Гори огнем

Спустя еще несколько дней марша на запад дивизия расположилась близ деревни Клеттвиц. В штаб Буняченко прибыли представители германского командования и принесли приказ… точнее, слезно попросили еще немного повоевать, заняв оборону на новом участке фронта.

Буняченко напомнил, что немцы до сих пор так и не привезли Власова, и разразился прямо в присутствии офицеров пафосной тирадой: немцы-де нас обманули и предали, все время относились к нам как к скотам, а на самом деле мы всегда были против нацизма.

И хлопнул дверью, послав куда подальше новый приказ немецкого командования.

После чего дивизия, ввиду усилившегося наступления советских войск, «пополнила из местных складов свои запасы» и двинулась на запад ускоренными темпами.

Командующий группой армий «Север» генерал Вейс от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

Двадцать третьего апреля Первая дивизия РОА подошла к Дрездену. Тут в штаб Буняченко прибыли уже представители командования группы армий «Центр». Проникновенную речь генерала с хлопаньем дверью немцы решили считать недоразумением, но слезно попросили еще хотя бы чуточку повоевать на обороне Дрездена.

Буняченко, может, и согласился бы (нет), но в 12 километрах от расположения уже появились советские танки. Поэтому генерал вежливо отказал немецкому командованию, снял дивизию с места и продолжил марш как можно дальше от фронта ускоренными темпами.

Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Шернер от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

Дивизии нужно было в срочном порядке перейти Эльбу, но на мосту их ждала проблема: немецкий заслон с приказом никого не пропускать. Буняченко пошел на хитрость: попросил пропустить через мост хотя бы обоз с ранеными. И, когда немцы сняли заслон, вся дивизия радостно двинулась по мосту. От такой наглости немцы растерялись и не смогли ничего поделать.

Полки дивизии спокойно взяли под контроль мост и расположились в ближайших деревнях.

Фельдмаршал Шернер, придя в себя от состояния крайнего изумления, послал к Буняченко офицеров с требованием явиться в штаб. Буняченко отговорился, что повредил ногу и лежит в постели.

Две следующие ночи вокруг расположения полков РОА стали собираться части СС. Снова запахло жареным, и Буняченко, немного подумав, приказал дивизии двигаться дальше, чтобы не попасть в потенциальное окружение.

Дальше так продолжаться не могло. В дивизию прибыл на переговоры начальник штаба группы армий Шернера генерал фон Натцмер. Он уже не слезно просил еще немного повоевать, а категорически приказал принять участие в боях против наступающих советских войск в районе Брно. В противном случае пригрозил тяжелыми последствиями, в том числе и военными.

На сей раз Буняченко крепко задумался. У дивизии, помимо нависшей угрозы прямого столкновения с немцами, была еще одна проблема: продовольствия и фуража осталось на один день.

Поэтому генерал согласился на приказ, принял его, получил от фон Натцмера все необходимое для полков снабжение…

…И дивизия отправилась дальше на юг.

Начальник штаба группы армий «Центр» генерал фон Натцмер от такого положения дел пришел в состояние крайнего, невероятного, чудовищного изумления вперемешку с ужасом и яростью.

Майор Генштаба Гельмут Швеннингер, все время сопровождавший Первую дивизию и уже уставший все это наблюдать, выложил наконец Буняченко все, что об этом думает.

— Что вы творите? — кричал он. — Это нечестно! Вы обманули нас!

— Да, — ответил Буняченко.

Дивизия в ускоренном темпе двигалась в Чехословакию.

* * *

Гуляев несколько дней провалялся в обозе раненых с переломанной ногой и сильнейшей контузией. В полевых условиях наложили гипс, выдали костыли. Постоянно болела голова.

Воевать Иван больше не мог.

Но радовало одно: никто так и не расспрашивал, что произошло в том злополучном бою. По всей видимости, бойцы, сидевшие с ним в одном окопе, не заметили его попытки к побегу — было не до того. Единственным свидетелем остался пропавший без вести Фролов.

Гуляев ругал себя последними словами за эту глупость. На что он рассчитывал? Расстреляли бы прямо там, да и все.

А может, не расстреляли бы.

Слухи о том, что делают советские солдаты с пленными власовцами, приходили самые разные. Одни рассказывали, что расстреливают прямо на месте. Но было и много свидетельств, что при переходе на советскую сторону власовцам давали шанс «искупить вину».

Вспомнил он и услышанную недавно историю о Гиль-Родионове, парне, который перешел к немцам, а потом сражался на стороне советских партизан.

Но в любом случае Гуляев страшно ненавидел себя за этот идиотский и в итоге бессмысленный поступок.

И Фролов…

Где он? Жив ли? В плену?

Иван старался об этом не думать.

И еще он старался не думать о судьбе Бурматова. Последнее, что он слышал о полковнике летом 1943-го, — он в Моабитской тюрьме, той самой, о которой тогда говорил Келлерман. Далее след Бурматова терялся. Скорее всего, там и сгинул.

Забавлял Ивана доблестный марш Первой дивизии РОА подальше от фронта. Все прекрасно понимали, что ничего героического в этом нет, но было и осознание, что время героики прошло и пора бы уже просто спасать свою жизнь. А спасать свою жизнь намного приятнее в составе 16-тысячной дивизии, до зубов вооруженной новыми немецкими автоматами, с танками и артиллерией.

Появлялись, однако, тревожные вести, что вскоре придется-таки повоевать с немцами. Дивизия приближалась к Праге, и командование раздумывало принять предложение партизан поддержать восстание в городе.

Задача эта выглядела легкой: Прага превратилась в проходной двор для беспорядочно отступавших немцев, и взять город можно было голыми руками.

Но Ивану, валявшемуся в обозе раненых, уже не было дела до того, что происходит на передовой. Много спал, мало ходил, только пару раз в день мог доковылять на костылях к раздаче провизии.

— Куда на этот раз драпаем? — равнодушно спрашивал он по утрам у бойцов.

— В Прагу, — отвечали ему.

— Ну и славно.

В Праге действительно пришлось повоевать с немцами, но единственным неудобством для Гуляева было просыпаться среди раненых от звуков канонады. Впрочем, и канонада оказалась недолгой.

Но Прага тоже оказалась недолгой. Ввиду приближения советских войск новое правительство Чехословакии рассудило, что власовцев лучше прогнать из города. Сам Буняченко тоже не рад был перспективе встретиться с Красной армией и двинул дивизию дальше.

Дальнейший путь был теперь только один — скорее к американцам.

Однажды Гуляева разбудил раненый, раскачав за плечо. Он разлепил веки. Стоял жаркий день, солнце слепило глаза, голова ничего не соображала. Они ехали в кузове грузовика по пыльной деревенской дороге среди уютных чешских домиков.

— Все, поручик, — сказал раненый, едва Иван поднял голову.

— Что «все»?

— Война кончилась. Германия капитулировала.

— Ну и славно, — ответил Гуляев и закрыл глаза.

На все ему стало теперь плевать — лишь бы отлежаться, поспать да поесть, а там будь что будет. Черт с ним, с мертвым Гитлером, с Красной армией, с новым миром, да и Буняченко с Власовым пусть горят в аду.

Закончилась война, заканчивалась и история Первой дивизии РОА. Появились новости, что партизаны пленили Трухина.

Десятого мая дивизия уткнулась в район, занятый американскими танками. В ожидании дальнейшей своей судьбы расположились близ деревни Хвождианы, недалеко от города Пршибрам. Американцы приказали дивизии сдать оружие.

Гуляев валялся на шинели в санитарной палатке и почти все время спал. На происходящее ему было по-прежнему плевать.

Ровно до тех пор, пока не стало известно, что к расположению дивизии приближаются советские танки, а американцы не спешат пропускать власовцев на свою территорию.

Днем 11 мая Гуляева разбудил переполох в лагере: кто-то громко ругался, кричал, вдалеке рокотал мотор грузовика. Иван поднялся на костыли, с трудом доковылял до выхода из палатки и увидел посреди лагеря столпотворение власовцев, которые слушали невысокого человека в советской форме с офицерскими погонами.

Офицер стоял в кузове полуторки и о чем-то громко говорил. С ним стояли еще двое красноармейцев с ППШ.

Водитель, тоже в советской гимнастерке, курил папиросу, опершись на колесо.

Советские? Уже здесь?

Иван, ничего не понимая, добрел до толпы, вклинился между бойцами.

— Товарищи! — говорил офицер власовцам. — Братцы! Война ваша закончилась. Американцы вас обманут, как обманули и немцы. А больше всего обманули вас собственные командиры. Сначала продались немцам, теперь пытаются продаться американцам… А вам, простым солдатам, советская родина готова все простить.

Бойцы хмуро молчали.

— Прямо так и все простить? — робко спросил один.

— Никто вас пытать и расстреливать не будет, братцы, — отвечал офицер. — Вы теперь простые русские люди. Нет у вас теперь полков, нет командиров, нет теперь вашей дивизии. Но вы можете начать новую жизнь в Советском Союзе.

Опять «братцы»… Гуляев вспомнил власовского пропагандиста из лагеря пленных. Они даже в чем-то были похожи внешне с этим офицером.

Пока офицер говорил, Гуляев рассматривал стоявших в толпе бойцов. Лица их выражали подавленность, кто-то уже сорвал с себя погоны, кто-то и вовсе переоделся в гражданское, которое заблаговременно выменял у чехов.

— Ну, — говорил офицер. — Кто хочет перейти на советскую сторону?

Из толпы нерешительно вышли двое. Виновато оглядываясь, пожимая плечами, стали неловко забираться в кузов полуторки. Красноармейцы протягивали им руки, помогали подняться.

— Молодцы, — сказал офицер. — Кто еще?

И Гуляев быстро поковылял сквозь толпу, дошел до грузовика, опершись на костыль, поднял неловко руку:

— Я.

И сам словно оглох от собственного «я», не слыша ни гомона в толпе власовцев, ни слов советских офицеров.

— Я, — повторил он, чтобы услышать собственный голос. — Помогите забраться.

Его втащили в грузовик.

Красноармейцы похлопали по плечу, усадили на деревянную скамейку.

На оставшихся в толпе власовцев Гуляев смотреть не хотел.

Вслед за ним в грузовик забрались еще двое в грязных вермахтовских мундирах без погон.

Все угрюмо молчали, не переглядываясь.

И спустя десять минут грузовик тронулся к выезду на дорогу.

Май расцветал пышной зеленью, пахло в воздухе яблонями и сиренью вперемешку с соляркой. Ехали, не торопясь, по песчаной дороге вдоль уютного леса.

Давно уже исчезли запахи войны. Не стало в воздухе дымной взвеси и сладкого пороха, ушел аромат смерти, теперь только цвела и звенела вокруг новая жизнь.

Первый мирный май.

Ехали молча, стараясь не пересекаться взглядами с советскими бойцами. По пути стояли советские танки, на броне отдыхали солдаты. Играли на аккордеоне, пели песни, стреляли в воздух. Кто-то даже помахал власовцам рукой.

— Что, хлопцы, помог вам ваш Гитлер-освободитель? — смеялись они.

Смеялись над ними и бойцы, сторожившие их в грузовике. Один, с черными казацкими бровями, подсел к Гуляеву, со стуком приставил винтовку к краю кузова и спросил:

— Ну вот хоть ты мне скажи, морда…

Иван поднял на него отсутствующий взгляд.

— Да ты, ты, морда, — продолжил боец. — Вот ты нахрена к немцам пошел?

В его голосе не было ненависти, ощущался только легкий смешок.

Иван пожал плечами.

— Сам не знаешь, что ли? — спросил солдат.

— Жить хотелось, — пробормотал Гуляев.

— Ну хоть честно сказал! Остальные, знаешь, что бухтели? Мол, вступили, чтобы при любом удобном случае бежать. Как под копирку. Спрашиваем: а что ж не бежали, скотиняки? Молчат.

Боец оглядел дорогу, прищурился на солнце, заломил пилотку на правое ухо, засмеялся, будто вспомнив что-то свое.

— Не ссы ты, — добавил он. — Органы разберутся. Полицаем не был?

Гуляев покачал головой.

— Хоть так. Мы когда Белоруссию освобождали, помню, повесили полицая одного, известная на всю округу была мразина. Фамилия еще была такая, то ли Охотник, то ли…

— Рыбак, — хмуро отозвался другой солдат.

— Во, точно. Он детей вешал, стариков… Так его на той же виселице и вздернули. Спрашивали: чего ж ты, сука, своих же вешал? А он тоже говорит: жить, мол, хотел… Такая тварюга. Умолял, на коленях ползал, простите, говорит, братцы…

— Да ладно тебе, — сказал другой боец, — цацки разводить. Все они, падаль предательская, на одно лицо.

«Падаль предательская… — подумал Гуляев. — Неужели я?»