Гори огнем

Снова прострекотала очередь, снова Гуляев вжался щекой в мокрую землю и дал короткую очередь в ответ, не глядя.

И сзади прокричал басовитый голос:

— Приказ отходить на позиции!

Гуляев давно так не радовался приказам.

— Отходим! — крикнул он своим.

И они медленно поползли обратно, через кусты и поваленные деревья, под плотным огнем противника.

Как только палить стали меньше — встали и побежали к позициям, пригибаясь и отстреливаясь.

Запыхавшиеся, смертельно уставшие, попрыгали в траншеи.

— Что, постреляли по своим? — задыхаясь, сказал кто-то справа от Гуляева.

— Живыми ушли, и то хорошо, — говорил другой. — Мишка там остался убитый. Вытащить бы…

Гуляев почему-то вспомнил, что Мишка — тот самый со «штурмгевером», который лег рядом с ним.

Иван убрал пистолет в кобуру, он тяжело дышал и утирал пот со лба. Страшно ныли ноги, болела голова, во рту ощущался вкус крови.

Ему захотелось, чтобы все это закончилось прямо здесь и сейчас.

Но бой продолжался, гремели выстрелы, совсем рядом били минометы.

В окоп спрыгнул командир роты, капитан Стекольщиков, совсем молоденький, даже моложе Гуляева, с залихватскими усиками, насмерть перепуганный, но державший себя в руках.

— Скоро снова атакуем, — сказал капитан. — Приказ генерала Буняченко. Доведите до личного состава. Готовность десять минут.

И ушел через траншею к другим командирам.

Гуляев понял, что следующая атака точно станет смертельной. Ни у кого больше не осталось сил, наступление захлебнулось. Да и желания воевать на лицах солдат он не видел.

Он привалился спиной к грязной стенке окопа и закрыл глаза, и от запаха гари вокруг вдруг вспомнился ему снова белый червь посреди сгоревшей церкви, и вспомнилось, что еще ночью он приготовился к одному из вариантов развития событий.

Иван осмотрелся вокруг. С ним в окопе сидели трое его бойцов и еще два — из соседнего взвода, их имен он не знал, да и ни к чему оно.

Сейчас или не сейчас?

Ждать приказа атаковать?

Гуляев вздохнул, расстегнул китель и сунул руку за пазуху — там еще с ночи лежал припасенный для этого решения обрезок белых кальсон.

— На хер все, — прошептал он пересохшими губами и полез из окопа.

Вылез на насыпь и, пригнувшись, погнал короткими перебежками от дерева к дереву, одной рукой снимая с плеча MP-40, а другой доставая из-за пазухи белый платок.

Пересохли губы, колотилось сердце, в голове билась одна только мысль: «Убьют или нет? Свои убьют или чужие?»

Увидев уже мелькающие за насыпью зеленые каски, бросил автомат в траву, взмахнул рукой с белым платком.

Но не успел ничего крикнуть.

Его сбили с ног, плотно ударили темечком об дерево, прижали к земле.

В глазах потемнело, каска съехала на лоб.

Поправив каску, Иван увидел перед собой перекошенное яростью лицо Дениса Фролова.

— Ты что?!

Фролов навалился на него всем телом и орал нечеловеческим голосом, брызгая слюной. Он хлестал Ивана ладонью по щекам и повторял одно:

— Ты что творишь?! Ты что?! Ты что…

На его лице выражалась и ненависть, и изумление, и оторопь; он не знал, что еще говорить, кроме как бесконечно повторять «Ты что»…

— Уйди! — заорал Гуляев. — Не мешай, сам сдохнешь! Над их головами засвистели пули. Оба рефлекторно вжались в землю.

Гуляев снова пополз в сторону советских позиций, пригибаясь лицом к траве при каждом свисте.

— Стой, сука! — раздался позади голос Фролова.

Поручик обернулся. Фролов лежал в траве за поваленным бревном, нацелив на Гуляева автомат.

Иван перевернулся на спину, нашарил свободной рукой пистолет в кобуре, резко вскинул руку и прицелился в Дениса.

— Трус! — заорал Фролов. — Предатель! Тебя же там убьют!

— Выкручусь уж как-нибудь, — прохрипел Гуляев. — Выкручусь. Я всегда выкручусь. Не мешай, Богом прошу, уйди!

— Я считаю до трех!

Гуляев решился было нажать на спусковой крючок, но тут просвистело рядом что-то тяжелое и разорвалось над землей, ослепило обоих, оглушило, увело в сторону, бросило на землю и присыпало ветками.

Иван поднялся на карачки, не чувствуя своего тела, а особенно левой ноги, рухнул в траву, снова поднялся и пополз куда-то вперед, не разбирая дороги, а в ушах звенело, и перед глазами стелился кровавый туман.

Тело не слушалось, голова перестала работать, и вокруг все мешалось в разноцветном дыму, расползалось калейдоскопом, темнело, темнело и темнело…

Чьи-то сильные руки схватили его за ворот мундира, потащили куда-то, и он свалился на дно окопа.

Разлепив глаза, Гуляев понял одно: он попал в траншею к своим.

К своим в немецких касках и с шевронами РОА на рукавах.

И все рухнуло в темноту.

* * *

Гуляев очнулся в обозе раненых, в открытом кузове немецкого грузовика с красным крестом, лежа на грязных носилках, пыльный и в расстегнутом окровавленном кителе. Сильно болела голова. Он прикоснулся рукой ко лбу и нащупал пропитанный чем-то мокрым и липким бинт. Левую ногу тоже перевязали, Иван совершенно не чувствовал ее.

С трудом он приподнял голову и вспомнил, что, кажется, за это время уже не раз просыпался точно так же, на пару минут: помнил, как санитарка поила его из фляги, как бинтовали голову, как проверяли пульс…

Стоял теплый солнечный день, дивизия двигалась куда-то по пыльной дороге. Не стрекотали больше выстрелы, не грохотала артиллерия, только ревели моторы тяжелых грузовиков и проезжавших мимо танков.

С ним в одном кузове лежали еще бойцы — кто-то без сознания, кто-то тоже с перевязанной головой, кто-то сидел, ухватившись забинтованной рукой за кузов, и глядел по сторонам.

Иван разлепил губы и понял, что еле может говорить.

— Братец, — позвал он тихо-тихо того, кто смотрел за дорогой.

Солдат не услышал.

— Братец! — простонал Иван громче.

Тот обернулся.

— О, живой, — сказал солдат.

— Братец, — повторил Гуляев. — Куда мы едем?

— На запад, поручик, — усмехнулся солдат. — Мы теперь немцу не подчиняемся. Сами по себе.

Гуляев выдохнул и рухнул головой на носилки.

— Совершаем героическое наступление в обратном направлении, — сказал солдат, смеясь, но Гуляев больше не слышал его.

Снова он пришел в себя уже вечером, на стоянке в какой-то небольшой деревеньке. Санитарка снова поила его водой из фляги.

— Милая, — пролепетал Гуляев. — Ты Фролова не знаешь? Капитана Дениса Фролова? Где он?

Санитарка печально покачала головой:

— Говорят, пропал.

И сознание вновь покачнулось, помутнело перед глазами, все опять погрузилось в черноту.

Снилась ему школа.

Маленький, на пятнадцать учеников, класс на окраине Красногвардейска, в помещении, похожем на тот самый учебный барак в Дабендорфе, только он, Гуляев, совсем молодой, и перед ним восьмилетние детишки в маленьких темных гимнастерках. Темное январское утро за окном, первый урок — немецкий.

Иван совсем молодой, двадцати семи лет, он уже встречался с Машей, думали завести ребенка.

В школе проходили числа.

— Итак, — говорил Гуляев, прохаживаясь перед доской. — Вчера мы учились считать по-немецки до десяти. Давайте вспомним.

Заглянул в классный журнал, выбрал фамилию наугад.

— Воронцов, ты.

Встал конопатый мальчишка с большими грустными глазами. Заговорил, как и учил:

— Айн, цвай, драй, фир, фюнф…

Замялся.

Сзади прошептали:

— Зекс…

— Не подсказывать, — сказал Гуляев.

— Зекс… — продолжил мальчишка. — Зибен, ахт, нойн, цейн.

— Айф видерзейн, — раздалось вдруг с задних парт. И Гуляев увидел, что за самым задним столом сидят парой Фролов и Бурматов, а перед ними раскрыты учебники по немецкому.

* * *

Из воспоминаний бывшего узника Васильева Е. В., 1960 год

Перед тем как нас увезли в лагерь, полгода мы провели в Моабитской тюрьме. Там немцы держали политических узников. Случился тогда у меня удивительный сокамерник — полковник Бурматов, организовавший в Дабендорфе подпольное антинемецкое сопротивление. Попался по глупой случайности — сдал кто-то из своих же, чтобы немцы всех скопом не повязали.

С Бурматовым общались много. Был он связан подпольной работой и с легендарным Мусой Джалилем, который мученически ждал смерти в той же тюрьме. До освобождения Джалиль не дожил…

Полковник был человеком удивительной силы духа. Даже после пыток и избиений в гестапо, в тяжелейших условиях он сохранял бодрость и даже умудрялся подбадривать сокамерников шутками.

Говорил, что по сравнению с немецким пленом это все сущие цветочки.

И еще любил повторять одну фразу: «Есть вещи поважнее собственной шкуры».

Горжусь, что довелось мне побывать в одной тюрьме с такими необыкновенными людьми, как Бурматов и Муса Джалиль.

А полковника же я последний раз видел перед тем, как его отправили в Заксенхаузен, а меня — в Освенцим. Так наши пути и разошлись… Больше я о Бурматове ничего не слышал.

Глава тринадцатая

Первая дивизия РОА действительно совершала героическое наступление в обратном направлении: как можно дальше от наступавших советских войск на запад. Главной задачей было, как выражался Буняченко, «спасти дивизию» — то есть выторговать побольше времени, чтобы сдаться американцам и не допустить ее пленения советской армией.

Командующий 9-й армией генерал Буссе от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

В первую ночь, когда дивизия без предупреждения снялась с позиций и отправилась на запад, генерал несколько раз пытался вызвать Буняченко к себе в штаб, но тот отказывал под разными предлогами.

Наконец Буссе устал вежливо уговаривать и пригрозил Буняченко расстрелом в случае дальнейшего неповиновения. Тот, справедливо прикинув соотношение сил (не в пользу немцев), потребовал в ответ выдать дивизии все необходимое продовольствие и не мешать продвигаться дальше. В противном случае, добавил генерал, пробиваться придется с боями. Заодно Буняченко попросил, чтобы в дивизию привезли Власова. Буссе, смекнув, что лишняя кровь сейчас в тылу никому не нужна, согласился.