Помоги проекту - поделись книгой:
Я думаю, что Вы сами, Н. Н., чувствуете: стихи и проза Ваши «несовершенны», а проще говоря — плоховаты. Свое лицо, свою душу Вы еще не умеете выразить своими словами и пишете почти так, как у нас пишут сейчас сотни селькоров. Но я вставил словечко —
Решать за Вас вопрос: литература или общественная работа? — я, конечно, не стану, вопрос этот можете решить только Вы сами. Скажу однако, что, на мой взгляд, литература — тоже общественная деятельность и — очень трудная. Вот я пишу 35 лет, а доволен собою не был, наверное, и 15-ти раз.
Все-таки я бы посоветовал Вам: учитесь писать, учитесь наблюдать, читайте, учитесь всегда и всему.
Вы напрасно — шутливо или уничтожительно? — называете себя «селькоришкой», — селькоры и рабкоры чрезвычайно важное явление в нашей жизни, и тот, кто вызвал его, — великий умница. Вы, селькоры, — будущая деревенская интеллигенция, та сила «от земли», которая должна будет до корней реформировать весь быт, весь хозяйственный обиход деревни и духовно, психически связать ее с городом во единую и действительно революционную силищу. Очень хорошо знаю, что вам трудно, что вас не понимают, знаю, как много ваших товарищей по работе изувечено, убито. Это мало значит: всех — не перебьют. Старая, враждебная новшествам сила слабеет, вымирает, а ваша армия все растет.
Всем вам надобно одно: хорошо понять, какая великая работа ждет вас, какое огромное дело можете вы, Коммунисты деревни, сделать. И всем вам надобно учиться упорно, всегда, всему. Вот что. Затем я скажу лично Вам: если Вы любите литературный труд, любите писать — не бросайте это! Труд литератора — горький труд, но он необходим. И он особенно важен теперь, когда за него взялись сотни таких людей, как Вы.
Желаю всего доброго.
Возвращаю стихи.
13. IV. 27.
Сорренто.
И. А. БЕЛОУСОВУ
15 апреля 1927, Сорренто.
Дорогой Иван Алексеевич —
спасибо за память, книги получил. Само собою разумеется, что и я отлично помню Вас, у меня до хороших людей память цепкая.
Книжку Вашу о литераторах прочитал, много разбудила она воспоминаний и грустных и веселых.
Интересную, богатейшую жизнь прожили мы, дорогой И. А., — не правда ли? Не знаю, как Вас, в Москве, а меня, здесь, многое в современной жизни России и удивляет и восхищает. Очень внимательно читаю молодых литераторов, хорошие задатки у многих.
Как живете? Напишите о себе побольше, — буду благодарен.
Всего доброго.
15. IV. 27.
Sorrento.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
17 апреля 1927, Сорренто.
Дорогой Сергей Николаевич —
автор «Новой бурсы» Леонид Добронравов, человек бесталанный и неумный, умер осенью в Париже. Мне кажется, что один из «шкидцев», Леонид Пантелеев, — парень талантливый. Ему сейчас 20 лет, он очень скромен, серьезен, довольно хорошо знает русскую литературу, упорно учится. «Пинкертоновщина» ему чужда. Мне думается, что среди молодежи есть немало таких, которые не поддаются «американизации», напр., Малашкин, Василий Андреев, Четвериков, — можно насчитать десяток и больше.
Разве из того, что я сказал о Вашем Лермонтове, можно понять, что я его считаю «серым»? Читая пьесу, я этого не чувствовал, он достаточно ярок на фоне очень резко очерченных Вами фигур, его окружающих. Но мне кажется, что человек, который написал «Мцыри» и «Ночевала тучка золотая», был острее, непримиримей. Впрочем, я мало читал о Лермонтове, сужу о нем по стихам, по «Герою». А к правде у меня отношение того визиря, который «рассказал о рае,
Второй том В[ашей] книги издаст, вероятно, лицо, которому переходит все дело издателя первого тома. В конце месяца будем знать об этом точно.
Сегодня — первый день пасхи и — какой день, дорогой С. H.I Цветет ромашка, — здесь она — кустарник, — герань, розы, японский клен, мимоза, зацвел дрок, цветет глициния, незабудки и еще какие-то неведомые мне деревья, кустарники. Перец тоже зацвел. Вчера был хороший дождь, и это очень разбудило все, после нескольких сухих, жарких дней. По саду ходит моя отчаянная внука Марфа Проказница и кокетничает с сыном Ивана Вольного— есть такой литератор — мальчиком 12-и лет. Он родился на Капри, живет в Неаполе, по-русски почти не говорит, учится в школе, признан «королем латыни», переводится из класса в класс без экзаменов «в пример другим». А отец его орловский, Малоархангельского уезда, мужик. Вообще здесь, в Европах, русские дети в чести и вызывают общее изумление педагогов своей талантливостью. Взрослые изумляют своей безалаберностью иностранцев и совершенно болезненной злостью меня. Злостью и тем еще, что невероятно быстро забывают русскую грамоту, язык и вообще теряют память. Такие «опечатки», как «Гулливер» Дефо — весьма обычная вещь. А в передовицах «Руля» вы встречаете слова «дерьмо», «сволочи», «мерзавцы» и т. д. В передовых! Скучно это и стыдно за людей. Сейчас в Праге скандал: эсеры окончательно захватили в свои руки «Земгор», вероятно — чехи ответят на это новым сокращением субсидий, и количество голодных среди эмиграции — возрастет.
Всего доброго.
17. IV. 27.
А. А. БЕЛОЗЕРОВУ
24 апреля 1927, Сорренто.
Уважаемый Александр Андреевич —
Вам следует сверить факты Вашей статьи с моими книгами «В людях» и «Мои университеты», а также прочитать рассказ «Хозяин». Из этих книг Вы увидите, что: После года учения в школе я был отдан дедом в магазин обуви Порхунова, женатого на сестре жены чертежника В. С. Сергеева, который — кстати — вовсе не «нуждался», как Вы пишете, а был подрядчиком строительных работ на ярмарке и домовладельцем Н.-Новгорода. Я ему приходился внучатным племянником, ибо он был сыном сестры моей бабушки.
В Казань я уехал 15-ти лет, см. «Мои университеты». Год с лишком работал в булочной и крендельной Вас. Семенова, см. «Хозяин». Затем — булочная Деренкова. Жандармы не «предполагали», что Деренков «фиктивный» хозяин, как об этом гласит дело каз[анского] жан[дармского] управления. Булочная была организована с нелегальными целями. В Красновидово я попал по приглашению М. А. Ромася — народовольца, якутского ссыльного, впоследствии «народоправца», арестованного в 92 г. в Смоленске с тайной типографией. (Арестованы с ним: Марк Натансон, А. М. Лежава, мой знакомый по Тифлису, Мациевич и т. д.) О Ромасе см. Короленко «Записки современника» и «Мои университеты». Сергей Григ. Сомов — бывший ялуторовский ссыльный, организатор революционного — эклектического кружка в Казани, друг Каронина-Петропавловского, П. Ф. Кудрявцев был членом народнического кружка Попова. В Казани того времени существовал чисто марксистский кружок Федосеева. Зиновий Свердлов
Затем Вами не отмечено
Всего доброго.
24. IV. 27.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
15 мая 1927, Сорренто.
Прилагаю еще две рецензии, Сергей Николаевич, слышал, что их — много, и не могу понять, почему бюро посылает через час по две капли. Книга, очевидно, хорошо идет; мне говорили, что это констатируется одной рецензией, которая заключена словами: «Нам приятно отметить, что в Америке начинают читать настоящую литературу». О втором томе еще не имею сведений, ибо Гест неожиданно проехал в Москву и — будет здесь лишь в конце м[еся]ца, в начале июня.
Простите, что пишу кратко, — не работает голова, и руки трясутся, — ночью был адский припадок астмы. А кроме того — тороплюсь: хочу съездить в Помпею, — там, в амфитеатре, будут играть Аристофана, кажется. Устал я, как мужицкая лошадь. И — жарко. Вот уже двадцать третий день нет дождя.
Крепко жму руку.
15. V. 27.
Любопытную вещь рассказала американка-журналистка: ее соотечественники, в страсти своей к анкетам, недавно опубликовали в одном из дамских журналов статью по поводу ответов женщин на анкету, которая ставила ряд вопросов об интимных подробностях половой жизни женщин. Вопросы, вследствие их неудобосказуемости, не были опубликованы. Но, надо думать, что
В. В. Розанов был бы сладостно обрадован ими. Из ответов же явствует, что американки — в большинстве подавляющем — относятся к половой жизни отрицательно и даже — враждебно, рассматривая необходимость ее как грех — как «блуд», по взглядам нашей церкви — как диавольское дело. Насколько здесь пуританского лицемерия и как много подлинной, искренней усталости европейских и американских женщин — трудно судить, а все-таки мне кажется, что это один из признаков возникающего среди женщин гинекократического настроения, ибо — обанкротился мужчина и уже не в силах устроить подруге своей спокойную, уютную жизнь, в чем она нуждается более, чем он. Вот какие дела.
Всего доброго!
А. П. ЧАПЫГИНУ
20 мая 1927, Сорренто.
Дорогой Алексей Павлович —
об успехе «Разина» мне писал Тихонов, писали из Петербурга, из Нижнего, Смоленска, — Вы, разумеется, понимаете, как я рад! А на-днях у меня был П. С. Коган, взял первый том, прочитал и согласился со мною, что это поистине исторический роман, он сказал даже: «убедительно исторический». Очень удивлен был широтою Ваших знаний и уменьем пользоваться ими: всего — много, но — ничего лишнего.
Для меня Ваша книга не только исторический — по содержанию — роман, но еще и нечто необходимое для истории русской литературы и «указатель», как надобно писать на сюжеты истории. Здесь, среди эмиграции, в славе Алданов-Ландау, автор тоже «исторических» романов; человек весьма «начитанный», он пишет под «Войну
До чего жалкое явление эта наша «эмиграция». Все они эмигрировали уже не от России, а от жизни. И как расхулиганились, если б Вы видели, слышали. «Руль» Гессена — нечто изумительно негодяйское, лживое и злобненькое — становится все более отвратителен, даже «Пос[ледние] нов[ости]» Милюкова принуждены были крикнуть «Рулю»: «что вы лжете!» Дерутся: в Америке бьют Керенского, в Риге — Милюкова, бьют за плату в 25 долл.! Чорт знает что!
Вообще — душно здесь и мертво. И, конечно, не только потому, что разлагается эмиграция, а — такова вся жизнь. Если б не мое здоровье и не работа моя — уехал бы в Арзамас, в Тетюши. Работаю — много. Скоро начну печатать роман в России. Скажите, как понравится и что
Крепко жму руку, милый друг мой!
Всего доброго!
20. V. 27.
П. С. КОГАНУ
22 июня 1927, Сорренто.
Дорогой Петр Семенович —
получил Ваше письмо и оттиски Вашей заметки, очень тронут Вашим отношением ко мне, очень благодарен. Да, странно, что мы не встречались раньше, работая в одном направлении и почти бок о бок.
Вы извините мне, что я не ответил Вам немедля на Ваше письмо; сразу же после нашего свидания — события в Лондоне, убийство П. Л. Войкова, которого я знал, ленинградские бомбы, смерть Турова, самоубийство Л. А. Тарасевича, тоже знакомого и уважаемого мною, — все это сильно расстроило меня. Несчастия меня никогда не угнетали, не угнетают, но приводят в бешенство, и так как выразить его здесь я могу только пером, то мне очень трудно.
Разумеется — я ни на минуту не сомневаюсь, что одолеть СССР — нельзя, — опоздали! И даже тысячи Чемберленов рост ее не задержат, надолго — не смогут! А все-таки — «мешают», как пишет мне один московский рабочий. Да, «мешают», это — так. А все-таки Англия потеряла Китай-то! И все-таки «история за нас», как сказано кем-то в Москве.
Главное же: а все-таки мы работаем. Ha-днях я получил несколько книг, изданных созданным по инициативе В[ладимира] Ильича «Институтом прикладной ботаники и новых культур», прочитал труд проф. Н. И. Вавилова «Центры происхождения культурных растений», его доклад о «Законе гомологических рядов», просмотрел «Карту земледелия СССР» — как все это талантливо, как значительно.
А рядом с этим — удивительно честно написанная книжка рабкора Жиги: «Думы рабочих, заботы, дела». Знаете, дорогой П. С., точно выкупался в холодной, чистейшей воде, и вся эта эмигрантская радость — подлая радость о том, что убит «большевик», — показалась такой ничтожной в ее омерзительности, такой агонизирующей. Не оптимист я, вижу много скверного, но и сам «ориентируюсь на хорошее» и всем честным людям советую это.
Желаю Вам всего доброго, крепко жму руку.
Поделиться книгой: