Помоги проекту - поделись книгой:
— В некоторых лагерях действительно так. Но дело тут даже не в правде, а в нужном выводе, который мы делаем через объективную информацию.
И сразу продолжил:
— Принцип второй. Назначить виноватого. Я расскажу вам историю, которую услышал от человека из Шталага…
Опять забыл.
— Нет, из Офлага — пятьдесят семь. Дело было весной сорок второго года. В лагере постоянно не хватало еды, пленные дрались за нее на раздаче, и охрана, соответственно, зверски избивала их во время этих голодных бунтов. Но что же случилось дальше?
Он улыбнулся самому себе. Эту историю ему действительно рассказал лейтенант Регер в самые первые дни Дабендорфа, но в лагерях пленных Регер никогда не был, и откуда тот мог это знать, непонятно. Может, и ему кто-то рассказал. А может, выдумка.
— Все это происходило во время карантина, когда отсутствовало немецкое начальство. Когда же оно вернулось, почти вся лагерная полиция сбежала к партизанам. А когда на их место назначили немцев, избиения из-за голодных драк прекратились. Выяснилось, что в лагере орудовала советская агентура. Они воровали продукты, провоцировали бунты и драки, сами же за это и избивали пленных. Именно они создавали пленным невыносимые условия в лагере! А все для того, чтобы потом рассказывать, какие немцы звери.
Аудитория слушала внимательно и с удивлением.
Вновь поднял руку тот парень, фамилию которого забыл Гуляев. Иван кивнул ему.
— Это правда? — спросил парень.
— Да. И эта история — пример того, о чем вы должны рассказывать пленным. Назначьте виноватого! Рассказывайте, что иногда советская агентура сама провоцирует подобные случаи в лагерях. Им не жалко жизни своих пленных, им важно устроить как можно больше кровавых зверств. Пропагандируйте ненависть к врагу, обвиняя его самого в пропаганде ненависти. Именно так это и работает.
Гуляев устал говорить. Он теперь очень быстро уставал. Формулировать мысли удавалось с трудом; рассказывал все ровно то же, что заучил во время первых сборов.
— Принцип третий, — устало продолжил он. — Будьте милыми.
Курсанты недоумевающе уставились на него, не ожидая услышать такое слово.
— Да, да, — сказал Иван. — Будьте милыми. Будьте приятными. Вспомните самих себя в лагере. Вот вы сидите среди вшей и дерьма, и тут приходит такой чистенький паренек в форме, встает по струнке и начинает речь: «Братья! Идите вместе с великой Германией против большевизма!»
Он карикатурно изобразил максимально пафосное лицо и на всякий случай вскинул правую руку. Курсанты засмеялись.
— Это так не работает. Будьте людьми… Присядьте к ним, душевно поговорите, угостите сигаретами. Хорошими какими-нибудь. Скажите им: «Братцы, ну что, как ваши дела?» По плечу похлопайте…
Ему вдруг стало трудно стоять, опять навалилось это странное ощущение нереальности происходящего, опять какие-то чужие мысли лезли в голову.
Гуляев присел на стул.
— Как-то так, — опустошенно сказал он, глядя перед собой. — Занятие окончено. Разойдись.
Он сидел на стуле и не замечал, как расходятся из-за парт курсанты, потому что в голове его снова одна за другой роились чужие мысли.
Чужие мысли, странные мысли, непонятные мысли, как будто их выдувал из стекла реальности неведомый мастер скляночных дел, разноцветные пузатые бутылочки, вазы и баночки надувались, сталкивались друг с другом, лопались, разлетались осколками прямо под закрытыми веками; а что, если это не скляночки и не бутылочки, а самые что ни на есть глаза, то есть просто глаза разбиваются под закрытыми веками, и вот ты уже ничего никогда не увидишь, кроме собственных глаз, интересно, а каково жить со зрачками наружу, неужели ты все время смотришь на собственный мозг, на реки-извилины, канавки-ручейки, эх, речка Волга, долго ж тебя не увижу, да и не видел ни разу в жизни; черт, ведь я никогда не бывал на Волге, хотя нет, я был в городе Калинине, а там тоже Волга, но как будто ненастоящая, маленькая совсем, где-то есть Волга побольше, а где-то совсем большая, где однажды суровой зимой выстрелил в себя неприлично трезвый офицер Аксель Вебер, а потом его добил другой человек, где же ты, Цвайгерт, где…
Встал, пошел по стеночке к выходу, чтобы не упасть — ему почему-то казалось, что вот-вот подкосятся ноги и он свалится в обморок, хотелось держаться хоть за что-нибудь, лишь бы не сдуло, как ветром, этим страшным потоком мыслей из ниоткуда.
Мир казался нереальным, пластилиновым, будто видишь его то ли сквозь толщу стекла, то ли на дне океана, и он, Гуляев, ощущал себя водолазом в огромном тяжелом костюме с трехболтовым шлемом.
И сам он был стеклом, и был океаном, и был пластилиновым миром.
Выйдя на крыльцо, он с трудом уселся на ступеньки и схватился за голову, пытаясь собрать мысли хоть как-то. Мысли не собирались.
Он вновь вспомнил Цвайгерта, вспомнил его слова и понял, что нужно делать.
Нужно просто убить себя прямо сейчас, и тогда можно будет вернуться в прошлое и все изменить.
«Так это и работает», — вспомнил он собственные слова, сказанные на занятии.
Встал с крыльца, пошел шатаясь к своему бараку. Мимо проходили курсанты, он не видел их лиц и не разбирал их слов — они что-то говорили, вроде даже именно ему, но все меняло свой смысл и звучание.
Иван добрался до своего барака.
Офицеров в нем не было — в это время начались занятия по строевой подготовке.
Гуляев дошел до двухъярусной кровати, на нижней полке которой он спал, поднялся на верхнюю, уселся на ней, свесив ноги, и снял ремень с кителя.
Один конец закинул за перекладину на потолке, протянул вниз, сомкнул на пряжке.
Потянул для проверки.
Просунул голову, крепко зажмурился и сказал:
— Гори огнем.
Спрыгнул с верхней полки и упал на холодный каменный пол сгоревшей церкви.
Он снова Новорожденный, и он же Иван Гуляев, и все тот же обгоревший храм с адскими фресками, но теперь он почему-то все помнит — и кто он такой, и сколько раз он уже здесь был, и что он здесь делает; теперь он не голый, а в кителе вермахта без ремня.
Иван Новорожденный сидит на сыром полу, обхватив колени руками. Его не тошнит больше белым червем, и никто не говорит с ним страшным многоголосием.
И небо, которое видно сквозь дыру в куполе, больше не красное, нет — оно грязно-серое, как этой ранней весной в Дабендорфе, и идет дождь, и капает вода прямо на обгоревшие доски.
Все больше и больше воды, и вот она уже по щиколотку его сапога.
Новорожденный встает во весь рост.
Воды все больше — она капает и капает, журчит бесконечно, заливает его целиком: размокли волосы, отяжелел мундир, повлажнело лицо. Иван облизывает губы, и вода почему-то соленая, как кровь.
Он стоит и чего-то ждет.
Капает вода, капает, кап-кап, заливает пол церкви, и стоит Гуляев уже по колено в воде, и идет к пустому амвону, и смотрит на него — все ждет и ждет белого червя, или кого там, да хоть кого-нибудь…
Отчего все не так, как раньше? Почему такое серое небо и почему везде вода?
И тут Иван чувствует, что за его спиной кто-то стоит.
Он резко оборачивается.
Это Цвайгерт. Красное лицо его перекошено злостью, бельмо на глазу наливается кровью.
А в руке его — немецкий ремень.
— Да как ты посмел? — говорит ему Цвайгерт. — Это так не работает. Ты нарушил правила.
И, размахнувшись, со всей силы хлещет Гуляева ремнем по лицу. От удара темнеет в глазах.
Иван лежал на дощатом полу офицерского барака и тяжело дышал.
Рядом валялся расстегнутый ремень, упавший с перекладины.
Приказ генерал-майора И. А. БЛАГОВЕЩЕНСКОГО от 13 апреля 1943 года
Ввиду крайне неудовлетворительного морально-психологического состояния ведущего курсов пор. ГУЛЯЕВА И. А., некачественного ведения занятий, неоднократного нарушения дисциплины
ПРИКАЗЫВАЮ
1. Отстранить пор. ГУЛЯЕВА И. А. от ведения всех пропагандистских курсов, сохранив его в штате лагеря в Дабендорфе и оставив за ним денежное довольствие.
2. Не выпускать пор. ГУЛЯЕВА за пределы лагеря, запретить ему ежедневный отпуск.
3. Рассмотреть на офицерском собрании ходатайство ГУЛЯЕВА о направлении его добровольцем в формирующиеся боевые части.
4. По итогам собрания выслать резолюцию ген. ВЛАСОВУ.
Бойцы копали размякшую апрельскую землю, и талая вода тут же все заливала, хлюпая под сапогами. Уже отрыли ход на десять метров и четыре открытые бойницы, занимались дополнительной пулеметной площадкой. Таскали мешки для укрепления и доски на дно окопа, чтобы можно было по-человечески ходить.
Солнце наконец прогрело землю, снег растаял, пробивалась первая зеленая трава. Первая пехотная дивизия РОА по приказу немецкого командования готовила вторую линию обороны в заболоченном лесу возле деревни Гросс-Мукров, недалеко от Одера. На левом, все еще «немецком» берегу реки советские войска организовали плацдарм, который до сих пор никак не могли взять бойцы вермахта.
Ожидалось, что приказ наступать на плацдарм поступит в ближайшие дни, но пока, пользуясь затишьем, солдаты выполняли свою главную работу — копать, копать и копать.
Взвод работал добротно и быстро, хотя спешить было некуда — боевые действия на участке притихли, только тревожила постоянно гремевшая вдали канонада. Кто-то из бойцов слышал этот грохот впервые за два года, кто-то — за три.
Гуляев сидел на бревне и курил, наблюдая за работой своего взвода. Последний раз он слышал близкую канонаду под Псковом летом сорок третьего, где он успел послужить в составе Первой гвардейской бригады РОА. Повоевать тогда не удалось — пытались поймать каких-то партизан, но ничего не вышло, зато провели парад с песнями и флагами. Время было потрачено тупо и бездарно. Все лето бригада простояла в Пскове без дела, а осенью соединение и вовсе расформировали. Одних направили во Францию, других — куда-то еще. Гуляева вернули в Дабендорф, восстановили в должности.
За это время он смог прийти в норму после помешательства, заново подружиться с Фроловым и остальными офицерами. Пребывание на фронте добавило ему очков в глазах сослуживцев: постоянно расспрашивали, требовали разнообразных историй, но самым популярным вопросом был один: «Каково же это — стрелять в своих?»
Гуляев отмахивался — он не сделал за это время ни одного выстрела и даже не видел «своих», разве что пленных.
Командование так расщедрилось, что даже заставило его сходить на беседу к немецкому психотерапевту Карлу Остенмайеру. Впрочем, ничего полезного Иван из этой встречи для себя не нашел, сплошь пустая болтовня о каких-то архетипах и снах. Да и Остенмайер, судя по всему, не особенно рад был этому общению.
«Смешной дядька», — говорил Гуляев об этом докторе. В целом же он чувствовал себя хорошо. Только иногда вспоминал о странном майоре Цвайгерте и об ужасных снах со сгоревшей церковью и белым червем. Он теперь точно понимал: все это померещилось на фоне алкоголизма и депрессивного состояния.
В Дабендорфе Гуляев вел курсы до февраля сорок пятого, когда школу эвакуировали в деревеньку Гишюбель под Карлсбадом. Но это было уже не то. Умирал германский рейх, умирала и школа.
И вот теперь — опять воевать.
Гуляев курил, смотрел на своих бойцов и думал, что этот лес напоминает ему о Волховском фронте, ведь все леса средней полосы одинаковы — только он еще не выжжен войной, не оскалился обломанными стволами берез, не провонял запахом смерти… «Но все это еще будет, — думал он, — обязательно будет».
Ну или нет.
В любом случае все понимали: история движется к концу. Даже Фролов, которому дали такой же взвод, как и Гуляеву, дислоцировавшийся неподалеку, в последнее время перестал выступать перед солдатами с пропагандистскими речами и все больше мрачнел.
Фролов, как поэт, никогда не чурался пафоса, но теперь победное воодушевление сменилось настроением трагическим и обреченным. Почему-то казалось, что это ему даже нравится.
— Ты прямо сумрачный немецкий гений, — шутил над ним накануне Иван. — Стихи-то пишутся?
— Пишутся, — отмахнулся Фролов. — Но плохие. Не покажу.
Один черновик, впрочем, потом нехотя показал. Стих назывался «В сырых могилах», текст оказался действительно не очень.
Закончив с воспоминаниями, Гуляев затушил окурок, встал, выпрямился и сказал бойцам:
— Все, ребята, отдохните. Полчаса на перекур, потом обед, после обеда снова копать.
Грязные бойцы вылезли из окопа, уселись на бревнах, задымили.
На перекуре власовцы делились впечатлениями от выданных им «Штурмгеверов-44». Дивизии повезло — перед атакой немецкое командование решило снабдить бойцов как следует, выдали и новенькую форму, и хороший обвес, и хорошие автоматы. Таким снаряжением не могли похвастаться даже соседние немецкие части, что вызывало у них порой справедливое негодование.
— Хорошая все же штука, добротная, — говорил один из бойцов, осматривая автомат. — Умеют же оружие делать, черти.
— Европейское качество, — говорил другой. — В России такое не скоро еще сделают, наверное. Все палками воюют.
— Они с этими палками уже до Одера дошли, — хмуро ответил третий, и возразить тут было нечего.
Гуляев не любил пораженческие настроения.
— А ну, — одернул он бойца. — Вот дадут приказ штурмовать плацдарм, и проверим, у кого палки длиннее.
Приказ штурмовать плацдарм пришел уже вечером.
Генерал Буняченко, командовавший дивизией, созвал офицерское собрание в Гросс-Мукрове. В штабе висело напряжение, было накурено и пахло водкой. Генерал выглядел нервным и раздраженным.
— Сразу всех заверю, господа, — говорил он. — Я не собираюсь просто так бросать людей в мясорубку по прихоти немецкого командования. Приказ пришел от генерала Буссе[18]. Я четко заявил ему, что наша дивизия подчиняется только генералу Власову.
Полковник Архипов[19], глядя на карту, назвал идею атаки плацдарма чистым безумием. Из-за весеннего половодья, перекрывшего подступы к предмостному укреплению, атаковать можно было только силами одной-двух рот вдоль Одера, с юга со стороны Фюрстенберга, с севера — со стороны Франкфурта-на-Одере. И с севера, и с юга фронт наступления получался очень узким, и огромные потери были неизбежны.
— Расходимся и ждем подтверждения приказа от Власова, — повторил Буняченко и распустил собрание.
На выходе Гуляева подловил Фролов. Он нервничал.
— Что же это, что такое, — заговорил капитан. — Неужели и воевать не хотим?
Поделиться книгой: