадешь под машину — для полного счастья… Мы смотаемся в отделение, выгрузим нашего клиента и вернемся. Понял? Вернемся и заберем тебя.

Окровавленный мужчина молча смотрел на него. Видимо, слова сержанта не пробились в его сознание.

— Не понял, да? — Грищенко подошел вплотную и сказал, раздельно выговаривая слова: — Мы вернемся и заберем тебя. Ты только не уходи с дороги, ладно?

Мужчина попытался что-то выговорить, его лицо-маска на мгновение обрело осмысленное выражение. Но сержант остановил его рукой:

— Потом все расскажешь, потом. Ты погоди, парень, потерпи, мы быстро!

Зосимов непонимающим взглядом проводил уходящую милицейскую машину. А когда затих рокочущий гул мотора, неловко опустился на пыльную обочину. Дурнота подступила к горлу. В голове зашумело… Оглушительный шорох — словно лопались пузырьки вспенившейся крови.

Зосимов потерял сознание.

6

Антон Егорович Зеленин, инвалид войны, на потрепанном своем «запорожце» с ручным управлением трясся по проселочной дороге. Он свернул с шоссе на 34-м километре, чтобы срезать петлю и таким образом сэкономить немного бензина. Антон Егорович всегда пользовался этим нехитрым трюком; съездишь в садоводство и обратно, глядишь, пару литров сэкономил. Известно, какая пенсия у инвалида.

За деревней дорога стала забирать влево, приподнятая насыпью над болотистой низиной. Тут и асфальт был получше, и трясло не совсем уж нещадно. Еще пару километров по этому проселочному безобразию, а дальше — ухоженная бетонка, до самого города катись с комфортом.

На обочине сидел человек. Сидел и покачивался. То ли встать хотел, да сил не хватало, то ли… Кто знает, какая такая причина вынуждает человека сидеть ночью в пыли у дороги, покачиваясь при этом. Видимо, есть у него на то веские причины.

Эге, да он весь в крови!.. Зеленин остановил машину, немного замешкался на выходе со своим неуклюжим, громоздким протезом.

— Чего сидишь-то? — спросил он, ворчливостью маскируя сочувствие. — Вон, извозился с ног до головы… Помощь требуется?

Зосимов отсутствующе посмотрел на инвалида.

— Пьяный, нет?

Зосимов подумал и отрицательно качнул головой.

— Кто ж тебя так, бедолагу?

В ответ — невнятное мычание, скомканные слова. В нем мерцало сознание, но вязкий, неповоротливый мозг не в состоянии был родить мысль. Мучительно ощущая свое бессилие, Зосимов заплакал. Стена, толстая прозрачная стена; не разбить ее, не продолбить дыру, не пробиться в мир понимания и ясности.

— Плохи твои дела, парень, — сокрушенно сказал Антон Егорович. — Ума не приложу, что с тобой делать.

Зосимов беззвучно плакал. Извилистые бороздки слез, проторенные сквозь пыль и кровь, делали лицо его еще страшнее. Человек неискушенный, убаюканный привычной суетностью городской жизни, содрогнулся бы от ужаса и растерянности, но Зеленину довелось повидать и не такое. Отвык он содрогаться при виде слез и крови. Не до ахов и охов, действовать надо.

— Нечего тут рассиживаться! — решительно сказал он. — Давай, поехали. Отвезу тебя в больницу, есть у меня одна на примете.

Зосимов понял, — закивал и попытался встать. Но застонал и лег на бок. Зеленин подхватил его и стал приподнимать.

Стон. Мучительный стон человека, у которого переломаны кости. И тогда Антон Егорович окончательно понял: человека надо спасать, спасать немедленно, иначе не жить ему на белом свете. Конечно, больно. Ну что же, хочешь жить — терпи. Можешь стонать, кричать от боли, ругаться матерно — твоя воля. Только держись, парень, в этом твоя единственная надежда.

Боль разбудила и обострила сознание. Усаженный на переднее сиденье Зосимов попытался рассказать о своей беде.

— … еал оод… их ое ыа… они аафе ии… шое ии миа…

— Двое тебя били? — догадался инвалид. — Понятное дело… Тебе еще повезло. Бывает, и целая свора накидывается, дубасят до потери пульса. Звереют люди, разум теряют. Что для них человеческая жизнь? Мелкая помеха. Ну так затопчи ее на пути к светлому будущему, просто так, походя… Как тебя звать?

— … осимо… — сказал Зосимов.

Антон Егорович кивнул: Максимов так Максимов.

— А я Зеленин, — представился он, выруливая на асфальт. — Если хочешь знать подробности — инвалид Великой Отечественной. По нынешнему, словно по-собачьи — ВОВ. Дошел до Германии, заработал два ордена Славы. Поспорил с ребятами, что закончу войну полным кавалером, но проиграл. На Зееловских высотах нарвался на мину, она меня и нафаршировала осколками, хоть на металлолом сдавай. После трех операций списали вчистую, а тут и война закончилась. Нынче держава в беде не оставляет: раз в три года протезы дарит по полтонны весом каждый, да вот «запорожца» получил в честь победного юбилея. Так что жить можно, Максимов.

Зосимов пробормотал что-то неразборчивое. Антон Егорович вслушиваться не стал, только кивнул для вежливости. Он мысленно переживал роковую ситуацию на Зееловских высотах, которая помешала ему в составе разведроты выйти к окрестностям Берлина и, может быть, проявить молодецкую лихость при штурме столицы, которую наверняка бы оценили первой, золотой степенью Славы.

— Мясорубка была — не дай Бог! Сам понимаешь, на высоты немцы сделали последнюю ставку. А нам команда: захватить переднюю линию траншей. Ну, как водится, артиллерия обработала их линию защиты на нашем фланге, рванули вперед штрафники, а мы за ними. Короче, захватили мы переднюю линию. Немцев там уже не осталось: кого артиллерия положила, кто во вторую отошел. Из штрафников уцелели только самые везучие, остальные полегли на минном поле перед траншеями, земля им пухом… Тут новая команда: развивать успех, взять вторую линию! Ну мы и поднялись… Гляди, Максимов, мы уже на шоссе. Через полчаса доставлю тебя в травмопункт, и попадешь ты в наш медицинский сервис. Отлежишься, подлечиться… Ничего. На высотах тех трижды проклятых было потруднее. Помню, дружок мой фронтовой, Саня Папчинский, бежал справа и вдруг вскинулся, будто наткнулся на что-то, и упал плашмя. Я — к нему. Перевернул на спину. А у него на гимнастерке, чуть пониже груди, расплывается кровавое пятно — нарвался на крупнокалиберный. Где тут сестра, где санитар? Оттащить бы его в ближайшую воронку, чтоб от мины да от пули сберечь — хватит уж, получил мужик свою свинцовую пайку сполна. Но нельзя остановиться, приказ: вперед! До сих пор не знаю, как судьба обошлась с моим дружком. Помер ли на месте, попал ли в лазарете к толковому хирургу… Не знаю. Куда только запросы ни посылал — все без толку.

— … вое фане… — заговорил Зосимов, отчаянно пытаясь привлечь внимание инвалида, но из разбитого рта вылетали усеченные, искореженные обрывки слов: — Они аняи… вое… они осии… они антиты…

Зосимов чувствовал, что гаснет сознание, заволакивается серым шуршащим туманом. И ничего тут не поделаешь. Не может он выразить мысль, а его не могут понять.

— Должен тебе сказать, — продолжал Зеленин, — медицина у нас, мягко говоря, хреновая. Не знаю, чего им не хватает, нашим айболитам. То ли платят им слишком мало — а платят и в самом деле гроши по сравнению с развитыми странами, — то ли обучены плохо, просто ни к черту. В свое время каждый давал клятву Гиппократа, а как дело дошло до живых пока еще людей, куда и подевались их красивые обязательства. Заранее настроение портится, когда приспеет идти в поликлинику. Ты для них не человек, нуждающийся в помощи, а настырный тип, полуидиот-полусимулянт. В принципе, они должны тебя уж если не любить, то хотя бы жалеть, а глянешь в глаза — там скука и тихая ненависть. Черт с ней, с клятвой, но почему эти ребята в белых халатах не хотят быть классными профессионалами? Ну, работаешь ты терапевтом или, скажем, урологом. Это же твоя профессия, и выбирал ты ее добровольно, не под дулом пистолета… В чем дело? Почему ты не хочешь стать мастером и самого себя уважать за мастерство? Вот я — столяр, познал дерево до самой сути. Я умею то, чего многие не умеют. И мне приятно, когда обо мне говорят: Зеленин — мастер, уж если он не сделает, значит, этого сделать просто невозможно. А как же? Тут все спорят: в чем, так сказать, смысл жизни? Меня бы спросили… Я бы ответил: да не спорьте вы попусту, делайте свое дело так, чтобы люди в восхищении развели руками — мастер! Ты, мастер, сделал красивую вещь, тебе приятно и на душе покой. А, когда халтуришь по-черному? Когда нету способностей или неохота тратиться, мол, и так сойдет? Какой уж тут душевный покой — суета одна. Вот я и удивляюсь, почему у нас мало мастеров? В медицине особенно. Появится кто-то способный и добросовестный — шум на всю страну. Хоть ты Героя вешай ему на грудь за то, что человек по-настоящему освоил свою профессию. Смешно это. Смешно и грустно…

Ровная бетонка шоссе убаюкивала. Знай, держи восемьдесят на спидометре, отмечай про себя убывающие цифры на километровых столбиках. Нет проблем с обгонами на встречной полосе, да и самому никого не надо обгонять — пусто впереди. Только бы не задремать ненароком под ровный гул мотора, не поддаться монотонности движения.

Через три километра справа промелькнет бетонная стела с названием города, за ней модерновый скворечник поста ГАИ. А пока можно поговорить с человеком по фамилии Максимов.

Слышит он или нет? Глаза открыты, взгляд неподвижный. Молчит. Ну и хорошо, пусть помолчит.

— В шестидесятых довелось мне побывать за кордонам. Очень хотелось на мир поглядеть. Устроился на научное судно, по столярной своей части. Конечно, не только по столярной: я и на токарном станке мог работать, и слесарить, и в ремонте всяких хитрых механизмов знал толк. Биография позволяла, на здоровье тоже не жаловался. Это потом отняли мне ногу, когда сдвинулся фронтовой осколочек и понаделал поганых дел… Так вот, возвращались мы в родные места после пяти месяцев плавания. Прошли Бискай, гремящие сороковые. И тут дикая боль возникла у меня в коренном зубе. Я-то мужик выдержанный, не слабак, но стерпеть такое не было никакой возможности. Поверишь: сознание терял! Капитан по каким-то делам зашел в порт Фалмут — это на юге Англии. Ну, меня, как представителя рабочего класса, решили подлечить у тамошнего стоматолога, потратить немного валюты. Кому ни рассказывал этот случай, вежливо кивали, но видел — не верили. Представляешь, заводят меня в дом этого дантиста — двухэтажным такой домик, по ихнему вилла, — сажают в мягкое кресло; выходит хозяин, пожилой дядъка с добрыми глазами, говорит: прошу в кабинет. Меня привел первый помощник капитана, большой спец по английскому языку, он и объяснялся… Да… Зашел я в кабинет, содрогаясь в душе, а там нет никаких жутких вещей, вроде стеклянного шкафчика, набитого никелированными инструментами, плевательницы с окровавленными ватными тампонами, а главное, не видать этого страшилища — бормашины. Вместо нее какой-то хитрый агрегат, я такого раньше не видел. Тихая музыка, приятная обстановка. У меня даже зуб перестал болеть, честное слово. Хозяин стал рассказывать что-то веселое, может, английский анекдот, — первый помощник не переводил, знай себе посмеивался. Как бы между делом врач поднес к моему лицу какую-то резиновую штуковину с раструбом. Я вдохнул пару раз и отрубился. А когда пришел в себя, увидел веселого хозяина; он похлопал меня по плечу и показал — вставай. Боли не было, а зуб остался на месте, только прощупывалась языком необычная шершавость. Позже узнал — пломба. До сих пор она у меня, надежда моя и опора в жевательном деле. Не знаю, сколько валюты пришлось выложить за нее, но работа была классная. Вот скажи мне, какой нормальный русский человек по доброй воле пойдет к зубному врачу? Да никогда! Пока не припечет по-настоящему, когда впору на стенку лезть… А к тому англичанину я бы пошел не задумываясь. Потому что мастер. Понял? До сих пор помню эту тихую музыку и веселое лицо врача. Почему у нас в поликлиниках так не могут? Или не хотят?..

Справа потянулся высокий бетонный забор, за которым просматривалось современное скучное здание из стекла и бетона. Зеленин свернул в тупичок. Он подкатил к подъезду, над которым бледно светилась надпись «Травматологическое отделение».

7

Слева промелькнул километровый столбик.

— До города — шестнадцать, — сказал хлипкий.

— Вижу, — сказал верзила. — Что там в бумажнике? Все документы на месте?

— Сейчас гляну… Червонец с мелочью, какая-то визитная карточка покупателя с фотографией. Не пойму, на кой она хрен?.. Ну, бумажки разные, записная книжка…

— А где права? — забеспокоился верзила.

Хлипкий потряс вывернутым бумажником над коленями.

— Нету, — сказал он.

Верзила сбросил скорость и остановился на обочине.

— То есть как это нету?

— Да нету, говорят тебе!..

— Как же ты его шмонал, сучий потрох? Нам права, права его нужны, а не говёный червонец с мелочью! А ну как остановят сейчас гаишники, что мы им покажем? Твою задницу с наколкой?

— Сам удивляюсь, — виновато произнес хлипкий, — но нету.

— Нету, нету… Кретина кусок!.. Был ты на зоне придурком, таким и остался.

— Да я что — бумажник вынул, думал, там все документы…

— Надеялся, подмогой мне будешь, а ты в мыслители подался. Он, видите ли, думал… А ну глянь в «бардачок»!

Хлипкий, чувствуя свою оплошность, прямо-таки кинулся выполнять приказание шефа — перегнулся через переднее сиденье и откинул крышку «бардачка», где водители обычно хранят всякую мелочь, вроде магнитофонных кассет, перчаток или пачки-другой сигарет.

— Полпачки «Космоса», — убитым голосом доложил хлипкий. — Может, у него их и не было вовсе, прав-то…

— У него они были… вовсе. Только надо было шмонать по-человечески. Мужик служебную «Волгу» водит, осознай ты это своей единственной кривой извилиной!

— Когда ж мне было его шмонать с ног до головы? Вытащил, что попалось — и за борт… Придется рискнуть. Рисковать нам не привыкать — все время рискуем. Глядишь, и пронесет.

— Ладно, делать нечего, — сказал верзила, остывая. — Рискнуть, конечно, можно. Время позднее, то да се… Но сгореть по дурочке тоже не хотелось бы. Менты уже получили ориентировку, они в курсе, что сбежали два зэка из зоны. Наверняка нас ищут. Может, их ржавая машинка еще не раскрутилась и есть шанс проскользнуть. Тем более что беглые зэки в белых «Волгах» не раскатывают, такое самому премудрому менту в башку не придет… Но представь себе, останавливают нас на посту ГАИ, у въезда в город. Просто так, со скуки, от не хрен делать… Мы правил не нарушали, за нами дорожных грехов нет — покажи права и поезжай дальше. В крайнем случае сунул полтинник — и нет проблем. Но теперь такой фокус не пройдет. Надо будет жать на газ и смываться. А куда смоешься? Гаишники спят-спят, но если проснутся — полный завал. Это тебе не в кино. Нельзя нам рисковать совсем уж по-дурацки, переть напролом. Если так, то лучше обогнуть посты на своих двоих.

— Сам сказал: время — деньги, — заметил хлипкий.

— Я сказал: время дороже денег. Не выход это — пешочком. А выход у нас один…

— Ну?..

— Вернуться на то самое место, разыскать водилу и вынуть у него права. Да и труп замаскировать получше, чтобы до утра не засекли. Травкой забросать, мало ли…

Серый занервничал, очень уж не хотелось ему возвращаться. Водитель на обочине, лежит на виду, в луже крови. Любой проезжающий мог его обнаружить. Завернул в деревню, позвонил куда следует…

— Вернемся, — сказал он тонким напряженным голосом, — а там и «скорая», и милиция… Вляпаемся ни за хрен собачий!

— Заткнись! Надо было дело делать как следует. Завибрировал… Увидим заварушку на дороге — проедем мимо. Заодно узнаем, что в город нам никак нельзя на этой тачке. Поедем в обход.

— Я сам видел, как он летел на столбик. Его там размазало на скорости. Ты что думаешь, кроме нас там никто не проезжал?

— Проезжают многие, но не каждый остановится, — отрезал верзила. — Нынче не любят вникать в такие подробности. Кому нужны лишние хлопоты? Не видел — и все. Держи хвост пистолетом и не возникай без надобности.

Верзила решительно развернулся и погнал машину к двадцатому километру, где был поворот на проселочную дорогу.

Что за игра с дохлой картой? Играть, так с козырями. А главный козырь лежал в шести километрах отсюда, на пыльной обочине.

8

Вспоминая о недавних причудах деревенского бандита Петьки Темникова, сержант Грищенко не мог удержаться от своего любимого ругательства.

— За-ра-за!.. — с бессильной яростью пробормотал он, припомнив подлое заявление Петьки дежурному отделения. Хватило же совести у мерзавца заявить, что никакого ружья он в руках не держал, что двустволку нашли в баньке, где она тихонько лежала в ожидании законного начала осенней охоты; что при задержании наряд вел себя ужасно грубо, унижая его человеческое достоинство побоями и словесными оскорблениями. Это он-то, культурный человек, оскорблял! Это Вася, добрейшая душа, избивал задержанного! Ох, поганец… Да чтобы почувствовать унижение, надо иметь хотя бы чуть-чуть достоинства. А откуда оно у агрессивного алкаша Петьки? Ну выдали ему парочку слов не для печати, ну дали пинка под зад, помогая залезть в «бункер»… Другой поклонился бы в ноги, сказал спасибо, что вразумили, дурака, а этот — в бутылку. А уж Митя Ермаков, дежурный, тоже хорош: вот вам лист бумаги, гражданин Темников, садитесь и пишите, разберемся… У нас ведь нынче курс на правовое государство, не просто так задерживаем… А надо бы взять его за шиворот да в «обезьянник». Проспись, зараза, а утром рассказывай следователю свои дурацкие сказки.

Ну, времена!.. Уже в открытую лезут на тебя с двумя стволами, а ты должен провести воспитательную беседу, потом выстрелить в воздух для предупреждения, и уж когда схлопочешь пулю, стреляй, да постарайся попасть в ноги, чтобы не дай Бог не очень навредить бандиту.

— Как ты думаешь, Семеныч, далеко он мог уйти за сорок минут? Шел вроде в сторону города…

— Ты видел, как он шел? Нога за ногу. Да и вряд ли сил у него хватило идти — присел на обочину, нас ожидаючи.