Помоги проекту - поделись книгой:
Всего доброго.
28.II.27.
Sorrento.
Н. Д. ТЕЛЕШОВУ
10 марта 1927, Сорренто.
Дорогой Николай Дмитриевич —
посылаю рукопись о Н. Г. Гарине; одновременно послал ее и в «Кр[асную] новь», где она, вероятно, будет напечатана в Апреле.
Спасибо Вам за присланную книгу, она очень оживила в памяти моей некоторые впечатления!
«Воспоминания» — читал, был тронут кое-чем, — славная Вы душа! Пришлете книгу — перечитаю вновь. Сильно мы пожили, не правда ли?
Крепко жму Вашу руку, старый, хороший товарищ.
10. III. 27.
Sorrento.
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
17 марта 1927, Сорренто.
Дорогой Сергей Николаевич — Ек[атерина] Пав[ловна] не писала мне недель пять, но в конце сего месяца она приедет сюда и, конечно, привезет рукописи.
О необходимости издать полное собрание сочинений Ваших я Ленгизу писал; сожалею, что они опоздали предложить Вам это. Там, в Ленгизе, работают хорошие книголюбы и вообще славные ребята. Пришвин издается там в шести томах. «Мысль» знаю лишь по изданным ею книжкам Анри де-Ренье и не знал, что ею издается русская литература.
Из Америки еще ничего не получилось. Они, американцы, вообще не торопятся в сношениях с нами, «сумасшедшим народом», дух коего «заражает» их «высоколобых», как утверждают ихние «низколобые» — авторы «обезьяньего процесса» и прочих идиотизмов.
«Как в Сорренто?» — спрашиваете Вы. Здесь март — «pazzo», безумный. Дует ветер, хлещет дождь, затем из туч выскакивает солнце, от земли вздымается пахучий пар, а через час — снова дождь, вой, свист, по заливу гуляют сумасбродные волны, бухают в берег, и вспоминается Гончаров на фрегате «Паллада». А уж миндаль отцвел, зацветают абрикосы, персики, дрок цветет, везде по горе фиалки, маргаритки, цикламены. «Воздух напоен ароматом» — чорт бы его взял, потому что у меня астма и я от ароматов задыхаюсь.
Живу я не в Sorrento, а минутах в пятнадцати — пешком — от него, в совершенно изолированном доме герцога — знай наших! — Серра Каприола. Один из предков его был послом у нас при Александре Первом, женился на княгине Вяземской, и в крови моего домохозяина есть какая-то капелька безалаберной русской крови. Забавный старикан. И он и две дочери его, девицы, которым пора бы замуж, живут с нами в тесной дружбе и как хозяева — идеальны: все у них разваливается, все непрерывно чинится и тотчас же снова разваливается. Герцог мечтает завести бизонов, а здесь — корову негде пасти, сплошь виноградники, апельсины, лимоны и прочие плоды. Красиво здесь; не так олеографично, как в Крыму, не так сурово, как на Кавказе, т. е. в Черноморье, а как-то иначе и — неописуемо. Торквато Тассо — соррентинец, его здесь очень понимаешь.
Не попадет ли в руки Вам книга «Республика Шкид» — прочитайте! «Шкид» — «Школа имени Достоевского для трудновоспитуемых» — в Петербурге. Авторы книги — воспитанники этой школы, бывшие воришки, одному— 18, другому — 19 лет. Но это — не вундеркинды, а удивительные ребята, сумевшие написать преоригинальную книгу, живую, веселую, жуткую. Фигуру заведующего школой они изобразили монументально. Не преувеличиваю.
Всего доброго!
Будьте здоровы.
Писал я и Тихонову в «Круг» — почему не издают Вас?
С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ
28 марта 1927, Сорренто.
Вчера Ек[атерина] Павловна привезла Ваши рукописи, — я тотчас же послал Вам телеграмму об этом. Был день рождения моего, гости, цветы и все, что полагается, а я затворился у себя в комнате, с утра до вечера читал «Преображение» и чуть не ревел от радости, что Вы такой большой, насквозь русский, и от жалости к людям, коих Вы так чудесно изобразили. Монументален у Вас старик Сыромолотов, — Вы Мясоедова знали? Есть как будто нечто похожее (а известно ли Вам, что сын Мясоедова уличен был в подделке английских фунтов, осужден и сидит в тюрьме у немцев?). Не разрешите ли сказать, что Иртышов освещен Вами, пожалуй, несколько излишне субъективно? Вы придали ему нечто смердяковское, чем всегда грешили и грешат писатели, настроенные антисоциалистически, но что Вам, художнику духовно свободному, как-то не идет. Вы мне извините это замечание?
«Преображение» немедля начнут переводить и, вместе с тем, искать нового издателя, ибо издатель первого тома, кажется, разорился или притворяется, что разорился, и так и эдак — дело обычное для американских издателей, даже когда они «высоколобые». Ох, если б Вы знали, какой это жуткий народ, американцы сего дня! Люди, которые не токмо не стыдятся невежества своего, но еще умеют и гордиться им. Мы, дескать, «здоровые» люди.
Предлагали Вы пьесу Вашу Худож[ественному] театру? Или какому-либо другому? Сообщите. Здесь такая пьеса не пойдет. Здесь ставят «Анфису», «Дни нашей жизни» Андреева, «Ревность» Арцыбашева и какую-то незнакомую мне пьесу Винниченко. Театра здесь, в нашем русском виде, — нет, а есть хорошие актеры и актрисы, при них — труппы, более или менее бездарные. Драматургии — тоже нет. Роберто Бракко не ставят, ибо он — не фашист. Сем-Бенелли — отыгран, старика Пиранделло хватило на два года, оказался слишком серьезен для мелкого мещанства, которое правит страною, деятельно понижая ее культуру и все более укрепляясь. Новый закон о синдикатах земледельцев еще более укрепит его за счет крестьянства и ликвидации крупных латифундий.
Пьеса показалась мне слишком «бытовой». Лермонтов засорен, запылен в ней, и явление «Демона» недостаточно освещает его. А впрочем, я плохо понимаю пьесы, хотя и писал их.
В начале 90-х годов я встречал у патрона моего, Ланина, жалкенького человечка, который, протягивая незнакомым эдакую бескостную, мокренькую ручонку, именовал себя: «Мартынов, сын убийцы Лермонтова». Он не казался мне человеком, страдающим «за грехи отца», а, наоборот, как бы подчеркивавшим некую свою значительность.
Пьеса все-таки очень хорошая. Очень печальная. Как это значительно: Тынянов написал роман о Кюхельбекере, пишет о Грибоедове, О. Форш написала о Гоголе — Иванове, Огнев пишет роман о Полежаеве и т. д. Теперь Вы дали Лермонтова.
Пьесу необходимо поставить. Что сделано Вами для этого? Не могу ли я тут чем-то помочь?
Крепко жму руку Вашу, Сергей Николаевич, желаю всего доброго.
28. III. 27.
Sоr[rento].
РОМЭНУ РОЛЛАНУ
28 марта 1927, Сорренто.
28/III—27.
Я потому так долго не отвечал Вам, дорогой Роллан, что был весьма смущен оплошностью моего немецкого издателя, который забыл поставить посвящение на первых экземплярах моей книги. Это смутило и рассердило меня: что за невнимательность! Итальянские и американские издатели этого не упустили!
С Вашим романом — горячее Вам спасибо за его присылку! — я ознакомился в очень подробном изложении, это лишает меня возможности судить о романе как о художественном произведении, но, надеюсь, позволило мне понять его идею. Вам, наверное, уже много говорили о значительности Вашей книги. Я лично восхищен, именно восхищен Вашим отношением к женщине, — мне кажется даже, что Вы первый среди французских писателей поставили с такой глубиной и силой вопрос об общественном и культурном значении женщины. Мне кажется, Европу охватило сейчас новое веяние — идея гинекокра-тии. Все чаще и чаще у писателей различных стран обнаруживаешь новую точку зрения на роль женщины, и в то же время они все чаще начинают говорить о «сумерках мужчины», об упадке творческих его сил во всех областях жизни. Знакомы ли Вы с книгой доктора. Леоноры Кюн, посвященной этому вопросу? А также с книгой Маргариты Вейнберг?
Читая Цвейга, я и у него как будто нахожу это новое отношение к женщине, я бы сказал, новую к ней любовь, — любовь, лишенную малейшего оттенка покровительства, скорее готовую молить о помощи.
Человечество утомилось и потеряло свою власть над жизнью, им же самим созданной. Все, что происходит сейчас в Китае, — достаточно красноречиво свидетельствует об этой усталости Европы. И невольно вспоминаешь об активной роли, которую теперь играет женщина у восточных народов. Это особенно резко бросается в глаза у нас в России, среди женщин-мусульманок Поволжья, Кавказа, Малой Азии. Дело тут не только в том, что они сбросили паранджу, что они ведут упорную борьбу против многоженства, гаремов, а в их стремлении расширять свои знания, учиться, завоевать духовную независимость от ислама, шариата.
Какая мрачная эпоха, но — какая интересная! Как бы мне хотелось, чтобы Вы прочли некоторые книги молодых русских писателей! Новая русская литература необычайно меня волнует.
Примите, дорогой друг, мои лучшие пожелания.
ВОСПИТАННИКАМ КОЛОНИИ им. ГОРЬКОГО В КУРЯЖЕ
29 марта 1927, Сорренто.
Дорогие мои ребята!
Рад был получить ваши письма и, конечно, очень обрадован вашими успехами.
Вам хочется, чтоб я приехал в колонию. Я был бы счастлив побеседовать с вами, посмотреть, как вы живете, но, кажется, я уже писал вам, что мною начата большая работа и что прервать ее — не могу я. Я знаю, что если бы я сейчас вот поехал в СССР, так уж сюда не вернусь, а в СССР работать не буду и начну бродить и ездить из края в край — из Москвы в Астрахань, с Кавказа в Сибирь — для того, чтобы видеть своими глазами, как выросла наша страна, и видеть побольше таких людей, как вы.
Почему именно таких, как вы? Потому, что я очень ценю людей, которым судьба с малых лет нащелкала и по лбу и по затылку.
Вот недавно двое из таких написали и напечатали удивительно интересную книгу, — вероятно, А. С. Макаренко познакомит вас с нею. Авторы — молодые ребята, одному 17, другому, кажется, 19 лет, а книгу они сделали талантливо, гораздо лучше, чем пишут многие из писателей зрелого возраста.
Для меня эта книга — праздник, она подтверждает мою веру в человека, самое удивительное, самое великое, что есть на земле нашей.
Хотелось бы мне, милые товарищи, чтоб и вы поверили друг в друга, поверили в то, что каждый из вас скрывает в себе множество ценнейших возможностей, не-проснувшихся талантов, оригинальных мыслей, что каждый из вас — великая ценность.
Это — самая великая вера, только она и должна быть. Всегда лучше ждать друг от друга хорошего, чем-плохого, а ожидая от людей плохого, — мы их портим. Люди потому и плохи, что плохо смотрят друг на друга.
Рад я, что вы организуете оркестр и что у вас хорошо идет театр. И работа хорошо идет.
Всякая работа — тоже игра, если любить работу.
Ну, будьте здоровы, товарищи, желаю вам всего доброго и бодрости духа.
Крепко жму 350 ваших лап.
29. III. 27.
Сорренто.
М. И. ОСИПОВОЙ-БОРИСОВОЙ
1 апреля 1927, Сорренто.
М. Борисовой.
Сердечно благодарю Вас за Ваше милое, очень тронувшее меня письмо.
Это большое счастье, вот такое единение с читателем, какое выражено Вами.
Посылаю Вам «Дело Артамоновых», желаю доброго здоровья, бодрости духа.
1. IV. 27
Sorrento.
Н. Н. НАРВЕКОВУ
13 апреля 1927, Сорренто.
Поделиться книгой: