Помоги проекту - поделись книгой:
22. VI. 27.
Sorrento.
В РЕДАКЦИЮ «КРЕСТЬЯНСКОЙ ГАЗЕТЫ»
29 июня 1927, Сорренто.
За работой изд-ва «Крестьянской газеты» я слежу второй год, почти аккуратно получая все издания, кроме двух: «Учись сам» и «На страже». Особенно удачными кажутся мне журналы «Крестьянка» и «Сам себе агроном». Хотелось бы видеть в числе изданий ваших журнал, подобно издаваемому «Рабочей газетой» — «Хочу все знать». Почему бы вам не войти в соглашение с «Рабочей газетой» и не предложить вашим подписчикам и этот журнал? Ведется он очень хорошо.
У меня от вашей работы такое впечатление: я думаю, что ни одно из «культурных» государств Европы не может похвастаться такой всесторонней и умной заботливостью о культурных нуждах крестьянства. И тот факт, что вы уже печатаете 1 200 000 экземпляров ваших изданий, — неоспоримое свидетельство, что работа ваша оценена по достоинству и что рост и влияние вашей деятельности вполне обеспечены. Не примите эти слова за комплимент человека, который хочет быть приятным вам. Я, разумеется, понимаю, что и ваша огромная работа все-таки еще невелика для страны, где крестьянства 80–85 %. Но все-таки у меня есть данные, питающие мою уверенность, что работа замечена и заметна.
Мне приходится нередко получать письма из различных захолустий нашего Союза, и в них я читаю не мало простодушных «комплиментов», неоспоримо заслуженных работниками центра. Все эти комплименты удобно укладываются в слова одного крестьянина-воронежца, который пишет мне:
«Это правда, что жить стало легче и светлей; завелись в центрах люди, для которых наш брат — не пустое место, стали работать и для мужика, вот и он понимать начал, что не на чужой земле, в своем государстве живет».
А вот несколько метких слов уже прямо по вашему адресу.
Пишет земляк мой:
«Учить умеют, и это как раз в пору: учиться нам по-новому жить надобно быстро, я им туда писал в газету благодарности наши» (орфографию не сохраняю).
Но вы, наверное, «благодарности» эти читали, и вам они больше знакомы, чем знакомы мне. Конечно, их должно бы быть больше, но люди все еще скупы на оценки заслуг, да «иной хитрец и боится похвалить за работу, как бы, дескать, работник не зазнался», — это тоже из письма. Кроме того, люди все еще не могут забыть одну из противнейших русских поговорок: «хорошего — понемножку», хотя давно бы пора изменить ее: «плохого — помаленьку».
Спасибо вам, товарищи, за присланные вами сведения о работе вашей и позвольте от всего сердца пожелать вам бодрости, сил и непоколебимой уверенности в том, что вы делаете дело огромной важности.
Мой привет.
29. VI. 27.
Пожалуйста, присылайте все ваши издания.
Е. С. КОРОЛЕНКО
10 июля 1927, Сорренто.
Дорогая Евдокия Семеновна —
cпасибо за ХХII-й том и простите, что не поблагодарил своевременно. Старею, изменяет память, да и работы много, времени не хватает.
ХХII-й том я читал с наслаждением и — с грустью. С грустью не только о том, что нет уже человека, который мог писать такие вещи, как «Талант» и «Бр[атья] Мендель», но и о том, что, отдавая свои силы художника борьбе за справедливость и против бытового зверства, он не дописал этих вещей. Изумительна — и поучительна — была в нем добросовестность художника! Меня особенно, разумеется, удивила и заинтриговала тема «таланта», — глубокая и трудная тема, ее у нас в литературе никто не касался. Превосходно по четкости, по пластике и мудрой простоте начаты «Братья Мендель». Похоже на старых французских мастеров, как Проспер Мериме.
Меня очень обрадовало сообщение С[офьи] В[ладимировны] о том, что она пишет биографию Вл[адимира] Галактионовича. Думается, что она должна сделать это очень хорошо.
Живу я — в работе, нигде не бываю, сижу за столом по 10–12 часов. Даже гулять редко хожу. Здоровье — сообразно возрасту.
Внука моя, Марфа, существо весьма утешительное, — прилагаю снимок. Но — она на нем в парадном и причесанном виде, вообще же это «зеньсина» растрепанная и буйная. Говорит, чаще, по-немецки, ибо нянька у нее швейцарка. Но в случаях нетерпения кричит на трех языках: «иссё», «анкора», «нох»! К деду не питает никакого почтения, треплет его за усы, называет «дедука», но вообще относится к нему довольно снисходительно. Девчурка своенравная, но так обаятельна, что даже швейцарка не сердится на нее. В октябре у меня будет еще внука или внук. «Обрастаю семейством» — как ответил мне на вопрос, что он делает, один мой знакомый сибиряк.
Бывают у меня люди из России, люди разных настроений, но рассказы всех будят только зависть к ним, к тому, что они живут в России.
Вот как, дорогая Евдокия Семеновна, расписался я.
Желаю Вам доброго здоровья, душевного покоя.
10. VII. 27.
А плохо издают книги В. Г., бумага пухлая, нестойкая, брошюровка тоже нехороша. В Москве и Питере щеголяют отличными изданиями.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
15 июля 1927, Сорренто.
Дорогой Сергей Николаевич —
точно ли известно Вам, что книги Ваши «не появятся»? Я слышал, что Госиздат хочет «перекупить» их у «Мысли», дабы издать самому, как он издает Пришвина и еще кого-то. М. б., Вы мне разрешите узнать^ что там делается с Вашими книгами?
Мой роман, пожалуй, будет «хроникой» и будет интересен фактически, но если скажут, что его писал не художник, — сие приму как заслуженное. Вы отметили, что я «не старею». Это — плохо. Я думаю, что принадлежу к типу людей, которым необходимо стареть.
Мне кажутся неверными Ваши слова, что Л. Н. Толстой «внезапно постарел», я думаю, что он родился с разумом старика, с туповатым и тяжелым разумом, который был до смешного и до ужасного ничтожен сравнительно с его чудовищным талантом. Толстой рано почувствовал трагическое несоответствие этих двух своих качеств, и вот почему он не любил разум, всю жизнь поносил его и
Жалуетесь, что «проповедники хватают за горло художников»? Дорогой С. Н., это ведь всегда было. Мир этот — не для художников, им всегда было тесно и неловко в нем — тем почтеннее и героичней их роль.
Очень хорошо сказал один казанский татарин-поэт, умирая от голода и чахотки: «Из железной клетки мира улетает, улетает юная душа моя».
В повторении — «улетает» — я слышу радость. Но лично я, разумеется, предпочитаю радость жить, —
Ну, а жара здесь — не хуже Вашей, дождей — ни одного с мая! Великолепный будет виноград. Будьте здоровы, дорогой С. Н.!
15. VII. 25.
П. Г. ТЫЧИНЕ
10 августа 1927, Сорренто.
Сердечно благодарю Вас, Павел Григорьевич, за присланную книгу, очень тронут любезностью Вашей. Знаю я Вас давно, мне много и нежно — как он изумительно умел говорить о людях — рассказывал о Вас М. М. Коцюбинский, читал некоторые Ваши стихи. Затем я читал — по-украински — «Вместо сонетов», — забыл великорусский титул книги.
Очень не понравилось мне развязное и — на мой взгляд — не очень грамотное предисловие Гатова. Но — «и на солнце — пятна».
Крепко жму руку Вашу. Желаю Вам душевной бодрости, здоровья. Не думаете ли писать прозу? Мне кажется, что и тут Вы явились бы новатором.
Еще раз — спасибо!
10. VIII. 27.
Sorrento.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
15 августа 1927, Сорренто.
Очень обрадован тем, что книги Ваши, наконец, выходят, дорогой С[ергей] Н[иколаевич]. Предвкушаю наслаждение перечитать еще раз «Печаль полей», вещь, любимую мною. Да и все Ваши книги очень дороги мне; Меньше других «Наклонная Елена», хотя я так давно читал ее, что плохо помню. И, кажется, небрежно читал. Посылаю Вам берлинское издание «Сорока лет». Хотя Вы и похвалили отрывки этой хроники, но в целом она, я думаю, не понравится Вам. В сущности, это книга о невольниках жизни, о бунтаре поневоле и еще по какому-то мотиву, неясному мне, пожалуй. Вероятно, «неясность» эта плохо отразится на книге. Ну, ладно!
Хорошо написали Вы о Толстом и о «нас — художниках». Верно. Хотя кнут Христов — в некотором противоречии с
Заметили Вы «Разгром» Фадеева? Неплохо. Интересны Андрей Платонов, Сергей Заяицкий и Олеша, автор повести «Зависть», начало которой напечатано в последней книге «Кр[асной] нови». Очень люблю я наблюдать, как растет молодежь, и очень тревожно за нее, конечно.
Тучи, которые поплыли от Вас «в сторону Сорренто», я видел на горизонте, но толка от них — никакого! Одиннадцать часов вечера, а я сижу при открытых дверях на восток, запад, север и — весь в поту. Цикады дребезжат, лунища торчит в небе над горой, осел ревет в тоске по воде, должно быть. Вода в цистернах иссякает. Нехорошо. Старожилы, конечно, говорят, что такого лета они не помнят. Удивительно красив был Везувий в безлунные ночи, такой, знаете, огромный жертвенник какому-то дьяволу, и так трогательны белые домики у подножья его — кусочки сахара. А вчера, в канун успенья, по горам над Сорренто, в садах, жгли костры — древний обычай, прощальная жертва Церере, богине плодородия, — красивая картинища. Жгли корни пиний и олив, огонь — пурпурный. Праздновать здесь любят и умеют, работать — тоже. Работают круглый год, нашему мужичку «не сдюжить». Труд на земле, конечно, ручной: не пашут, а перебивают землю мотыгами на метр в глубину.
Завтра и у меня — праздник: внуке — два года.
Будьте здоровы, дорогой С. Н. Всего доброго!
15. VIII. 27. Sorrento.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
7 сентября 1927, Сорренто.
Очень взволнован, радостно взволнован Вашей оценкой «Самгина». Оценка, пожалуй, слишком лестная. Хотелось бы знать — какие недостатки видите Вы в книге этой? Напишите, буду очень благодарен. Вам, строгому художнику, я верю.
Боюсь за второй том, — давит меня обилие материала «идейного», т. е. словесного и жанрового. Боюсь перегрузить книгу анекдотом, который суть кирпич русской истории, и афоризмом, в коем сосредоточена наша мудрость.
Дьяконову балладу «Дьякон» и сочинил, сиречь — я. «Сказительный» стих я хорошо знал с малых лет от бабушки, час и более мог говорить этим стихом «бунтарские» речи, так что даже один мужичок в Муроме спросил меня: «Ну, а — по-человечьи можешь ты говорить, ероха-воха?» А затем он меня побил, прочитав мне изумительную чепуху о романе Ильи Муромца с «князь-барыней» Енгалычевой, изумительно прочитал. Любовь мою к этому стиху весьма подогрела Орина Федосова.
Вы, конечно, верно поняли: Самгин — не герой, а «невольник жизни». Перед шестым годом у него будут моменты активного вмешательства в действительность, но — моменты. Московское восстание освободит его ненадолго, а потом он — снова окажется в плену.
Мне кажется — Вы несправедливо оценили Олешу. У него есть серьезнейшие признаки несомненного дарования. Крачковский — жив, печатается в эсеровской «Воле России», стал не так манерен, каким был, но все еще — с претензиями на мудрость. Мистик от разума. Лет 15 тому назад я его видел, он тогда был чудовищно невежественным и напыщенным человеком.
Фадеев — определенно серьезный и грамотный писатель, увидите.
«Цемент» и я похвалил, потому что в нем взята дорогая мне тема — труд. Наша литература эту тему не любит, не трогала, м. б., потому, что она требует пафоса, а где ж он у нас, пафос? Но — нужен. Необходим. Сергей Николаевич, дорогой, — очень мы, русские, хороший народ: чем больше живу, тем крепче убеждаюсь в этом. И если б нам удалось почувствовать трагическую прелесть жизни, изумительнейшую красоту деяния, — далеко ушли бы мы!
Прочитал «Полоз», это очень хорошо сделано, и, разумеется, рад, что «Преображение», наконец, будет печататься.
Скоро ли выйдут Ваши книги? Пришлете? Пожалуйста.
Еще раз — сердечно благодарю.
Жму руку.
Был у меня Леонов, очень напомнил мне Леонида Андреева в 903—4 годах, — годы его наивысшего успеха. Знает — мало, о себе — художнике — заботится плохо. Был Катаев, этот еще — вопрос. Скоро увижу Всеволода Иванова, Никулина, Ольгу Форш, Полонского. Вон сколько!
Как Вы живете? Когда будет кончено «Преображение»?
К. Т. ОРЛОВУ
Поделиться книгой: