Гори огнем

— Отчего же не хотим? — спросил Гуляев. — Буняченко сказал, что подчиняемся только Власову.

— А по-моему, наш господин генерал зассал.

— Помереть не терпится?

Фролов усмехнулся и неожиданно ответил:

— Да! Не поверишь, да! Скорей бы в атаку да геройски погибнуть. Я совершенно серьезно. Сил больше нет это все видеть. Разве сам не видишь, как все складывается?

— Вижу, — согласился Гуляев. — Не знаю… Я бы еще пожил.

— Да это уж я знаю.

И ушел к своему взводу.

Ночь выдалась трудной. Гуляев лежал в палатке, накрывшись шинелью, слушая ночных птиц и стрекот цикад. Ему не спалось, ворочался с боку на бок, и только под утро приснился ему снова белый червь посреди обгоревшей церкви. Впервые за два года.

Червь забрался на амвон и заговорил снова чужим, неземным голосом:

— Помнишь меня?

— Помню, — сказал Гуляев.

— Скоро у тебя будет последний шанс показать, кто ты такой и чего стоишь. Не в бреду, а в реальности.

— Иди к черту.

Червь захохотал:

— Нашел куда меня посылать. Будешь гореть огнем?

— Не буду.

— Будешь.

И Гуляев проснулся от далекой артиллерийской канонады.

* * *

На следующий день в расположение приехал генерал Власов в сопровождении немецких офицеров. Выглядел он крайне усталым и недовольным. Быстро поздоровался с Буняченко и официально подтвердил приказ генерала Буссе.

Буняченко с неохотой принялся составлять план атаки. Все понимали — это будет чистейшая мясорубка, и, скорее всего, совершенно бессмысленная. Но приказ, подтвержденный Власовым, надо выполнять.

Гуляев присутствовал в штабе на обсуждении плана боя. Прибыли все командиры Первого полка и представители немецкого командования. Власов к тому времени уже уехал.

— Придется повоевать, — с недовольным лицом говорил Буняченко, склонившись над картой. Потом поднял голову, объявил: — Атака, господа офицеры, будет сложной. Действовать будем аккуратно, но готовьтесь к потерям. Я затребовал у немцев поддержку авиацией и артиллерией. Артподготовка начнется в четыре сорок утра. Затем в пять утра пойдем в наступление.

План сводился к двум атакам: основной с севера и отвлекающей с юга. По двум сходящимся линиям вдоль реки нужно было добраться до лодочной переправы и уничтожить плацдарм. Взвод, которым командовал Гуляев, входил в состав роты, наступающей с юга. Ему и сейчас повезло оказаться рядом с Фроловым.

Весь оставшийся день занимались подготовкой к наступлению.

Бойцы не паниковали, но у каждого на лице видно было беспокойство. Всюду ходили разговоры:

— В своих же стрелять будем…

— А может, на то и расчет, что они услышат русскую речь и не станут по нам стрелять?

— Ха! Фантазер. Да они еще хлеще по нам палить начнут.

— И все же — свои…

— А мы для них кто? Тоже свои? Брось ты это.

— Так-то оно так…

— А как по-другому? Ты не ссы, у каждого свой путь написан. Получим пулю в лоб, так получим.

— И то правда. Надоела уже эта война…

Война действительно надоела всем.

Ночью никто не спал. К трем часам власовцы выдвинулись в лес на позиции для атаки.

Гуляев приказал своим бойцам окопаться. Позиции Красной армии располагались уже в каких-то четырехстах метрах: их следовало преодолеть стремительным броском под огнем противника на узком участке.

Начинало светать, небо из черного окрасилось в светло-синий, за деревьями забелела ранняя полоска рассвета.

И в 4:40, когда все залегли с оружием, — заревело, загрохотало где-то позади, и впереди начало греметь с яркими вспышками. И снова, и снова, и снова.

Немецкая артиллерия утюжила предмостовое укрепление.

Бойцы, залегшие в окопах, напряженно молчали. Все давно отвыкли от такой канонады.

Загудело над головой — на низкой высоте пролетели старенькие немецкие самолеты с наспех нарисованными на крыльях флагами РОА вместо фрицевских крестов. Зашли на плацдарм, покружили, отбомбились, потом пошли на второй круг.

За спинами бойцов глухо рокотала артиллерия, впереди взрывалось и гремело.

Спустя двадцать минут грохот закончился.

Гуляев поправил на плече MP-40 и взглянул на часы: ровно пять утра.

И рассветное небо осветила красным сигнальная ракета.

Пора.

— За мной! В атаку! — заревел Гуляев и выскочил из окопа, выхватив пистолет.

И его слова отдались таким же эхом в соседних окопах.

* * *

Дневник Дениса Фролова за 10 апреля 1945 года

Вот скоро и мне умирать.

Что погибну — сомнений в этом никаких нет. Только вот думается, что опоздал я с этим лет этак на двадцать пять. Надо было тогда, в Крыму…

Но всему свое время. Значит, суждено погибнуть здесь, на берегах Одера, в бессмысленной атаке на плацдарм Красной армии.

Просто еще одна проигранная война.

Как же забавно повторяется история!

Помню, как сейчас, как уходили из Крыма, и многие из нас не могли сдержать слез, и многие обещали: «Я вернусь, обязательно вернусь».

И я обещал это себе.

Но не удастся вернуться уже никогда.

А смерти я не боюсь. Плена — вот чего боюсь по-настоящему, вот что будет для меня хуже смерти. Ох и отыграются они на мне! Я же для них предатель, это хуже врага. И плевать, что я не давал присягу Советам.

Лучше уж застрелиться, чем в плен.

И да, я боюсь. Мне страшно оказаться в сталинских лагерях и быть замученным красной сволочью. Я представляю, как будут меня пытать, вырывать ногти, прижигать каленым железом, резать ножом по живому…

Но одно не могу понять.

Каждый день думаю я о природе этого страха и все равно не могу понять.

Как так вышло, что я, родившийся и выросший в России, теперь до смерти боюсь собственной Родины? Как так вышло, что слово «Родина» теперь означает для меня слово «Смерть»? Правильно ли это?

Нет!

Должно ли такое быть, чтобы не стало у человека Родины?

Нет!

Разве так можно жить? Почему у тех, против кого воюем, есть Родина, а у меня нет? Где она, эта Родина? Не в Германии, не во Франции: она там, за километр отсюда, на Одерском плацдарме…

Здесь и сейчас, пожалуй, стоит признаться хотя бы самому себе: да, я сделал неверный выбор.

Но тем более не отступлю от него.

Глава двенадцатая

Пробежали около сотни метров и залегли в землю, как только раздались встречные винтовочные хлопки и стрекот автоматов. Но сзади уже наступали другие роты: отлежаться не получилось. После команды «Вперед» пошли дальше — пригнувшись, стреляя на ходу, прячась за деревьями.

В воздухе сладко пахло дымом. Светало, над берегом Одера стоял густой туман. В советских окопах уже можно было различить зеленые каски бойцов: они высовывались на секунду, пускали очередь и снова прятались.

Гуляев командовал взводом автоматически, заработали все старые рефлексы. Усевшись за поваленным бревном, приказал рассредоточиться, насколько это было возможно, пропустил взвод вперед, побежал дальше. Уже в первые минуты потеряли одного из бойцов, ему прошибло голову пулей.

Шли дальше: добежал до ближайшего дерева или поваленного бревна, пустил очередь по окопу противника, и снова, и снова.

В ушах стоял грохот выстрелов и гул взлетевших на новый круг самолетов.

По переполоху в советских окопах видно было, что атака действительно оказалась неожиданной. Но уже скоро заработала артиллерия с восточного берега Одера. Свистнуло над головами, ударило в землю, обсыпало песком и деревянными щепками. Взвод поднялся и пошел дальше, к разбитому участку проволочного заграждения.

Взвод Фролова первым ворвался во вражескую траншею, бойцы сцепились в жесткой рукопашной. Взвод Гуляева подоспел на помощь, достреливая солдат из-за бруствера. Сам Иван залег за насыпью и пустил две короткие очереди в воздух над окопом.

Первую траншею удалось занять.

Но с советской стороны вновь зарокотали пулеметы, не давая даже развернуться как следует в окопе. Скосило троих, еще одному прилетел осколок от гранаты. Во взводе Фролова погибли уже четверо, у Гуляева — двое.

Над головой постоянно свистело и стрекотало — не поднять головы. Бойцы Гуляева залегли за проволочным заграждением, а за ним буквально толпились две роты, прижатые к земле огнем.

В траншею, занятую Фроловым, прилетела еще одна мина. Двоих разорвало на куски.

— Приказ отходить из окопа! Оставляйте траншею! — раздалось где-то сзади.

Гуляев на пару секунд поднял голову и увидел, как Фролов, грязный, засыпанный землей, с окровавленным лицом взмахнул пистолетом и приказал отходить.

Покинув окоп, залегли за проволокой, тесно сбившись рядом, а сверху постоянно свистело и гремело.

Советские солдаты тоже залегли за покинутым окопом, медленно переползая вниз, и спустя пару минут снова заняли его. Завязалась позиционная перестрелка.

— Эй, советские! — закричал вдруг Фролов. — Мы ваши братья! Переходите к нам, вместе свалим Сталина!

«Нашел время», — подумал Гуляев.

Из траншеи раздались ожидаемые выкрики:

— На хер пошел!

— У нас тут предателей нет!

— Сами лучше сдавайтесь! Потом в плен брать не будем!

И снова загремели винтовки, затрещали пулеметы.

Так и лежали между берегом Одера и разливом в лесу, вжавшись в сырую, пахнущую болотом землю, в пожухлую прошлогоднюю траву, а над головами свистело и разрывалось.

— Сдавайтесь! — кричали из советских окопов.

Боец, залегший рядом с Гуляевым, приподнялся, чтобы дать очередь из «штурмгевера», да так и рухнул лицом в землю.

Вот она, смерть, подумал Иван, вот она, уже рядом, уже скребется костлявой рукой прямо в грудную клетку.