Британия глазами русского

Чтобы существовать, Британия должна быть квалифицированнее других. Квалифицированнее в ряде отношений, но прежде всего в производстве, торговле, финансах, политике. В этом суть ее положения, в этом ядро ее многих проблем, в этом объяснение ее жизни.

На карте мира по развертке Меркатора Британские острова едва заметны. По размерам своей территории они занимают примерно 75-е место среди других стран. Это всего лишь восемнадцать сотых процента земной суши, на которых живут 54 миллиона человек, или два процента населения нашей планеты. В этом отношении Британия - десятая и по плотности населения уступает лишь Японии, Бельгии и Голландии. Англичане живут в 9 раз теснее, чем американцы. По городским районам здесь местами можно ехать десятки миль кряду. При своем в высшей степени интенсивном сельском хозяйстве Британия обеспечивает себя продовольствием лишь наполовину. Ее природные ресурсы легко пересчитать по пальцам: уголь, низкосортная железная руда и… все.

В век чрезвычайно развитого разделения труда абсолютно автономных, то есть самообеспеченных полностью, стран нет и быть не может. Но если для других потребность импортировать что-то выражается всего несколькими процентами, то для Британии она составляет десятки процентов по отношению к тому, что она может найти или произвести у себя дома. Внешняя торговля для нее поистине вопрос жизни и смерти.

Чтобы прокормить себя, Англия должна ввозить половину необходимого ей продовольствия из других стран. Чтобы ввозить, она должна продавать взамен промышленные товары. Но чтобы производить их, она снова должна ввозить, ввозить промышленное сырье. Эта формула британской жизни наверняка уже известна вам. Я хочу лишь обратить внимание на то обстоятельство, что она возможна только для страны, которая производит и продает лучше, быстрее и дешевле других своих соперников и конкурентов.

Эта формула начала складываться после первой промышленной революции в мире, родиной которой и были Британские острова. К середине XIX века, в расцвет британской торговли хлопчатобумажными тканями, она действовала уже почти автоматически: «на корпус» опередив другие государства в развитии производительных сил, отхватив - где силой, где обманом - огромнейшую колониальную империю [*], над которой (вплоть до второй мировой войны, заметим) не заходило солнце, Британия не знала себе равных ни как «мастерская мира», ни как торговец и ростовщик вселенной до конца XIX века.

[* К началу XX века в рамках Британской империи находилась территория в 23,6 миллиона квадратных километров с населением 309 миллионов человек; после первой мировой войны - 36 миллионов квадратных километров и свыше 500 миллионов человек - четверть территории и четверть населения земного шара.]

Но спираль истории имеет обыкновение возвращаться к исходной точке, хотя и на ином уровне. XX век начал срезать накопленные Британией преимущества одно за другим. Перед первой мировой войной она уже чувствовала за собой дыхание конкурентов: молодой, с иголочки, американской промышленности и подтянувшихся соперников из старой континентальной Европы. Но тогда общее развитие мировой торговли еще абсорбировало этот нажим на британские позиции - позиции ведущей торговой державы. Сам процесс, однако, на этом не кончился - он только начинался. А первая мировая война ускорила его. Закон неравномерности развития, больше века игравший на руку Британии, теперь обернулся против нее. Баловень судьбы столкнулся с новыми для себя проблемами. Стремление получить на вложенный капитал максимум прибыли за счет нещадной эксплуатации колониального населения вызвало к жизни текстильную промышленность Индии. Пришло время, когда вместе с дешевой продукцией Японии сна отобрала у Британии десятки миллионов покупателей на восточных рынках. И хотя значительная часть доходов от этой торговли по-прежнему оседала в Сити (по той простой причине, что индийские текстильные предприятия принадлежали англичанам), собственно английская текстильная промышленность стала хиреть. Нефть - топливо века автомашин и авиации - сбросила и без того падавший в связи с открытием новых шахт на континенте Европы спрос на британский уголь. Ожиревшая, но и одряблевшая на процентах от финансирования торговых операций Британия не сумела вовремя (да, пожалуй, и не смогла) переориентироваться на новые в межвоенный период отрасли - автомобилестроение и электрооборудование - и продолжала «стоять на своем», выпуская паровозы, суда, текстильные машины, спрос на которые оставлял желать лучшего.

В неустойчивые 20-е и особенно 30-е годы государства были склонны свести до минимума зависимость от других и отгораживались от них высокими тарифными барьерами. В эти годы Британия пережила острейший экономический кризис, для нее тем более многозначительный, что он был еще и началом кризиса ее колониальной империи.

Вторая мировая война дорого стоила этой стране. Общий понесенный ею материальный ущерб оценивается в 3 миллиарда фунтов стерлингов. Кроме того, Британия потеряла около 1 миллиарда фунтов стерлингов в заграничных капиталовложениях и «приобрела» внешних долгов на сумму 3 миллиарда фунтов. Поражение консервативной партии на выборах 1945 года спасло Уинстона Черчилля от «председательствования», но не от присутствия при распаде Британской империи.

Да, Британия восстановила кое-что из потерянного в годы войны. Но она явно утратила свое былое величие. У нее еще есть глубокие корни в своих бывших колониях: Индии, Юго-Восточной Азии, на Аравийском полуострове, в Африке - по оценкам, 11 - 12 миллиардов фунтов стерлингов, - и они приносят метрополии свои соки: пот и кровь дешевой рабочей силы «заморских территорий». Но ее возможности существовать в роли беззаботного рантье урезаны, и урезаны основательно.

Положение Британии изменилось после войны не только в количественном отношении. Оно изменилось качественно. И основными факторами в этом смысле являются, мне думается, следующие.

Британия отстает в темпах развития от своих ближайших конкурентов, она потребляет больше, чем производит, и живет в кредит, взаймы у будущего.

Страна не располагает достаточными ресурсами основного сырья, чтобы рассчитывать на серьезное увеличение своего экспорта в развивающиеся страны Азии и Африки, которые нуждаются прежде всего в тяжелом промышленном оборудовании. (Это отнюдь не означает, что инвестиции в слаборазвитых районах стали для английских рантье менее прибыльными. Условия конкуренции в том, однако, и состоят, что подразумевают постоянное накопление, а поддерживать его Британия может, лишь достаточно зарабатывая у себя дома и выдерживая натиск продукции основных промышленных соперников.)

Фактом послевоенных лет является более быстрый рост рынков в индустриально развитых странах, в частности западноевропейских, а не в развивающихся районах, в том числе и входящих в Британское сообщество наций. Но именно здесь Британия и лишена тех преимуществ, которыми в силу глубоких и всесторонних связей, уходящих в прошлые десятилетия, и еще сохраняемых «имперских преференций» (предпочтительных условий торговли) она располагает на рынках Сообш.ества наций.

Успешно конкурировать на рынках развитых стран Британия может лишь за счет «изощренных и трудоемких» товаров и продукции новейших отраслей XX века - тонкого и точного машиностроения, авто- и авиапромышленности, электроники, химии, то есть при условии перестройки своей промышленности именно ка эти отрасли и соответствующей модернизации «старых» отраслей.

Иными словами, чтобы существовать, Британия должна быть квалифицированнее других.

И дело ведь не только в том, чтобы построить предприятия по производству электронно-вычислительных машин, хотя и это теперь достаточно трудно, поскольку западноевропейский, скажем, рынок на две трети уже захвачен американскими монополиями «Интернэшнл бизнес машинз» и «Дженерал электрик», и новичку в этой сфере заполучить клиентов - не партию башмаков продать: счетно-решающие устройства стоят десятки, сотни тысяч, а иные и больше миллиона. Голландский радиогигант «Филипс», к примеру, принимаясь за их производство, в течение первых нескольких лет рассчитывает лишь на то, чтобы поставлять эту продукцию своим же разбросанным чуть ли не по всему миру филиалам и дочерним компаниям.

В Британии, в том числе и на страницах буржуазной печати, много говорят о том, что прежняя роль имперской метрополии - при всей ее модификации и приспособлении к новому Сообществу наций - все очевиднее становится для страны непозволительной роскошью. Говорят, что Британии придется искать «новое амплуа» и в соответствии с ним менять свою социальную и общественную структуру, сложившуюся и устоявшуюся применительно к положению ее в качестве центра колониальной империи, но уже не отвечающую более нынешним условиям. Пишут, что стране, образно говоря, придется выработать для себя новый сценарий, перераспределить роли действующих лиц, их место, поведение, ремарки, потому что у рантье иной взгляд на мир и иной образ жизни, чем у менеджера компании электроприборов, и роли их в новой обстановке не могут остаться прежними.

И кажется, читая эти рассуждения: подправь там, подтяни здесь, и дело пойдет, и Британия снова выберется на подъем. Вся суть, однако, в том, что Британия оказалась в кризисном положении не потому, что кто-то чего-то не учел и не нажал вовремя на нужный рычаг. Кризис возник потому, что исчезли или сходят на нет те условия, которые питали ранее паразитический по своему характеру и настрою британский капитализм, и рассчитывать на излечение его недугов - все равно что рассчитывать на обратимость истории.

Да, Британия могла бы выправить свое положение, если бы резко сократила расходы на вооружение, отказалась от заморских военных баз, урезала экспорт капитала, если бы ввела общенациональное планирование. Но каждое из этих «если», выгодное для страны в целом, «наступает на ноги» правящим Британией классам, опрокидывает «священные и неприкосновенные» принципы частной собственности, устои самого капитализма. А буржуазия добровольно от своих интересов никогда еще не отказывалась, даже если они идут вразрез с интересами нации.

КОРОНА

Кто правит Британией и кто будет править ею в ближайшем будущем? Ко второй половине вопроса мы подойдем позже. На первую можно ответить разно - и очень коротко и много пространнее. Но в любом случае не фразой: «У власти стоит правительство консерваторов» или «…правительство лейбористов». Это не раскрывает существа. Самый короткий ответ укладывается в два слова: «имущие классы». Отвечая полнее, придется говорить о таких институтах, как правительство, Сити, парламент, пресса, суд, церковь…

В современной Британии существует масса институтов и атрибутов власти. У каждого свое место, своя роль, свои функции. Система в целом отработана и отлажена десятилетиями, чтобы не сказать веками. Вес и влияние каждого из таких институтов и атрибутов с течением лет менялись. Но большинство, пожалуй, даже из самых древних и ветхих, и по сей день сохранили то или иное значение, хотя подчас и несущественное сравнительно с тем, что было «в оригинале», и непропорционально малое по отношению к оставшимся от прежних времен внешнему величию и помпезности.

Впрочем, такое явление вообще характерно и типично для Британии с ее «двухэтажностью»: роскошный фасад может скрывать перенаселенный и поделенный на жалкие облезлые каморки человеческий улей; слитки южноафриканского золота первоначально доставляются на склад в одном из переулков Сити, который можно по незнанию принять за сарай скупщика металлолома - наглухо запирающие въезд во двор стальные створки не сразу и заметишь.

Везде на Западе можно говорить о внешних проявлениях власти и о ее внутренних пружинах. В Британии, наверное, больше, чем где-либо. Суть здесь, конечно, тоже в этих внутренних пружинах. Но, обращая главное внимание на эту суть, мы порой настолько абстрагируемся от внешних проявлений власти, что пренебрегаем ими вовсе и забываем одновременно азбучную истину о том, что содержание без формы немыслимо, что его й понять-то по-настоящему нельзя, не поняв и не почувствовав формы.

Еще в школе мы проходим: Англия - конституционная монархия. Что «конституционная» - читаем потом почти ежедневно в газетах: «Член палаты общин такой-то заявил вчера то-то…» Что «монархия» - вспоминаем на минуту, когда раз-другой в год встречаем телеграмму ее величества королевы Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Председателю Президиума Верховного Совета СССР по особо торжественному случаю.

А между тем англичане узнают о своем монархе с пеленок и потом встречаются с ним посредством радио, телевидения, газет, кинохроники по нескольку раз на день. Портреты королевы Елизаветы II висят в витринах магазинов, в актовых залах школ, в официальных и неофициальных учреждениях, в агентствах авиакомпаний. Королевская семья отправляется на рождественские каникулы в поместье Сэндрингхэм - фотографии и подробнейшие отчеты в газетах. Принц Филип.открывает новую атомную электростанцию в Бэркли - перед церемониальной платформой батарея кино- и телекамер, и вся Британия смотрит репортаж о том, как опускается на зеленую лужайку неподалеку вертолет принца, которым он сам управляет, как произносит он собственноручно написанную (и, как правило, остроумную) речь на тему, чем обязана страна «яйцеголовым» ученым. Королева присутствует при закладке нового спортивного комплекса, на скачках «Аскот», при открытии движения по новому мосту через залив Форт у Эдинбурга - все это идет на первые полосы газет, в первые кадры кинохроники и последних известий по телевидению. Последние сеансы кино, передачи по телевидению заканчиваются портретами королевы и государственным гимном «Боже, храни королеву». Когда Юрий Гагарин проезжал по улицам Манчестера, приветствовать его вышли сотни тысяч людей. В процессии машин мне случилось сидеть тогда с одним из виднейших лидеров британского профсоюзного движения. Он был горд тем, что его соотечественники умеют отдавать должное заслугам других. Но выразил он это словами: «Даже королеву не встречали здесь такие толпы». И говорил это человек левых взглядов, социалист не по принадлежности к лейбористской партии, а по своему духу и убеждениям и искренний друг Советского Союза.

Да, вероятно, скажете вы, но ведь королева в Британии царствует, но не правит? Верно. Права британского монарха носят формальный, а не практический характер. В число его функций входят созыв, продление и роспуск парламента, назначение и отставка премьер-министра, утверждение законов, принятых парламентом, право помилования, возведение в пэрство и дарование рыцарских титулов. Но он может сделать это лишь по совету премьера или решению парламента. Даже если королевский двор выразит пожелание сделать лорда X герцогом, а премьер скажет «нет», лорд X герцогом не станет. Члены королевской семьи, как утверждают «авторитеты права», должны стоять «вне политики» и выдерживать строжайший «нейтралитет» между партиями и «сторонами». И внешне это так и выглядит.

С 1707 года ни один король ни разу не отказался санкционировать законопроект вопреки воле парламента. С 1783 года монарх не рискнул уволить в отставку ни одного премьер-министра. С тех пор как король по своей инициативе распустил парламент и назначил новые выборы, прошло больше века. Неиспользование прерогатив монарха отнюдь не означает, однако, их отмены.

Впрочем, миф о нейтральности монархии в Британии несет и другую, не менее важную нагрузку. Постоянство институтов имеет в Британии цену, как ничто другое. Реальная власть британского монарха в 60-х годах нашего столетия может равняться ничтожно малой величине, но ее влияние на жизнь страны, на осуществление действительной и практической власти другими органами и институтами более значимо, как утверждают знатоки, чем оно было тридцать лет назад. Нельзя, на мой взгляд, всерьез говорить о политической обстановке в Британии, не учитывая, хотя бы в качестве дополнительного момента, ту атмосферу, которую создает здесь существование монархии, ореол ее, блеск королевского двора, торжественных выездов в золоченой карете, сопровождаемой эскортом драгун. И если вы спросите: «На кого еще, кроме как на обывателя-мещанина, могут действовать обветшалые чары монархии?» - можно ответить вопросом: да так ли уж мало в мире обывателей-мещан?

Обе главные партии ревностно оберегают корону как символ «незыблемости» британской политической системы. Консерваторы, тесно увязанные с титулованной аристократией, на нее никогда и не покушались. Лейбористская партия еще на своей конференции в 1923 году провалила резолюцию, предлагавшую сделать установление республиканского строя программным пунктом партии, провалила большинством в 3 694 000 голосов против 386 000, и с тех пор к дискуссии на этот предмет не возвращалась. Напротив, находясь у власти, и те и другие поддерживают институт монархии и используют его весьма эффективно, в том числе и для представительских функций. Календарь ее величества как королевы и главы государства расписан с предельной тщательностью и скрупулезностью на год, а то и два вперед. Ее визиты планируются с точностью до минут, и слова: «Королева никогда не опаздывает» - здесь нечто вроде поговорки. Поездки в другие государства обставляются так, чтобы произвести максимум впечатления, и производят. Спросите людей, приехавших из Австралии, Новой Зеландии, Нигерии, Канады, - они наверняка помнят пребывание королевы Великобритании в этих странах как пышный, побивающий все рекорды спектакль, хотя с тех пор прошли годы. Официально королева Британии является и главой Сообщества наций.

Но дело не только в зрелищной стороне. Визиты Елизаветы II во Францию и Западную Германию представляли собой немаловажные события и крупные политические акции правительства Британии. На это они и были рассчитаны.

Королеву считают «вторым наиболее информированным лицом» после премьер-министра. Где бы она ни находилась - в Лондоне, в Виндзоре, в своем шотландском поместье Балморал, даже в Нигерии, красный бокс-ящик с протоколами заседаний кабинета министров и другой важнейшей правительственной информацией доставляется ей регулярно. Каждый вторник, когда королева в Лондоне, премьер отправляется в Букингем-ский дворец и там информирует ее о событиях. Между тем даже для виднейших историков правительственные документы открываются только по истечении пятидесятилетнего срока давности.

Институт монархии стоит крупных денег. На содержание двора парламент ежегодно отпускает по так называемому цивильному листу 641 тысячу фунтов стерлингов. И это лишь треть того, что расходуется в действительности. Три дворца - Букингемский, Виндзорский и Холируудхауз - обходятся министерству общественных работ и помещений почти в 800 тысяч фунтов. Королевские военно-воздушные силы обслуживают (из своего бюджета) пять самолетов и два вертолета, находящиеся в постоянном распоряжении двора. Королевские поездки, почта и телефон оплачиваются государством. Королевский военно-морской флот содержит яхту королевы, постройка которой стоила 2 миллиона фунтов стерлингов, а содержание - включая команду из 250 человек - 380 тысяч фунтов стерлингов в год. В общей сложности, как неоднократно подсчитывалось людьми, изучавшими институт монархии в Британии, королевский двор поглощает около 2 миллионов фунтов стерлингов в год. Правда, все доходы от коронных земель и владений в Британии поступают в казну. И на этом основании сторонники монархии утверждают, что 3250 тысяч фунтов ежегодного дохода от 300 почти тысяч акров земли в Англии и Шотландии и недвижимой собственности в самом Лондоне перекрывают упомянутые расходы. Однако эти земли даже среди английских юристов давно принято считать собственностью государства.

Практичные люди в правящих кругах Британии полагают, что символ незыблемости строя и британского правопорядка стоит 2 миллионов: в конце концов, это не больше того, что ежегодно расходуют «Омо» и «Дэз» на рекламу своих стиральных порошков. И если эти порошки всего лишь отмывают рубашки, корона призвана делать привлекательнее систему власти, что, конечно, куда более важно для людей, этой властью распоряжающихся.

ВЕСТМИНСТЕР

Перед вычурными, чугунного литья с позолотой, воротами в Букингемский дворец - пышнотелый беломраморный монумент королевы Виктории, именем которой означен чуть ли не календарный «золотой век» Британской империи. От монумента начинается Мэлл - один из очень немногих во всех английских городах проспектов. Без малого миля прямого, как стрела, красного парадного асфальта легла между ансамблем Кларенс хауз террас - слева и Сент-Джеймским парком - справа. Скромная по нынешним временам арка Адмиралтейства венчает этот королевский выезд. За аркой - Трафальгарская площадь. Если обогнуть ее слева, можно по Стрэнду попасть к Темпл-бар, где начинается Сити.

А вниз от колонны Нельсона к Темзе идет Уайтхолл - кварталы внушительных тяжеловесных зданий, символ исполнительной власти в Британии. Здесь все рядом: тесный сумрачный проулок Даунинг-стрит с особняком под № 10 на черной двери, который уже лет триста служит официальной резиденцией британского премьер-министра, традиционная резиденция канцлера казначейства под № 11, громоздкое, потемневшее от времени карэ Форин оффиса - министерства иностранных дел, министерство обороны, красно-белый, похожий своими башнями на рыцарский замок Скотланд-ярд…

Уайтхолл кончается Парламентской площадью, Вестминстерским дворцом и Вестминстерским аббатством.

По этому маршруту - от Букингемского дворца до Вестминстера и совершается наиболее пышная из церемониальных процессий (если не считать относительно редких коронаций) - торжественный выезд королевы Великобритании на открытие новой сессии парламента. Это происходит обычно в первый вторник ноября каждого года и, как обычно (погода в Британии, вы помните, тоже традиционна), в серый дождливый день. Впрочем, такой фон лишь оттеняет яркие краски королевского кортежа: золоченый королевский экипаж, шестерку попарно запряженных белых лошадей, шитые золотом камзолы лакеев на запятках, колоритные средневековые мундиры драгун, их до блеска начищенные медные каски… Толпы лондонцев и туристов стекаются тогда поглазеть на процессию (многие еще с ночи занимают места поудобнее) и густой цепью выстраиваются вдоль Мэлла и Уайтхолла. Посмотреть есть на что - зрелище впечатляющее, такое только в сказках описывают. Но собственно открытие сессии парламента подавляющее большинство англичан увидело лишь в 1964 году, когда всю церемонию от начала до конца показали по телевидению.

По отшлифованному десятилетиями ритуалу королева шествует в палату лордов и занимает место на троне, герцог Эдинбургский - кресло по правую руку, по левую - займет в будущем принц Уэльский. Пэрам предлагается сесть, а королевский посланец направляется к закрытым дверям палаты общин, чтобы пригласить ее членов выслушать тронную речь королевы. Палата ревностно относится к своим правам, и посланца допускает лишь после троекратного стука. Но волю королевы исполняет, и во главе со спикером, премьер-министром и лидером оппозиции депутаты шествуют к дверям палаты лордов. Так в дверях и стоя ведущие члены палаты - больше двух десятков их в проходе все равно не умещается - и внимают высочайшим словам. И хотя с давних времен тронную речь, в которой излагаются основные мероприятия правительства на ближайшее время, пишут премьер и его ближайшие коллеги, королева говорит в ней от первого лица, о «моих министрах», «моем правительстве» и «моем народе». Храня традиции церемонии, премьер Гарольд Вильсон даже в канун открытия сессии 1965/66 года уверял корреспондентов на пресс-конференции, что «не ведает, что будет в тронной речи», зная, разумеется, к тому времени эту речь почти на память.

Тронная речь зачитана. Сессия парламента открыта. Королевский кортеж возвращается в Букингемский дворец. Депутаты - в палату общин. Британский парламент начинает очередную сессию.

Вестминстер - нарицательное для британского парламента - учреждение, любопытнейшее во всех отношениях, смотреть ли на него глазами иностранного туриста, журналиста, историка или подданного ее величества. В чисто архитектурном плане это стрельчатое, цвета старого сотового меда здание на берегу Темзы отвечает, на мой вкус, своему статусу больше, чем любой из дюжины виденных мною парламентов. Его политическая архитектура ветхозаветна и представляет собой нечто в высшей степени нестройное. Эталон буржуазного демократизма, Вестминстер слышит в своих стенах постоянные жалобы депутатов на невозможность высказаться. Символ законодательной власти, он беспомощно замечает, как обтекает его стороной реальная власть. Выступая в британском комплексе правления единственной переменной величиной, сама переменность которой освящена конституционным сводом законов и предопределена всем государственным укладом страны, Вестминстер отягощен позументом неизменных традиций.

Вестминстер принято считать прародителем буржуазного парламентаризма. И хотя некоторые из его континентальных соперников хотели бы в погоне за приоритетом и туристским кошельком вывести свою родословную чуть ли не с каменного века, власть монархов там была абсолютной вплоть до конца XVIII века. На Британских же островах парламент вотировал увольнение неугодного монарха - Ричарда II - еще в XIV веке. С XVIII же века Вестминстер, а точнее палата общин, держал в своих руках все полномочия, послужив позднее в этом отношении образцом для многих законодательных учреждений той части мира, которую сейчас мы называем Западом. Юридические слепки его можно найти теперь на всех континентах мира: в Австралии, Канаде, Индии, ряде африканских государств. В период расцвета Британской империи о Вестминстере говорили, что он может сделать все, кроме превращения мужчины в женщину.

Но у каждого слишком долгого стажа есть и своя оборотная сторона - старость. Вестминстер дряхлеет. «Девятьсот лет понадобилось нам, чтобы создать свою демократическую и парламентскую систему, - заметил однажды лорд Чандос, президент Института директоров, - а как посмотришь на нее, о боже!» В теории 630 членов палаты общин и по сей день располагают суверенитетом, хотя строго формально верховной властью в стране является «королева в парламенте», то есть королева, палата лордов и палата общин, и без согласия всех этих трех компонентов законы не могут считаться принятыми. Но королева, вы помните, к практическому управлению страной отношения не имеет. Полномочия 920 лордов урезаны давно и коротко. В худшем случае (и главным образом теоретически) они могут задержать билль - законопроект - на год, но и то не билль, предусматривающий ассигнование денег: такие позволено волынить лишь в пределах месяца. Да лорды на многое и не претендуют. Наследственные пэры и возведенные в пэрство, сошедшие со сцены и теперь забытые политические знаменитости довольствуются тем, что могут вольготно высказаться почти на любую тему и даже рассчитывать, что «Таймс» процитирует их утром пятью строками. Последствия не беспокоят их: разжалованию пэры не подлежат, серьезного внимания на них никто не обращает - бури не будет. Обязанностей - никаких. Ответственности - тоже. За присутствие на заседании лорд вправе претендовать на четыре с половиной гинеи. Для кворума достаточно и трех человек. И есть где понежиться на старости лет, подремать в красноватом от витражей полумраке, предаться воспоминаниям в почтенной компании знатных фамилий, некогда громких имен и бронзовых статуй восемнадцати баронов, заставивших в 1215 году короля Иоанна подписать Магну карту - Великую хартию вольностей. Словом, палата лордов погоды не делает. Это - занятие палаты общин.

Она вправе законодательствовать, вызывать любого гражданина в качестве свидетеля, допрашивать государственных служащих, наказывать редакторов газет, интерпретировать законы по своему разумению. Она настолько щепетильна в своей независимости, что не считает себя связанной даже законами, принятыми палатой предыдущих созывов (в противном случае был бы нарушен ее суверенитет), или прошлыми судебными решениями и вправе даже продлить срок собственных полномочий, ограниченный парламентским актом 1911 года пятью годами. И она держится за эти права и за все их традиционное обрамление. И внешне кажется, что все так и есть, как было. Колорит сохранен в неприкосновенности: неподражаемый архитектурный ансамбль, знаменитый Биг Бэн, ежедневная процессия спикера, ритуал раскланивания депутатов при входе в палату, возможность выпить в парламентском баре в любое после полудня время без обязательного для всех прочих питейных заведений перерыва с трех часов до шести вечера.

…Вестминстер хранит ворох традиций и обычаев. И три четверти миллиона туристов ежегодно отдают им дань. Любопытно ведь взглянуть на знаменитый, большой, как диван, мешок с шерстью, на котором еще со времен Эдварда III, то есть с XIV века, восседает в палате лордов лорд-канцлер, на спикера палаты общин в полном парике, председательствующего в кресле, подаренном Австралией, на бронзового Ричарда Львиное Сердце, о котором еще в детстве читали у Вальтера Скотта и который застыл теперь на коне у королевского подъезда в Вестминстерский дворец, на памятник Оливеру Кромвелю, четвертованному через несколько лет после его смерти. Он стоит на том самом месте, куда, как рассказывают, скатилась отрубленная голова великого бунтаря, провисевшая на шесте вестминстерского холла четверть века. И еще сто тридцать статуй и бюстов (последняя на моей памяти - Ллойд-Джорджу) расставлены по двум милям коридоров дворца, порядок в котором поддерживается 26 полицейскими и 32 швейцарами, а чистота - 250 служителями.

Как ни говори, у реликвий есть магнетические свойства. И в иные дни любопытных на галереях для публики раз в десять больше, чем внизу, в собственно палате общин, депутатов, уютно раскинувшихся с газеткой на зеленых сафьяновых скамьях. Впрочем, и сами депутаты, или эм-пиз (члены парламента), как их сокращенно именуют в Британии, обожают палату и купаются в той атмосфере, которая царит в этом «старейшем и почтеннейшем клубе Европы». Они относятся к ней как к чему-то одушевленному и уж, конечно, не упустят возможности напомнить, что «палата не привыкла, чтобы ее дурачили» или что она «не потерпит, чтобы с ней обращались как с горничной». Палата, правда, терпит многое, в том числе и падение своей власти. Но, допуская резкость, она не допускает грубости: спикер потребует взять свои слова обратно всякого, кто употребит в адрес коллеги «непарламентское выражение», вроде «лицемер», «убийца», «гавкающая собака», «свинья», «ханжа», «мошенник», «негодяй»…

Здесь любят поговорить, ценят хороших ораторов, рассыпают перлы остроумия пригоршнями и штучно и считают сокровенным «час вопросов», которым после церемонии открытия заседания и краткой молитвы начинается день, в том числе и каждые вторник и четверг, когда на вопросы депутатов обязан отвечать сам премьер-министр. Сэр Уинстон Черчилль, рассказывают, был в этом отношении бесподобен и умел ускользать даже из самых хитрых словесных ловушек.

На первом же после рождественских каникул заседании в январе 1965 года, дня три спустя после вторичного поражения лейбористского министра иностранных дел Гордона Уокера на дополнительных выборах, лидер оппозиции тори сэр Алек Дуг-лас-Хьюм пытался поддеть Вильсона:

- Я не вижу в палате общин министра иностранных дел?

- Мы не видели в палате министра иностранных дел три года, - тотчас же парировал Вильсон, напомнив сэру Алеку, что в качестве министра иностранных дел лорд Хьюм, как он тогда именовался, заседал в палате лордов.

Но при всем суверенитете членов палаты, при всем культе красноречия практическое значение личного мнения там, увы, весьма относительно. Если лидеры всех трех представленных в Вестминстере партий не связаны решениями своих же партийных конференций, поскольку они считаются избранниками партийных фракций палаты общин, то депутаты обязаны голосовать так, как укажет им «уип» - «хлыст», главный парламентский организатор данной фракции. И точка! Молодые, пылкие, необ-катанные еще жерновами партийной машины депутаты вольны сколько угодно развивать свои радикальные идеи… за столиками на открытой, «с видом на Темзу», парламентской террасе. Но очень скоро они обучатся там эти идеи и оставлять, как оставляют недокуренные сигареты перед входом в зал палаты общин. Главный «хлыст» в вопросах дисциплины шуток не терпит. Одно из самых влиятельных лиц в своей партии, он выступает «серым кардиналом» лидера или, если партия у власти, премьера. В последнем случае его официальной резиденцией является Даунинг-стрит, 12, через дом после канцлера казначейства от особняка № 10. Он видится с премьером, пожалуй, чаще, чем кто-либо еще из членов правительства. Он знает, что происходит в зале заседаний кабинета, и сам является главным информатором его о настроениях в своей парламентской фракции. Бывший главный «хлыст» консерваторов сэр Мартин Редмейн так рассказывал о своей практике:

«У меня было тринадцать хлыстов-организаторов, не считая моего заместителя, и за каждым из них был закреплен, как мы говорим, свой район - географический район страны с тридцатью или сорока членами парламента - консерваторами. Его задача заключается в том, чтобы поддерживать контакт с каждым из депутатов, и не только поддерживать, но и знать их так, чтобы в случае необходимости быть в состоянии судить об их мнении, даже не спрашивая их. Затем каждый хлыст прикреплен к одной или более комиссий партии; он держит связь с председателем и должностными лицами такой комиссии, посещает их заседания и докладывает мне о всем, что может представлять интерес, то есть обо всем, что может стать предметом нежелательных разговоров. И каждый хлыст в порядке рутинного исполнения своих обязанностей в палате - а все они находятся там большую часть своего времени, когда парламент заседает, - поддерживает постоянный контакт со своими друзьями, с теми, с кем он обедает, встречается в курительной комнате и так далее. Он всегда наготове подцепить все, что может оказаться полезным для правительства и в равной степени для заднескамеечников, ибо ни одна партия не может рассчитывать на успех, если она не выступает как один человек в спорных вопросах».

Сэр Мартин, как видим, не самый лояльный сторонник точки зрения Марка Твена, который полагал, что «полное единомыслие не привело бы к добру: без различия мнений не было бы даже конских скачек». Привязь, на которой держат суверенных депутатов британского парламента, весьма коротка. И с собственными взглядами здесь не разгуляешься. Палата может пустовать в течение доброй половины дня, но к 9.45 вечера - обычное время голосований того или иного билля - все они должны быть в Вестминстерском дворце и по знаку спикера палаты покидать зал заседаний через одну из двух дверей позади трона спикера (одна - «за», вторая - «против»), которая указана главным «хлыстом» данной партии. Времена, когда депутат мог проявить свою самостоятельность, отошли, видимо, в прошлое, хотя формально все прежние привилегии и по сей день при нем. Ведь строго говоря, британский свод законов не признает в парламенте никаких партий, и на заседаниях палаты общин даже вопросы премьер-министру адресуются ему как достопочтенному члену от округа такого-то, и в официальных парламентских протоколах (так называемый «хэнсард») партийная принадлежность депутатов не обозначается [*].

[* Этого, кстати, не делается и на избирательных бюллетенях. Как «домовладелец», я вместе с женой тоже был занесен в избирательные списки и любопытства ради прошел весь несложный ритуал голосования на выборах 15 октября 1964 года. Перед школой в переулочке у Свисс-коттеджа, превращенной по случаю в избирательный участок, активисты либералов, тори и лейбористов, разумеется, напомнили нам имена их кандидатов; но в самом участке на бюллетенях, выданных нам торжественно-нейтральным старичком, кроме трех имен и фамилий - против «своего» надо было поставить крестик, - никаких других пометок не было.]

Эм-пиз и сейчас, конечно, может воспользоваться возможностью, отведенной для «частных биллей», или «часом вопросов». Но во-первых, возможности эти предельно ограничены, а во-вторых, «парламентский хлыст» тут как тут. Кристофер Холлис, помощник редактора сатирического журнала «Панч», консерватор, сам бывший член парламента в течение десяти лет, говорит на этот счет: «Хлысту» нет необходимости быть настолько грубым, чтобы угрожать: «Если вы выступите против политики партии, вам нет нужды беспокоиться о месте заместителя министра, распроститесь с надеждами на рыцарское звание, можете не рассчитывать на включение в список нашей зарубежной делегации или место в комиссии по вопросам, которые вас особо интересуют». Но каждый прекрасно знает, что эта угроза подразумевается и она очень эффективна. Жизнь в Вестминстере, если она не облегчается время от времени какими-то поручениями, невыносимо скучна. И «хлысты», от которых зависят такие поручения, всегда могут использовать это орудие, чтобы убить смутьяна чисто китайской пыткой скуки».

Хотят они того или нет, но при голосовании депутаты выстраиваются в линию и, как правило, шага не сбивают. Оппозиция может хоть на голову встать: с механическим большинством правящей партии в течение сессии ей все равно ничего не сделать. Да и само-то большинство, дав лидерам возможность сформировать правительство, на этом свою главную функцию исчерпывает. Ему остается лишь дисциплинированно превращать билли в законы.

Правда, у оппозиции всегда сохраняется надежда поменяться местами с правящей партией, выиграв очередные выборы, что, как мы знаем, время от времени и происходит.

Профессионализм политиков - нечто в высшей степени почитаемое и, быть может, имевшее немалый смысл для Британии XIX века, когда парламенту приходилось иметь дело в основном с вопросами чисто политического свойства, оказался теперь достоинством крайне сомнительным. Времена, когда сложные проблемы хозяйствования и развития производства и науки находились вне сферы ответственности британского парламента, ушли, видимо, в безвозвратное прошлое, теперь эти проблемы требуют-не только внимания, но и соответствующих решений от депутатов Вестминстера. Фермеру, правда, и сейчас не придет в голову испрашивать совета - не говоря уже о том, чтобы принимать указания, - что, как и когда сеять: на своем частном поле он хозяин и он отвечает сам перед собой за успех или провал дела. Для компании «Руте» Вестминстер тоже не авторитет по части моделей выпускаемых ею автомашин. Не следует, однако, забывать, что в настоящее время государственный капитализм - крупнейший из хозяйственных укладов в стране. И правительство, и парламент в Британии ответственны за отрасли, худо-бедно представляющие 40 процентов всех основных капиталовложений: угольную промышленность, железнодорожный транспорт, радио, телевидение, телефон, газ, электроэнергию, научно-исследовательские учреждения, атомную энергетику… Как развивать все это хозяйство, как быть с квантовой механикой (отпускать на исследования деньги или считать ее алхимией?), сколько нужно стране специалистов в области электроники, инженеров-строителей, биологов - эти и многие другие вопросы призваны решать правительство и в конечном счете парламент. Разумеется, к услугам профессиональных политиков советы экспертов. Но экспертов Уайтхолла, Сити и монополий, а не палаты общин. «В Вестминстер, - цитирует Энтони Сэмпсон одного из промышленников, - попадают те, кто хорошо ораторствует, а не те, кто действительно способен вести дело». И этот промышленник говорит истину.

Власть имущие в Британии не новички в искусстве привлекать способные головы на «правящие» должности, в том числе и парламентские. Но нынешний Вестминстер сложился в период истории этой страны, когда ее политическая жизнь еще вращалась главным образом вокруг проблем управления империей. Именно в те десятилетия британскими господствующими классами и была создана система отбора нужных им людей: профессионалов-политиков - в метрополии, губернаторов и чиновников - в колониях. Раз сформированная и запущенная в ход система приобрела инерцию большую, чем сама империя, и в наши дни она явно не отвечает реальному положению Британии в мире, когда волей-неволей она должна сама зарабатывать себе на жизнь.

Такова, грубо говоря, суть того двусмысленного положения Вестминстера в британском обруче власти, который, все еще сохраняя статус и роль верховного законодательного органа, не в состоянии осуществлять ее с той эффективностью, которой от него хотели бы в «коридорах власти». Я не случайно оговорился насчет «грубости» данной фразы, ибо сама эта двусмысленность отнюдь не так очевидна в повседневной парламентской сутолоке, как может показаться. Она скрыта под ворохом других крупных и мелких проблем, смазана необходимостью заниматься и внутренней политикой, и все еще огромными заморскими активами Британии, она оттеснена на задний план противоречивостью интересов и соперничеством кругов, еще живущих имперскими киплинговскими мотивами, и кругов, делающих ставку на промышленное возрождение собственно Британии. И ко всему прочему Вестминстер и в настоящем своем виде, с точки зрения действительных правителей Британии, вовсе не исчерпал своей роли. В противном случае лишенные сентиментов воспитанники «паблик скулз» давно превратили бы его в открытый музей на манер лондонского Тауэра, куда валом валят туристы, чтобы поглазеть на холодные каменные мешки заточения монархов, орудия пыток и хранилище королевских драгоценностей, среди которых за непробиваемым, наверное, даже пушкой стеклом сверкает и имперская корона со знаменитым бриллиантом «Кох-и-нор».

Вестминстер нужен британским правящим классам по многим причинам. Потому, что им нужен традиционный институт буржуазной демократии, как наиболее приемлемой в условиях данной страны формы правления, гибкой и надежной, отточенной, проверенной временем и в конечном счете наименее хлопотной. Вестминстер нужен им как постоянный и пока безотказно действующий предохранительный клапан для отвода опасных идей, как русло, по которому удобнее всего направить вспыхивающие время от времени политические дискуссии в стране, и как омут, в котором при необходимости можно утопить в словопрениях неугодную будоражащую мысль.

Вестминстер нужен тем, кто имеет реальную власть и деньги в Британии, еще и потому, что дает отличную возможность «провентилировать» тот или иной шаг, тот или иной законопроект, прежде чем сделать его законом. Не велика, с их позиций, беда, если сотня-другая «эм-пиз» голосует «за» или «против» финансового билля - больше двухсот страниц убористого текста, - не ведая, хорош или плох он. В конце концов, этот билль составляется «их» экспертами при участии или консультации лучших умов Сити. Есть ведь еще и обширнейшая область политики - внутренней, внешней, военной, экономической, политики по отношению к тред-юнионам, рабочему движению в целом, в области культуры, образования - да всего и не перечтешь. И здесь бывает крайне важно вовремя прощупать возможную реакцию, выявить собственные слабые и уязвимые места, подправить законопроект по принципу «и волки сыты, и овцы целы» - словом, сделать все возможное, чтобы обезопасить себя против неосторожного, непродуманного шага. Вестминстер же имеет по этой части опыт богатейший, и соперников ему поискать. Парадокс, однако, в том, что этой своей способностью, этими достоинствами, если угодно, он поддерживает ту самую систему власти, которая сама нуждается в радикальных изменениях.

СИТИ

Познакомиться с Сити - дело собственной любознательности. Узнать Сити - много сложнее.

…Флит-стрит - нарицательное для большой английской прессы. Флит-стрит - улица в Сити. Но и Флит-стрит вхожа в Сити лишь до известного предела, который в большинстве случаев ограничен передней. Это два разных мира, два круга. Они накладываются сегментом. Но друг в друга не вписываются. Сами английские журналисты в Сити лишь гости, и не всегда желанные. С завидной регулярностью, не один, так другой, они отправляются исследовательскими экспедициями в это заповедное царство британских финансистов, как Скотт в Антарктику. Возвращаются со статьями, книжками, экономисты - с монографиями. Но ни один, даже самый дерзкий, не рискнет сказать всей правды о Сити. Она так и остается подернутой дымкой таинства, столетия уже ревностно поддерживаемого и оберегаемого отцами этого уникального в своем роде города. Центр финансовых операций Британии, второй после Нью-Йорка международный расчетный центр западного мира, всесильная корпорация, прямо или косвенно пропускающая через свои руки чуть не треть всех торговых сделок на земном шаре, выполняющая страховые операции по поручению тысяч компаний в самых различных уголках света, Сити хранит важнейшие из них «за семью печатями», и непосвященным доступа к этим тайнам нет. Его силу и влияние узнаешь, главным образом, опосредствованно, но достаточно определенно, чтобы чувствовать руку этой крупнейшей корпорации везде, где дело касается денег и власти.

…Тесные улицы. Тяжелые, внушительные - только век назад так и могли строить - здания контор, банков, торговых компаний. Резные зеркальные стекла парадных подъездов. Высокомерные - на черненой бронзе - вывески у домов с собственными именами. Дюжины таблиц у тех, где размещаются несколько оффисов сразу. Степенность и помпезность архитектуры прошлого века лишь изредка нарушаются новыми стеклянно-алюминиевыми небоскребами: «Барбикэн» - план перестройки Сити - обретает плоть. Толпа на улочках, которую можно видеть только здесь, в Сити, и нигде еще. Женщин мало - они вообще появились здесь только после войны. Мужчин много, и почти все какие-то одинаковые: котелок, черный, свернутый трубочкой зонт, темный костюм, черные ботинки, крахмальный воротничок. Поджарые, подтянутые, хваткие. Поток котелков утром. Снова - во время ланча. И снова - с пяти пополудни. К семи вечера в Сити пусто. Здесь ни кино, ни театров. Рестораны, открытые вечером, - «Омар Хаям», еще два-три и обчелся. На этой квадратной миле жилых домов почти нет. Но по концентрации банков, контор и торговых компаний у Сити мало соперников. Четверть часа пешком в один конец, четверть часа - в другой, и вы обошли вторую после Уолл-стрит крупнейшую финансовую империю мира. Днем в Сити занято треть миллиона человек. Здесь Банк Англии, здесь фондовая биржа, центральные оффисы «большой пятерки» английских банков - Барклейз, Миндлэнд, Ллойд, Вестминстер, Нэшнл провиншэл. Здесь знаменитые в XIX веке и несколько поблекшие в ХХ-м торговые банки Берингов, Ротшильдов, Лазардов, Хамбро, Монтэгю, Шродеров. Здесь старая страховая компания Ллойд и сравнительно молодые страховые гиганты, затмившие своим богатством фамильных тузов, задававших тон финансовой жизни Англии еще полвека назад.

Знакомые имена, не правда ли? Мы начинаем слышать их еще в школе, на лекциях по политэкономии в институтах. Регулярно встречаемся с цифрами, которыми выражается их богатство, и ссылками на правящие и финансовые круги Сити, которые либо делают, либо подсказывают, как делать политику Британии. И… воспринимаем все это как некую абстракцию, нас, страну, покончившую с капитализмом, касающуюся, пожалуй, только в том смысле, что прежде эти круги составляли часть враждебного окружения, а ныне, когда окружение прорвано, - часть противостоящего социализму лагеря. И забываем порой, что в повседневном соревновании двух социальных систем эти круги являются нашими непосредственными противниками, конкурентами в экономике и ведении хозяйства, в торговле, на внешних рынках, в организации финансов и производства, в использовании кредита и в вопросах производительности труда. За текучкой собственных забот, а подчас и в упоении собственным, тяжело, но заслуженно давшимся успехом забываем иногда всерьез присмотреться к тому, что делает этот конкурент, чтобы не позволить нам обойти его, забываем о его колоссальной, накопленной десятилетиями выучке, о его опыте, изощренности и умении считать пенни, центы, сантимы и распоряжаться миллионами. Покончившие с господствующими классами капиталистов и помещиков, мы не всегда берем за труд разобраться в том, как и почему столь цепко еще держат власть эти господствующие классы «там», в том числе и в Британии.

…Трогмортон-стрит - шириной в две машины, в четыре широких шага. Постоянная людская суета. Табачная лавка слева. Маленькое кафе справа. Магазин принадлежностей мужского туалета. Вывешанные на старинный манер поперек улицы небольшие жестяные вывески торговых и финансовых компаний. «Ландон сток иксчейндж» - «Лондонская фондовая биржа» - среди них едва приметна.

Нужды в рекламе нет. В Сити ее и так все знают. Туристов гид проведет на стеклянную галерею для публики, откуда все видно: огромный зал с колоннами коричневого мрамора и сотни джентльменов в темных костюмах - брокеров и джоббероз, торгующих акциями.

Бирж много в Англии. Товарные в большинстве своем, они имеют дело с вещами: зерном, шерстью, алмазами, металлами, золотом, мясом, рыбой, заморскими пряностями… Эти товарные биржи и по сей день задают тон на рынках соответствующих товаров, но в пределах этих товаров только. Крупнейшим, да и важнейшим рынком в капиталистических странах давно уже стал рынок акций и ценных бумаг - долей в собственности промышленных компаний или государственных займов. Куплей-продажей их занимается в Англии 21 фондовая биржа. И «Ландон сток иксчейндж» среди них - Гулливер среди лилипутов.

Здесь котируются акции 10 000 промышленных и других компаний. Здесь основной рынок бумаг, представляющих 55 миллиардов фунтов стерлингов капиталовложений (в том числе и 18 миллиардов государственных облигаций). Это почти вдвое больше всего валового национального продукта страны за год и в 8 раз больше годового правительственного бюджета. И если, строго говоря, такое сравнение не совсем правомерно с точки зрения экономиста, оно, по крайней мере, служит наглядной масштабной линейкой для замера как операций биржи, так и соотношения сил в английской экономике между правительством, включая казначейство и министерство экономики, и Сити. (Замечу, к слову, что на бирже котируются только акционерные компании, да и то наиболее крупные.)

2600 брокеров и 750 джобберов оперируют на лондонской бирже. Их-то и видят туристы. Сменяя друг друга, гиды биржи - симпатичные девушки в приятных цветных платьях - проводят очередные группы любопытствующих в небольшой кинозал, где показывают фильм «Мое слово - мой вексель», строка в строку пересказывают содержание брошюрки о бирже, пытаясь как можно популярнее растолковать, что происходит в зале. Увы, в большинстве случаев напрасно. Для непосвященного суета внизу - какой-то непонятный вертеп, особенно в активный день. Он запомнит, конечно, что справа, там, где стоят степенными группками господа в шелковых цилиндрах, - рынок правительственных бумаг; что слева в зале торгуют акциями горнодобывающих компаний, а в центре - нефтяных и промышленных. Он уловит, возможно, и отличие между брокерами, которые есть на всех биржах западного мира и действуют от имени «публики» на комиссионных началах, и джобберами, которые существуют только в Англии, служат посредниками между брокерами, назначают цену акций - одну, по которой «готов продать», вторую, по которой «готов купить», - и живут на прибыль от этой разницы. Но в целом для случайного туриста дело остается темным: спекуляция и только?

Спекуляция - да. Это, пожалуй, самая известная нам сторона в деятельности капиталистических фондовых бирж.

В Сити до сих пор еще рассказывают новичку, как, получив от своих гонцов известие о победе герцога Веллингтонского при Ватерлоо на час раньше короля, Ротшильд успел за это время сначала учинить панику на бирже, сбить цену акций, быстренько через подставных лиц скупить их по дешевке и сделать 20 миллионов фунтов «чистыми», ибо час спустя курсы акций поднялись выше нормы. В меньших масштабах и не столь сенсационно подобные вещи происходят и сейчас. Но биржа нечто гораздо большее, чем только возможность урвать десяток-другой тысяч или даже миллион за полчаса ловкой игры на курсах акций. Это, если хотите, нервный центр британской экономики, где состояние ее ежечасно замеряется курсами акций и видно экспертам, что называется, как на ладони. В массе «случайных» сделок здесь проявляется в конечном счете своя необходимость и закономерность. Нехватка сырья или готовой продукции какой-то отрасли не обнаруживается с опозданием на полгода, ко времени составления очередного отчета перед акционерами. Она становится известной тотчас с повышением спроса и курсов акций соответствующей компании, и капитал устремляется туда немедленно.

Конечно, некто, получивший в наследство «свободные» 10 тысяч фунтов стерлингов, волен вложить их в любую компанию. И брокер оформит сделку по всем правилам. Но во-первых, и этот «некто» озаботится сначала хотя бы самыми общими сведениями о дивидендах и видах на будущее «избранной» фирмы: инвестировать в бесперспективные предприятия наивных мало. А во-вторых, не эти вкладчики-«одиночки» делают погоду на бирже. Крупные брокерские компании «наитию» предпочитают теперь знания хорошо подготовленных специалистов и современную счетную аппаратуру. Сама биржа намеревается в скором времени переехать в новое, оснащенное по слову техники XX века помещение - небоскреб с умнейшим оборудованием. Да и крупнейшими инвеститорами выступают теперь не «частники», а новые столпы финансового мира - страховые компании, которые ежедневно приходят на биржу с полутора миллионами фунтов стерлингов, ищущих применения. Зал с коричневыми колоннами на Трогмортон-стрит для них основной канал капиталовложений. И броды этого канала изучают в конторах гигантских страховых обществ группы экспертов, располагающих современными средствами для исследований положения не только отдельных горнодобывающих или промышленных компаний, но и целых отраслей экономики.

Через биржу протекают и ручейки денег мелких акционеров. В Англии таких больше 3,5 миллиона человек. И буржуазные социологи, разумеется, тут как тут поговорить об эре «народного» или «демократического капитализма». Деловые люди в Сити воспринимают эти разговоры как «ширпотреб» или побочный продукт куда более серьезного и весьма полезного, с их точки зрения, явления, а именно постоянно открытой возможности привлекать и всасывать миллионы неприкаянных мелких сумм, скопленных трудом и потом этих «демократических капиталистов».

Здесь, на бирже, стыкуется свободный бизнес и с правительством, как стыкуется он в Банке Англии, в правительственных заказах промышленности и так далее. Здесь объявляется учетная ставка банковского процента (процент, по которому ссужается кредит), рассматриваемая правительством в качестве важнейшего средства регулирования тенденций в экономической жизни страны. Я не считаю себя вправе оценивать действительную силу этого средства. Как журналист, могу лишь свидетельствовать, что на бирже, равно как и за ее пределами, очередного четверга, особенно при неустойчивой конъюнктуре, ждут с нескрываемым волнением. По традиции в этот день старший правительственный брокер (так же по традиции им является представитель банковских семей Дэниэлей и Мулленсов - последние годы Питер Дэниэль) появляется в 11.45 на бирже в своем непременном шелковом цилиндре, усаживается в кресло и объявляет учетную ставку процента, по которой Банк Англии, а вместе с ним и все главные коммерческие банки страны ссужают деньги клиентам. Повышение ставки с 4 до 6 процентов или обратное понижение ее мало что говорит нам. В Лондоне же каждое такое изменение - это броские заголовки в газетах, лихорадочная активность на бирже и цепная реакция по всей стране. Более высокая по сравнению с прочими финансовыми центрами западного мира ставка - это приток в Лондон краткосрочных зарубежных вкладов и свертывание деловой активности дома. При ставке в 2 процента есть смысл занять в банке и вложить в промышленную компанию, выплачивающую дивиденд в 5 процентов на вложенный капитал. При ставке в 6 процентов охотников до кредита ради такого дивиденда, разумеется, как ветром сдувает. А на кредите в английской, да и вообще в капиталистической экономике построено и держится невероятно многое.

Впрочем, учетная ставка лишь объявляется на бирже. Определяется она Банком Англии при консультации с канцлером казначейства. Влияние банка, его вес в экономической жизни страны огромны.

В Сити Банк Англии называют «старой леди с Треднидл-стрит». Прозвище укрепилось еще с 1797 года, когда родоначальник английской политической карикатуры Гилрой опубликовал свой знаменитый рисунок о насилии премьера Питта над старой скряжницей, сидящей на сундуке с деньгами. Основанный Вильгельмом III, чтобы собрать нужные ему миллионы для войны против Людовика XIV, национализированный в 1946 году лейбористским правительством Эттли, этот банк и по сей день не утратил ни своенравия, ни властности «старой леди». Канцлер казначейства, даже если его поддержит весь кабинет, не может низвести «старуху» до положения содержанки. Находясь формально в подчинении у правительства, он так и не принял тезиса о публичной отчетности, и операции его, помимо 18 директоров - членов правления банка и лиц, входящих в так называемый комитет казначейства банка, известны лишь ничтожной группке людей. Энтони Сэмпсону, автору «Анатомии Британии сегодня» было отказано даже в именах тех, кто составляет комитет казначейства банка, и о функциях самого комитета он писал: «…полагают, что его члены являются советниками управляющего по вопросам денежной политики». Исследователи-экономисты (наука требует большей определенности) не могут позволить себе даже такой догадки.

Сфера деятельности «старой леди» обширна. Она изыскивает средства взаймы правительству, служит центральным банком для других коммерческих банков, выступает посредником между ними и зарубежными банками, выпускает банкноты. Она присматривает за экспортом английского капитала и заморскими инвестициями, выступает гарантом фунта стерлингов на международном валютном рынке, выполняет функции расчетного центра для стран стерлинговой зоны. И ко всему - хранит в своих разделенных на боксы подвалах золотые резервы многих государств, в том числе, по оценке, приводимой знающим журналистом Полем Феррисом, и половины стран - членов стерлинговой зоны.

За каждой из этих функций - десятки и сотни миллионов фунтов стерлингов и… почти полная непроницаемость свершаемого таинства: банку не положено разглашать дела клиентов, кто бы они ни были.

УАЙТХОЛЛ

Разделение труда - не новинка XX века, и в правящих кругах Британии знают толк в таком разделении, понимать ли его в техническом или социальном плане. На международном разделении труда - помимо прямого военного насилия и откровенного грабительства, в том числе и путем неэквивалентного обмена промышленных товаров на сырье, - была построена Британская империя. На нем покоится и ее теперешнее благополучие (напомню, что половину всего нужного стране продовольствия Англия завозит из других стран, из стран Сообщества в первую очередь, где оно скупается за гроши). На своеобразном разделении труда, но на сей раз внутреннем, строится и вся структура власти в Британии. Отмечу, забегая вперед, что в течение десятилетий Сити держал (и до сих пор в значительной мере держит) в своих руках экономические вожжи страны; за политикой в самом широком смысле этого слова присматривали родовые кланы наследственных политиков, вроде клана Сесилей. Это, разумеется, отнюдь не исключало теснейшего переплетения и, если позволено так выразиться, родственной диффузии между банкирскими династиями и кланами аристократов. Среди потомков сэра Фрэнсиса Беринга, основателя банкирского дома Берингов, можно найти генерал-губернатора Индии, генерального консула в Египте, канцлера казначейства и губернатора Кении, первого лорда Адмиралтейства и даже епископа Дарэмского. И все-таки Беринги - это прежде всего Сити.

Не спешите, однако, ставить точку на этой общей схеме. То, что сказано, лишь самый первый приступ к объяснению существа сложнейшего и изощреннейшего механизма власти в Британии. Здесь, вероятно, нет нужды повторять общие места о многоканальности правления - внутреннем и внешнем, военном, фискальном - такое разделение само собой разумеется. Важнее, как мне представляется, отметить другое.

Власть двуслойна в Британии: она партийна и профессиональна, переменна и постоянна. Характерный для Вестминстера налет любительства и дилетантства не имеет ничего общего с профессионализмом казначейства, Форин оффиса, Скотланд-ярда, Адмиралтейства, Флит-стрит. Смена премьеров на Даунинг-стрит не вносит автоматических перемен ни в одно из этих учреждений. В США с приходом к власти республиканцев после демократов или наоборот начинается «великое переселение», которое захватывает тысячи людей и все департаменты без исключения. В Лондоне перемена в соотношении сил в парламенте выражается на Уайтхолле в смене табличек на дверях 80 - 100 (как с приходом лейбористов в 1964 году) министерских кабинетов. И на том в административном плане дело кончается. Постоянные заместители министров - «беспартийные» гражданские чиновники, весь аппарат остается практически тем же.

При сложнейшем здесь переплетении «приводов власти» они не путаются между собой. Теснейшим образом взаимозависимые друг от друга и взаимосвязанные, они освобождены от жесткого взаимоподчинения, и каждый в своей сфере действия в значительной степени автономен. Эта «партийная» автономность распространяется, кстати, на многие общественно-социальные институты, в том числе и на так называемые «королевские комиссии», которые назначаются время от времени правительством для изучения той или иной проблемы: состав комиссии должен гарантировать доклад с выводами «без партийной предвзятости». (То, что «объективность» его решения и на дюйм не выйдет за рамки допустимого в условиях капиталистического строя, подразумевается само собой.) Суть такой системы заключается в том, чтобы каждый был профессионалом, с одной стороны, и «знал свое место» - с другой. Господствующие классы Британии давно побеспокоились о том, чтобы не попадали в одну корзину «все яйца» и чтобы не собирались в едином кулаке - Вестминстере или правительстве - все нити правления, и, как побочное, но вовсе немаловажное следствие, - чтобы не сходились клином амбиции всех претендентов на власть.

Таким разделением функций они отменно застраховали себя от неприятных неожиданностей со стороны возможных «радикалов» в парламенте и - чего не дай бог! - в кабинете министров. Узорные стены палаты общин слышали немало острых идей. Эхо их замирало, едва дойдя до департаментов Уайтхолла - кварталов министерств и ведомств между Трафальгарской площадью и Вестминстером.

С переменной величиной власти в Британии - Вестминстером - вы уже знакомы. С постоянной - аппаратами министерств и департаментов - встречались лишь эпизодически. Английский писатель Чарльз П. Сноу назвал их «коридорами власти». И «пройти» их лучше бы по его роману того же названия. Но роман в книжке не процитируешь. Да и понять его и почувствовать можно, лишь уже имея какое-то общее «представление о предмете».

В корпусе «гражданской службы» Британии 800 тысяч человек. В ежедневном ведении этого правительственного аппарата крупнейшая хозяйственная, военная и политическая корпорация, в сравнении с которой «Юнилевер» или «Виккерс», как морской паром рядом с «Куин Мери». Напомню, что ежегодный бюджет правительства составляет около семи миллиардов фунтов стерлингов, или пятую часть всего валового продукта страны, а расходы всего «общественного сектора» превышают 40 процентов общих расходов. Национализированные отрасли в Англии включают почту и телеграф, угольную и энергетическую промышленность, образование и медицинское обслуживание, королевские парки и музеи, Национальную галерею и египетскую пирамиду на набережной Виктории, аэродромы, Би-Би-Си, знаменитый лондонский Тауэр с его воронами, железнодорожный транспорт и таможенную службу, чиновников которой снабжают так называемыми «черными книжками», в которых занесены фамилии примерно семи тысяч лиц, въезд которых на Британские острова нежелателен. «Коридоры власти» - это элита гражданской службы, «истэблишмент» Уайтхолла, примерно три тысячи человек так называемого «административного класса». И влияние этого «класса» на ход дел в стране в высшей степени внушительно по любым меркам. Анонимы, они не появляются на страницах газет, почти никогда не фигурируют в протоколах парламента. Но высшие чиновники - постоянные заместители министров - не только оплачиваются лучше своих политических хозяев - министров. Они знают больше. Они умеют больше. Сложнейший процесс подготовки бюджета, который завершается в один апрельский день появлением в дверях особняка по Даунинг-стрит, 11, сияющего канцлера с так называемым «бюджетным чемоданом» и его двух-трехчасовой речью в палате общин, - этот процесс занимает в недрах казначейства несколько месяцев, причем последнее решающее обсуждение происходит там между членами бюджетного комитета самого казначейства, заседания которого не протоколируются. Члены же кабинета министров узнают о его результатах лишь накануне опубликования самого бюджета, когда всерьез изменить что-либо уже поздно.