Британия глазами русского

Административный аппарат отлично обеспечивает переход власти от одной партии к другой. На следующий же день после сформирования правительства новые министры уже на своем месте и подписывают бумаги. Но если постоянные заместители министров имеют доступ ко всем документам своего департамента, в том числе и составленным при прежнем правительстве, то новый министр - только к той их версии, которую приготовят для него чиновники. По взаимному согласию между партиями секреты правительства тори так и остаются секретами для правительства лейбористов и наоборот. Сэр Норман Брук, глава гражданской службы, так сказать ее «постоянный премьер», в качестве секретаря кабинета министров присутствовал на всех его заседаниях с 1947 по 1962 год. На этих заседаниях в «зале кабинета» на первом этаже резиденции премьера на Даунинг-стрит председательствовали Эттли, потом Черчилль, Идеи и Мак-миллан. Сэр Норман Брук был доверенным лицом всех их и по информированности в делах Англии ему в свое время не было равных ни среди политиков, ни среди других гражданских служащих, тем более что как глава гражданской службы он курировал еще и контрразведку. «Если захотят, - цитирует Энтони Сэмпсон замечание одного из министров о своих постоянных заместителях, - они могут уничтожить министра».

«Они» редко хотят этого. Но поставить министра в рамки могут, мягко, но настойчиво разъяснив ему, что «то-то у нас не принято», а «это уже намечено к исполнению, правда, несколько в иной форме и не сейчас, а через полгода, но поскольку это часть более общего мероприятия, согласованного с другими департаментами, нам кажется, было бы нецелесообразно…»

«Каких серьезных перемен ждете вы в казначействе теперь, когда к власти пришли лейбористы?» - спросил я как-то на званом обеде своего соседа, довольно высокого чиновника этого министерства, тем более что «смелых идей» в предвыборных заявлениях лейбористов было достаточно. «Видите ли, - ответил он, - совершенно необходимые государственные расходы и бюджетные планы размечены нами вплоть до 1970 года, и я, честно говоря, не вижу очень большого поля для любого канцлера - тори или лейбориста, безразлично, - проявить свою инициативу в этой области. У него могут быть, конечно, свои идеи, но с таким огромным хозяйством, каким являются государственная собственность, транспорт и капиталовложения, нам приходится решать на пять-восемь лет вперед». Здесь, вероятно, есть определенное преувеличение. Но так или иначе министр вынужден будет считаться с «предварительными наметками» своих чиновников. Он не вправе распорядиться даже выдвижением или повышением по службе в своем собственном департаменте, не то что уволить кого-либо. Важнейшие из таких выдвижений производятся с ведома премьера, но по совету все того же главы гражданской службы. У министра есть лишь право вето, которое, однако, он далеко не всегда решится использовать, ибо рискует восстановить против себя аппарат.

Есть много нитей, которые связывают между собой «административный класс» трех тысяч в единую кастовую пирамиду. Рождением или карьерой почти все они одного социального слоя - высшего, среднего, воспитанники «грэммар» - классических школ, Оксфорда и Кембриджа, члены одних клубов. Классовая принадлежность их очевидна, как очевидны и их консервативные склонности. Вместе они составляют густую сеть «старых приятелей» и ревностно оберегают эту сеть от вторжения аутсайдеров жесткой экзаменовкой всех претендентов на вакансию в «административном классе». Это своего рода «илевен-плас» для взрослых, пройти которые дано только «своим».

Традиции, ритуал и порядки этой замкнутой касты складывались десятилетиями. Прошлое стягивает ее воедино. Но это прошлое и тяготеет над ней, как оно тяготеет и над всей современной Британией. Р. А. Батлер, непременный член всех послевоенных кабинетов тори, занимавший в правительствах Идена, Макмиллана и Хьюма положение заместителя премьера, так отозвался Сэмпсону о высших гражданских чинах: «У них шелковистый ум, ум класса «роллс-ройс». Вообще гражданская служба напоминает «роллс-ройс» - вы знаете, что это лучшая машина в мире, но вы не совсем ясно представляете себе, что с ней делать. Мне кажется, она слишком гладка, ее нужно чуть-чуть протереть с песочком».

«Роллс-ройс» в своем роде действительно лучшая машина. Но как в «роллс-ройсе» есть что-то архаичное и старомодное, так есть что-то архаичное и старомодное и в «касте постоянных». Профессионалы-администраторы, они отлично натренированы управлять аппаратом, но специалистов по отраслям хозяйства и промышленности среди них почти нет. А те, что заняты в министерствах, работают там лишь на положении советников. В министерстве авиации числится 3000 инженеров. Но если в правлении директоров «Импириэл кемикл индастриз» из 22 человек 18 бывших ученых-исследователей, то министерством гражданской авиации управляют бывшие выпускники колледжей Оксфорда и Кембриджа, воспитывавшиеся на латыни, истории, праве. Из министров же авиации - а за «мое» время их сменилось несколько - никто учебника высшей математики или аэродинамики и близко не видел.

Система административной службы Уайтхолла в ее нынешнем виде сложилась в последнюю треть прошлого века, в период имперской Британии, «властительницы морей» и безраздельной хозяйки обширнейших колоний. Этим заморским владениям нужен был глаз и нужен был хлыст. Уайтхолл обеспечивал и то и другое.

«ИСТЭБЛИШМЕНТ»

Вряд ли еще какая страна Запада может похвастать столь отлаженным институтом для сведения многих точек зрения и «естественного выявления» среди них превалирующей, как Британия - своими клубами. Это типично английское заведение играет в жизни страны весьма существенную, хотя и неподдающуюся точному учету роль. Окончательные решения могут приниматься кабинетом министров, Банком Англии, казначейством, парламентом, наконец. Но предварительную обкатку и формулировку они получают во многих случаях здесь, в клубах, ибо именно здесь, в замкнутой и неспешной обстановке стыкуются между собой верхние сословия британского общества - профессиональные политики и профессиональные бизнесмены, дипломаты и редакторы газет, высшая знать и исполнители в ранге. Иностранным гостям клубные завсегдатаи и сейчас еще как нестареющий анекдот рассказывают случай, имевший место до первой мировой войны в клубе «Бифстейк», на одной из улиц злачного лондонского Сохо, чугь поодаль от знаменитой Лестер-сквер - площади кафе и кинотеатров и чудного вечно зеленого скверика с памятником Шекспиру, одним из трех, как говорят, во всей Англии. Обратив внимание на то, что каждый вечер из невзрачного и подозрительного, как все в Сохо, подъезда навеселе выходят солидные и довольные господа, полиция приняла заведение за незаконный публичный дом и в один прекрасный день устроила облаву. За длинным деревянным столом сидели четверо. Сержант обратился к старшему:

- Попрошу назвать себя?

- Я - лорд-канцлер, - ответил тот.

- Так, так… А вы, сэр? - спросил сержант следующего.

- Архиепископ Кентерберийский…

- О да! А джентльмен рядом с вами?

- Управляющий Банком Англии.

- Ну, а вы, я полагаю, не иначе как премьер-министр? - обернулся полицейский к последнему.

- Представьте себе, вы угадали, - ответил Артур Бальфур, который возглавлял в то время правительство Британии.

Знатоки утверждают, конечно, что с тех пор клубы Лондона несколько поблекли. «Вот раньше, бывало…» - фраза в Англии ходовая. Общее число клубов и впрямь несколько сократилось после второй мировой войны. Два-три продали свои помещения, поделив вырученные деньги между своими членами. Некоторые слились. Но о закате самого института клубов говорить не приходится: старейшие из них - на своем месте и клиентура у них в общем-то все та же, у каждого своя. Почти все они сгруппировались на Пэл-Мэлл и Сент-Джеймс. Эти две улицы - синоним лондонских клубов, как Вестминстер - синоним парламента. Вниз от Пикадилли-стрит, по соседству с аристократическими кварталами Мэйфэа, в двух шагах от Уайтхолла. Потертые ступеньки вверх, тяжелые двери с резными стеклами. Почтенного возраста почтенные особняки стоят там бок о бок, не считая даже нужным уведомить прохожего о своем назначении: у дома Лазардов в Сити хоть фамильный герб. Здесь - ни вывески, ни эмблемы. Номер дома на подъезде с портиком, фонари вроде тех четырех, что стоят у памятника Александру Сергеевичу на Пушкинской площади, и только. Портье выступит навстречу незнакомцу, осмотрит с ног до головы и, ничем не выказав своего впечатления, вежливо и скупо осведомится:

- Пес, сэр?

- Мистер Райт должен быть здесь. Передайте ему мою карточку…

- О йес, сэр, - ответит, быстро пробежав глазами фамилию на белом квадратике картона. - Мистер Райт ждет вас. Прошу ваше пальто, сэр… Прошу за мной, сэр. - Пройдя в холл или гостиную, негромко окликнет:

- Мистер Райт!

Мистер Райт оторвется от компании своих знакомых по клубу:

- Прошу извинить, ко мне пришли. - И идет к вам навстречу, переместив недопитый стакан с виски-сода в левую руку. -, Рад видеть вас. Что будете пить? Чарли, джин с тоником и ломтиком лимона… - И, подведя к своим знакомым, которые, по всей вероятности, и разделят с нами обед: - Джентльмены, прошу знакомиться…

С этого момента вступает в силу ритуал, общепринятый в подобных случаях и уже знакомый вам. Кухня - на уровне, вина - лучшие из тех, что можно найти в Лондоне (недопитые бутылки могут храниться для членов несколько лет). Женщины допускаются только по пятницам или четвергам, да и то не во всех у каждого клуба свой порядок. Джентльмены отдыхают здесь душой и телом: жены через плечо не заглядывают. Бильярдные столы, как правило, отличные. В читальнях степенная тишина (там не разговаривают), глубокие кожаные кресла (все очень древние и изрядно потертые) и широкий выбор ведущих газет и журналов Европы и Америки. Для тех, кто посерьезнее, - библиотеки.

Великие британского прошлого в тяжелых рамах не смущают здравствующих потомков, но лишь придают клубам солидность. Полотна знаменитых мастеров Европы, старинные гравюры и литографии, камерные скульптуры, нигде более не выставляемые, дают отменную возможность занять гостя рассказом о том, как и при каких обстоятельствах была приобретена та или иная картина, сколько бы она могла собрать сейчас на аукционе у «Сосеби» и как завидуют этим сокровищам общественные музеи.

И, конечно, сама атмосфера клуба. Непередаваемая атмосфера высокомерной непринужденности по отношению ко «всем прочим», которая создается только годами тесного знакомства людей «общего круга», обращение на «ты», уверенность, что здесь только свои. Разные по возрасту и интересам, иногда по профессиям даже, но только свои. И те, кто постарше, нет-нет да и захватят с собой, пока еще гостем, сына или племянника-подростка: пусть знакомится, пусть «входит», пусть натаскивается манерам, умению вести разговор, понимать шутки, чувствовать политику и интересы своих.

Нет, что вы, это вовсе не замкнутый и отгороженный от простых смертных кружок снобов. Требования к потенциальным членам совсем не так жестки, как можно было бы предположить. В клуб «Юнайтед юниверсити», или, как он еще называется «Оксфорд энд Кембридж», волен вступить любой воспитанник этих университетов, но, разумеется, этих только. В «Тревел-лерз» - всякий, кто путешествовал дальше 500 миль от Лондона. В «Реформ» - достаточно вашего согласия с принципами реформы 1832 года. Остальное - сущие пустяки. 40 гиней вступительного взноса, как в клуб дипломатов «Сент-Джеймс», и что-то довольно внушительное - ежегодно. И две рекомендации, конечно, от членов клуба. И еще стопроцентная гарантия, в которой надо удостовериться заранее, что комитет не отвергнет вашей кандидатуры. В противном случае лучше не тратить на заявление ни времени, ни бумаги, ни волнений. И без того неэлементарная, британская демократия здесь доведена до высочайшей степени изощренности. «Способность к общению, - пишет Эгертон Смит в своем «Руководстве к английским традициям и общественной жизни», - важнейший фактор в жизни этих клубов. Члены их - выходцы из высшего и верхнего среднего класса. Они привычны к определенному образу жизни и к определенному стандарту поведения». Тот, кто хорош для «Уайте», основанного в 1693 году, или для «Брукс» (1764), или для «Будлз» (1762), хорош и для «Карлтон» - клуба консерваторов, и для «Реформ» - клуба высших государственных служащих, и для «Тре-веллерз» - обители деятелей Форин оффиса. Но члены «Реформ» или «Карлтон» в своем большинстве могут не утруждать себя заявлениями в один из первых трех: они почти наверняка «не пройдут». В «Реформ» члены исчисляются сотнями (но не тысячами, конечно). В «Уайте» - десятками.

Каждому - свои сани. И разговор в клубах разный. Он как слоеная пирамида: в тех, что попроще и, так сказать, «снизу» (очень относительно «снизу», понятно), дискуссии приземлены доступной информацией; в клубах, калибром крупнее, говорят и о том, что следовало бы сказать премьеру в его разговоре с Белым домом по трансатлантическому проводу. «Нет ничего., что нельзя было бы решить в часовом разговоре за бокалом хереса в «Уайте», - цитирует высокого чиновника Форин оффиса Дрю Миддлтон, сам входивший в несколько клубов на Сент-Джеймс. И в том, что касается Британии, этот чиновник, видимо, прав. Ибо там собираются сливки британской элиты - сливки «истэблишмента» страны в целом. Там теперь за одним столом или за бокалом хереса могут встретиться - и встречаются - нынешние архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер - верховный судья, управляющий Банком Англии и премьер-министр. Бывший премьер Макмиллан - член шести клубов частенько заглядывал в них до своей отставки. Черчилль не любил клубов, но основал свой собственный - «Другой клуб». Лорд Маунт-бэттен членствовал в шестнадцати клубах. Хью Гейтскелл хаживал в «Гаррик». Гарольд Вильсон состоит лишь в одном - «Атенэуме», но вполне может быть гостем и еще полдюжины.

В клубах, на обедах при свечах в знатных домах завершает свой полный оборот спираль «разделения труда» в управлении Британией; здесь вновь синтезируется то, что расходится по отдельным каналам власти: решенное в «Уайте», подтвержденное в зале заседаний кабинета в особняке на Даунинг-стрит, одобренное Вестминстером и исполненное Уайтхоллом снова возвращается потом в «истэблишмент» Сити, в клубы в виде новых проблем, снова обговаривается и принимает форму политического курса.

Разумеется, все это происходит совсем не так примитивно и гладко, как то выглядит на схеме. (Схемы общественных отношений вообще очень примитивны и приблизительны.) Единым и монолитным классом власть предержащие выступают только в борьбе против другого класса - класса рабочих. Внутри же интересы группировок различны и часто противоречивы, и процесс их согласования - это процесс выявления каких-то общеприемлемых для этих группировок компромиссов, а он извилист, и сложен, и прихотлив, как русло реки на почти плоской равнине, которая круто петляет и возвращается назад, и оставляет с годами на своем пути старицы, мелеющие и зарастающие осокой, но иногда вдруг снова на какой-то отрезок становящиеся основным руслом и снова набирающие силу. Мне, во всяком случае, путь формирования «большой» британской политики так и представляется. И отнюдь не всем из «влиятельных» быть обязательно лоцманом в прохождении по этому пути. Лорду Коудри, владельцу двух третей торгового банка «Лазард бразерс», нет нужды самому заниматься политической рутиной. Он может позволить себе стоять и рядом с мостиком и не вмешиваться в дела стоящего за рулем, а, следуя страсти своих предков, делать деньги. Помимо него в правлении банка есть ведь и еще три лорда: лорд Пул - в свое время председатель консервативной партии; виконт Хемпден, женатый на сестре сэра Алека Дуглас-Хьюма и связанный одновременно и с домом герцогов Девонширских и с домом герцогов Мальборо, которые попеременно делили между собой власть в период правления тори; и уже известный нам лорд Киндерсли. Да и сам виконт Коудри - не из бедных приживалок в этом обществе. Он внук лорда Эдварда Спенсера Черчилля, брата седьмого герцога Мальборо - деда покойного ныне сэра Уинстона Черчилля. И если продолжить исследования генеалогии только этой четверки, вы обнаружите, что в родственниках у них - близких и дальних - состоят: граф Кромер, маркиз Солсбери - нынешний глава некогда всесильного клана Се-силей, сэр Чарльз Хамбро из торгового банка «Хамброз», аристократы-миллионеры Асторы, Дэвид Ормсби-Гор - бывший посол в Вашингтоне, Джулиан Эмери - бывший военный министр, лорд Бичестер из торгового банка «Морган Гренфель», Макс Эйткен - наследник Бивербрука, Онассис, Кристофер Соамс, бывший министр сельского хозяйства, Данкен Сэндис, бывший министр по делам Сообщества наций, виконт Чандос, бывший председатель Института директоров, само имя которого служило многие годы синонимом «большого бизнеса», герцог Абекорнский представитель рода, связывающего герцогов Мальборо и герцогов Девонширских, и еще десятка два-три фамилий, перечислять которые было бы утомительно. Многие из них годами не появляются на страницах газет. Но все вместе они и образуют «истэблишмент истэблишмента» - узел решающего влияния и центр тяжести власти в Британии. Земельная аристократия тесно переплелась в нем с кланами наследственных политиков, как клан Мальборо (Черчилли) и Девонширов (Макмиллан, напомню, один из них), и банкирскими домами Хамбро и Лазардов, и теперь сплетаются постепенно с фамилиями промышленников. Они тесно замкнуты в своем кругу и не всякий нувориш, вроде земельного спекулянта, сколотившего огромное состояние за какой-то десяток или меньше лет, будет в этом кругу принят за своего. «Обсудить дело? Рады будем видеть вас у себя в оффи-се». «Пригласить на охоту на куропаток в шотландское поместье? К сожалению, список гостей был составлен еще в прошлом сезоне». В число этого узкого «истэблишмента» не входил, говорят, даже Клемент Эттли, хотя он пять лет был премьер-министром. В него, за некоторыми исключениями, не входят, как утверждают, управляющие крупнейшими страховыми компаниями и промышленными трестами. Хью Гейтскелл, скончавшийся в январе 1963 года, лидер лейбористской партии, был принят.

Это сильный и в высшей мере влиятельный круг. Но это тоже круг прошлой, имперской Британии.

«БИНГО»

В своей книге «Британцы», получившей признание «Таймс» (а это что-то значит), американец Дрю Миддлтон одну из глав начал: «Британцы по самой своей сути политическая нация… Они рассматривают политику и правление как серьезное, достойное, а главное - интересное занятие. Для многих британцев техника политики и правления в Нигерии, или Луизиане, или Исландии столь же увлекательна, как и новый реактивный истребитель для энтузиаста-авиатора. Они давно знакомы со всем этим делом, и все же оно остается для них удивительно интересным».

Замечание Дрю Миддлтона, думается, заслуживает внимания, как бы ни противоречили тому беглые впечатления или данные о низком проценте избирателей, принявших участие в голосовании на парламентских выборах, скажем, 1966 года. Британия и в этом смысле двухэтажна. Увлечься кажущейся аполитичностью англичан проще пареной репы. Поводов к тому - пучок за день.

С началом крикетного сезона у знаменитого лондонского стадиона «Лорде» - он был от меня в двух шагах - ни пройти, ни проехать. Так называемые «тестматчи» - контрольные встречи между командами Англии, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Южно-Африканской Республики передаются по телевидению часами. И часами смотрят их англичане, а Гарольду Вильсону о результатах игр докладывают вместе с важнейшими государственными делами (за нерасторопность в этом деле один из чиновников его канцелярии, не решившийся волновать премьера пустяками в очередной острый момент родезийского кризиса, заработал однажды внушение от самого хозяина). Английскую речь и понять-то иногда нелегко из-за того, что в выступлениях многих деятелей она вся пересыпана терминами этой игры, давно превратившимися для англичан в понятия, очень много значащие. Европейцы лишь пожимают плечами по поводу «чудной страсти англичан к какой-то мистической игре». А для самих англичан - это часть их образа жизни, часть их характера. От этой игры идет в Англии деление на «джентльменов» и «игроков», деление, которое раздваивало в свое время, да и сейчас еще раздваивает целые слои английского общества на любителей и профессионалов, деление, за которым стоит снобизм и высокомерие старых господствующих классов Британии - земельной и финансовой аристократии, кланов наследственных политиков, с одной стороны, и профессионализм, сила и вместе с тем уязвленная гордость тех, кто делает себе имя и деньги бизнесом, торговлей, «мануфактурой», - с другой. Как в чопорном МСС [*] десятилетия существовали раздельные раздевалки и выходы на поле для джентльменов и игроков-профессионалов, так игроки-профессионалы в бизнесе не допускались в гостиные любителей из света.

[* МСС - «Мерилбон крикет клаб».]

Но это уж особая статья. Лапта все-таки остается лаптой. И повальное увлечение ею миллионов англичан при всех условиях тоже не отнесешь, конечно, к признакам высокоразвитого чувства политики. Не отнесешь к ним и сравнительно новую, только в последние пять-семь лет распространившуюся по стране эпидемию «бинго» или игру на ипподромных тотализаторах. И, конечно, футбол. Пишут об этих вещах много, в телевизионных передачах они занимают тоже не минуты - часы. Женщины валом валят в те 13 тысяч или около того клубов «бинго», где с упоением проигрывают свои шиллинги. Здания кинотеатров (в свое время многие из них были просто театрами) одно за другим переоборудуются коммерческими компаниями для игры в лото («бинго» - это и есть лото, лишь чуть видоизмененное). В курортных местечках павильоны «бинго» - крытые брезентом палатки - располагаются вдоль набережных-променадов - заходи и подключайся в любой момент; а когда выталкиваемые воздушной струей пинг-понговские шарики с номерами принесут тебе удачу, ты сможешь крикнуть: «Бинго!»

Когда все эти вещи собраны воедино, трудно уберечься от впечатления, что интересы англичан сводятся к развлечениям, вроде описанных выше, точно так же, как, наслушавшись разговоров о дороговизне, поддаешься искушению свести их повседневные заботы к вопросу о ценах на фунт сахара, буханку хлеба, картонку стирального порошка.

То, что 13 миллионов англичан - каждый третий взрослый - регулярно играют на скачках, собачьих бегах или в составлении футбольных пулов, пытаясь угадать победителей или соотношение забитых и пропущенных мячей для нескольких команд одновременно, что общая сумма ставок, собираемая букмекерскими конторами, достигает полумиллиарда в год, что сами эти конторы, разрешенные парламентским актом 1961 года, расплодились тысячами и открыты на каждой почти торговой улице, - все это не пустяк, конечно. Не пустяк потому, что это составная часть нынешнего образа жизни англичан, и потому, что это барьер, который действительно отгораживает их от политики. Я говорю здесь, разумеется, не о том массовом увлечении англичан спортом, которому можно лишь позавидовать, а о спекуляции на «околоспортивном» азарте. О том, что здесь есть достаточно людей, вполне сознательно поощряющих распространение страсти «развлекаться, играть и не думать». Она выгодна им вдвойне: и коммерчески - в звонкой монете, и политически, ибо в том, чтобы любым способом отвлечь людей от политики, - тоже своя политика, но, так сказать, наизнанку- И занимаются ею не любители, а классные профессионалы.

Вернемся к «Дейли миррор». Это не бульварная дешевка. Небоскреб газеты на Холборн-серкус - самое большое редакционное здание в Англии, если не вообще в западном мире. Ее тираж - 4,5 миллиона экземпляров - крупнейший в стране. Она рассчитана на рабочий люд, специально для него делается и не упускает случая подчеркнуть свое про лейбористское кредо. Ее хозяевами должны, казалось бы, быть исполком лейбористской партии и профсоюзы. Принадлежит же она одному из виднейших английских магнатов, «королю» прессы Сесилю Кингу (даже его фамилия в переводе означает «король»), который сам о себе говорит, что «никогда социалистом не был». Вместе с огромным издательским концерном «Интернэшнл паблишинг ли-митед», контролируемыми им «Дейли миррор», «Сан» и десятками журналов в руках Кинга и решающий контроль над «про лейбористскими» взглядами рабочей «Дейли миррор». Парадокс, не правда ли? «Король», который вхож в «истэблишмент» так же, или почти так же, как покойный лорд Бивербрук, экстравагантный и крутой нравом владелец «Дейли экспресс», или как аристократы Асторы, сохранявшие за собой до октября 1966 года «Таймс» и еще владеющие «Обсервер», магнат, который «естественно» вписывается в обстановку респектабельного отеля «Савой», издает газету для «черни»? Племянник знаменитого лорда Нортклифа, владевшего до Асторов «Таймс», двоюродный брат лорда Ротермира, владельца «Дейли мейл» и тестя лорда Кромера, развлекает публику в кепках, лондонских кокни? Подумать только! Но подумать есть над чем.

Вес Сесиля Кинга среди власть имущих в Британии не в его миллионах: есть по этой мерке «короли» и много богаче его. Но в том, что в его руках мощнейшее средство формирования мнений среди самого многочисленного из всех социально-общественных слоев Британии, среди рабочих. В 1945 году, говорили, это «Дейли миррор» заставила Черчилля упаковать чемодан и сделала Клемента Эттли премьером. Как всякая смелая оценка, и эта грешит преувеличением. Но лишь преувеличением, а не извращением. Уловив недовольство правлением тори в предвоенные годы и подхватив его, «Дейли миррор», несомненно, серьезно помогла лейбористам в их победе. И ни один из политиков не рискнет здесь отмахнуться от столь сильного регулятора «симпатий избирателей», как «Дейли миррор». Она входит в обязательный ежедневный рацион чтения всех значительных деятелей в Британии. Вильсон, как признавался он сам, берется за нее еще в постели.

В этой газете заняты первоклассные по стандартам буржуазной журналистики профессионалы.

«Дейли миррор» знает, как развлечь своего читателя, чтобы не упустить его, и как дозировать политику, чтобы не дать ему забежать вперед. Она, и бровью не поведя, может лягнуть «истэблишмент». Но она «со всей прямотой», «рискуя потерять популярность, но имея в виду будущее нации», ударит и по профсоюзам. Немногие из английских газет улавливают настроения массового читателя так же тонко, как «Дейли миррор». Она недолюбливает немцев, «голубую кровь», «паблик скулз», «сеть старых приятелей» и при первом же удобном случае призовет других положить конец гонке вооружений. Она с известным уважением относится к Советскому Союзу (попробуй, впрочем, отнестись иначе и сохранить репутацию прямой и непредвзятой газеты). По этим же, видимо, соображениям «Дейли миррор» и была той газетой, которая первой и громче других выступила с ядовитыми комментариями в адрес правительства Макмиллана за то, что во время визита в Англию Юрия Гагарина оно поначалу умыло было руки, отдав всю встречу первого в мире космонавта на откуп Федерации британских промышленников. «Дейли миррор» же воздала советскому космонавту честь аршинным заголовком, побудив вместе с другими присоединившимися к ней газетами сделать то же и правительство.

Сомнительно, чтобы при апатичности и безразличии англичан к политике Сесиль Кинг столь ревностно следил за нюансами в их настроениях.

Да и не одна только «Дейли миррор» лежит на прилавках английских ньюс-стэндов. Сесиль Кинг может претендовать на то, что его газеты: «Дейли миррор», «Сан», «Пипл», «Санди миррор» - читает каждый третий англичанин. Но каждый третий - еще не каждый первый. Как нет в природе «среднего англичанина», так нет здесь и мистического среднего читателя. Как расклассифицировано и расставлено по своим социальным ступенькам все британское общество, так, лишь с меньшей, пожалуй, дробностью, распределены по своим подопечным слоям и здешние органы прессы. В телевидении это несколько сложнее: экран один. Но и там программы, каждая в отдельности, рассчитаны и сделаны для «своего» зрителя.

Естественно в этих условиях, что английские газеты скроены не по одной мерке. И одеты по-разному. «Дейли миррор» - в кепке или переднике. «Дейли экспресс» может быть в мягкой шляпе, котелке или офицерской фуражке отставного майора. На «Дейли мейл» - воротничок в полоску; на «Дейли телеграф» - темный костюм с тонкой светлой ниточкой и гвоздичка в петлице; «Таймс», как правило, - в цилиндре и застегнута на все пуговицы. Правда, выложенные рядком на тротуаре у Мабл-арч, они довольно плавно переходят одна в другую, как по оформлению, так и по содержанию. «Бери только нашу газету» - покупателю не скажешь: тираж добывается в конкуренции, и каждая из соперниц не прочь перехватить читателей от соседей сбоку. «Дейли миррор» не без ехидства называет «Дейли экспресс» «второй самой популярной газетой в Англии» (ее тираж 4,3 миллиона). В ряде отношений - язык, броскость подачи, преднамеренное сведение сложных проблем к «аз, буки, веди»… - она похожа на «первую самую популярную газету». Но у нее свой читатель - мелкий и средний буржуа и у нее свой взгляд на вещи: проконсервативный, проимперский, резко антигерманский, а ее упрощения не так скелетны, как в «Дейли миррор», - она еще и «глаголь» добавляет. «Дейли мейл», поглотившая в 1960 году «Ньюс кроникл» и стремящаяся удержать за собой ее читателей в кругах интеллигенции, предъявляет претензии на положение «качественной» газеты, хотя этими претензиями главным образом и ограничивается. Собственно же «качественные» газеты начинаются с «Дейли телеграф», «Гардиан», «Файнэншл таймс» и находят свое завершенное, по здешним понятиям, воплощение в «Таймс».

Но ни одна из этих газет - с профессиональной точки зрения и по объему публикуемой информации действительно качественных - уже не доступна широкому простому люду. И не из-за цены своей: разница всего-то в одном-двух пенсах. Они ему просто непонятны. Их тиражи не идут ни в какое сравнение с цифрами распространения «Дейли миррор» и «Дейли экспресс». У «Таймс» в течение нескольких лет до октября 1966 года он составлял около четверти миллиона экземпляров. Но эти газеты делаются уже для «своих», хотя тоже расслоенных по категориям и разделенных на отдельные группировки. Проконсервативные в целом, исключая либеральную «Гардиан», и про-капиталистические до единой, они разнятся по своему подходу к новостям и проблемам, что от них и требуется, ибо в отличие от популярных газет их пропагандистские функции дополнены еще и той самой задачей выявления политики, о которой я уже рассказывал. (Тот факт, что «Таймс» перешла в конце 1966 года за крупные деньги от Асторов к Рою Томсону, канадцу по происхождению, ставшему в Англии лордом оф Флит, в этом смысле ничего не меняет.)

Политика во всех ее разновидностях занимает главные страницы этих газет. (В «Таймс», например, - вместе с деловой экономической информацией и комментариями - до 10 полос убористого текста общим объемом в 250 - 300 страничек на машинке или целую книгу в десять печатных листов.) Газета для «топ пипл» - верхнего слоя британского общества, она постоянно держит своих читателей в курсе того, что происходит в Британии и на международной арене. И отлично знает, что принцип: «Никогда не теряйте контакта со своим противником» - в конце концов с лихвой оплачивает себя.

В редакции «Таймс» собраны сливки британской буржуазной журналистики. Они коротко знакомы с виднейшими фигурами здешней политической сцены и равно хорошо известны последним. От своих «контактов» в «истэблишменте» маститые корреспонденты «Таймс» получают информацию, подчас недоступную никому из их коллег, работающих в других газетах. Член правительства почтет за честь получить приглашение на ланч или обед от сэра Уильяма Хэйли, главного редактора «Таймс».[*] Для первого назначения на пост министра по делам разоружения Вильсон не нашел лучшей кандидатуры, чем обозреватель «Таймс» по военным вопросам полковник Гуин-Джонс. Лейбористского премьера не смутило то обстоятельство, что Гуин-Джонс не был членом парламента. Он сделал полковника лордом Чалфонтом и поместил в палату пэров. Проведя как-то опрос среди шести с лишним тысяч лиц, перечисленных в справочнике «Ху из ху» («Кто есть кто»), «Таймс» установила, что ее читают примерно семь-восемь человек из каждых десяти верхнего слоя Британии.

[* С конца 1966 года главным редактором «Таймс» стал 38-летний У. Риис-Могг, бывший заместитель редактора «Санди таймс».]

Правда, как утверждают, «Таймс» уже не та, что прежде. Конкуренция других изданий, давление новых политических сил, мощных в финансовом отношении, но еще не утвердившихся в ядре «истэблишмента», лишает, конечно, «Таймс» ее былого иммунитета и былой монополии на «посвященность». В 1959 году она «уволила» Сэлвина Ллойда - Макмиллан оставил его в правительстве. Осенью 1963 года она «назначила», как того хотели многие из «прогрессивных» тори, преемником Макмиллана Ричарда Батлера - и снова осечка. Когда-то прогнозы «Таймс» были безупречными. Ее называли «громовержцем» и «все знали», что королева Виктория требует утром чашку кофе и «Таймс». Теперь самой «Таймс» приходится напоминать рекламами в подземке, что ее читают «наверху». Но как бы то ни было, она до сих пор является очень важным институтом формирования мнений в руках тех, кто правит Британией.

У меня нет намерения давать здесь очерк английской прессы: на этот предмет есть самостоятельные работы и справочники. Сказанным я хотел лишь подчеркнуть: вряд ли такая развитая специализация, которая характерна для нынешней английской прессы, была бы возможна и долговременна в стране, «безразличной к политике». Вряд ли было бы возможно здесь издавать 650 экземпляров газет ежедневно на каждую тысячу англичан - почти вдвое больше, чем в США, - если бы в этих газетах читались только «конно-футбольно-спортивные» новости. Спору нет, в Англии есть свой процент «дремучего обывателя», и процент в меру высокий. «Скажите, а почему у вас в России всех детей насильно отбирают у родителей и помещают в детские сады под надзор коммунистических воспитателей?» - так и сейчас могут спросить вас, и не в доме лавочника, а в семье молодого квалифицированного электрика с завода «Руте», как то и было со мной однажды в местечке неподалеку от Ковентри - центра английской автопромышленности. Но это не основание стричь всех англичан под «политическую нулевку».

Наше посольство в Лондоне не успевает удовлетворять заявки на лекции о жизни в Советском Союзе. Там уже никто и не помнит, когда ответственная привилегия выступить перед английской аудиторией превратилась в привычную «общественную нагрузку». Вот где ты на собственном опыте испытываешь «апатичных, интересующихся лишь скачками англичан». Лекции эти сохраняют характер таковых лишь первые полчаса - сорок минут, которые отводятся хозяевами для темы. Потом начинается так называемый «час вопросов», который растягивается иногда за полночь и является, как правило, главным пунктом в повестке дня. Аудитории самые различные: дружественные - в местных отделениях Общества англо-советской дружбы, подчеркнуто нейтральные - в «Ротари клабс» - клубах бизнесменов, ехидно-скептические - у «молодых консерваторов».

После первых нескольких лекций ты уже заранее знал, что ждет тебя. Знал, что деловые люди - члены «Ротари клаб» или «Раунд тейбл», с круглыми значками в петлицах, старшие представители своих профессий (по одному от каждой) - соберутся в столовой лучшей из местных гостиниц и, хорошо поужинав, выслушают тебя и начнут солидный и дотошный расспрос о советском конкуренте. Знал, что «молодые консерваторы» договорятся на вечер о комнате в местной таверне и - в присутствии одного-двух «любопытствующих» старших - будут точить на тебе свои зубы, превращая каждый вопрос в развернутую реплику, даже в маленький «спич с подножкой», чтоб ты непременно споткнулся. Знал, что студенты сначала проведут тебя в столовую колледжа с длинными, древними некрашеными столами и такими же скамейками; там, как принято, помолятся про себя перед трапезой и затем, окончив ее, пригласят перейти в общую комнату или свободную аудиторию, где и устроят «бой быков», предлагая отвечать на один и тот же вопрос сперва тебе и тотчас же приглашенному вместе с тобой американскому или французскому журналисту. На второй вопрос вы, справедливости ради, будете отвечать уже в обратном порядке, и так - весь вечер, пока не измотают обоих.

Англичане с детства обучены «не показывать своих чувств», и проявления откровенной враждебности по отношению к «званому гостю» - редкость. Но в вопросах правила игры свободы не ограничивают. Темой лекции может быть «Система образования в России». А спрашивать могут о чем угодно: о нашей литературе и уголовном праве, о Братской ГЭС, о роли ЦК партии в управлении страной, о производстве автомобилей.

Всех вопросов не перечислишь. Встречались вздорные, «с двойным дном», язвительные. Почти всегда был и некий «обязательный набор»: о правилах выезда из Советского Союза, о «берлинской стене», о свободе религии (даже если в Лондоне в это время находился митрополит Коломенский), о продаже зарубежных газет в СССР и, разумеется, о «преследовании евреев». Эти вопросы я знал наперед, и к ним можно было подготовиться заранее. Так я и делал обычно по дороге к месту назначения, пока спидометр отсчитывал мили по укатанному английскому шоссе со светящимися от фар «кошачьими глазками», хлестал по ветровому стеклу некрупный английский дождичек, а «легкая программа» Би-Би-Си развлекала водителей музыкой из «топ туэнти» - двадцати наиболее популярных в данную неделю эстрадных песен, напоминая время от времени, что к столкновению с другой машиной на дороге спешить не следует.

От столкновений на дорогах бог миловал. На лекциях - они были, что называется, в порядке вещей, практически в любой аудитории, в такой, как Наффилд-колледж - оксфордский колледж аспирантов социальных наук, тем более. Я попал туда однажды вскоре после приезда в Англию с легкой руки своего школьного товарища Василия Степановича Сафрончука, советника посольства, экономиста по образованию, окончившего года за два перед тем Лондонскую школу экономики. «Составь, - сказал он, - компанию, не пожалеешь». Позже мы ездили туда каждый семестр, и раскаиваться не приходится: не всегда представляется возможность для очного знакомства с тем, как здесь готовят наших идейных конкурентов. Почивший ныне лорд Наф-филд, основатель (вместе с лордом Остином) крупнейшей в Англии автомобильной корпорации «Би-Эм-Си», умел выбрать область своей филантропии. На миллион его благотворительных фунтов стерлингов в Оксфорде перед второй мировой войной был создан и отстроен архаичный снаружи и вполне современный внутри колледж, где несколько десятков университетских выпускников, зарубежных включительно, готовят свои диссертации по важнейшим социальным проблемам западного мира. Отдельная, удобно и современно обставленная квартира на каждого. Отличная библиотека. Лучшие преподавательские силы. В сравнении с аристократом Оксфорда - колледжем Олл Соулз, ведущим свое на-начало с XV века, он выскочка. У того в активе министры, архиепископ Кентерберийский, управляющий Банком Англии. О его выпускниках говорили в свое время, что они «правят Британией». У Наффилд-колледжа - пока только перспективы. Но уже и теперь его считают «важнейшим колледжем» Оксбриджа - как называют здесь одним словом Оксфорд и Кембридж - «Олл Соулз Британии XX века», на воспитанников которого возлагают надежды, как на профессионально подготовленных лидеров будущего…Своего сына американский государственный секретарь Дин Раек послал в Наффилд, а не в Олл Соулз или Крайст Черч, который дал 13 из 46 британских премьеров.

Здесь, в колледже Наффилда, дискуссии продолжались по 10 - 12 часов кряду. Они начинались «с порога», с читального зала, у стола, на котором лежала наша серьезная периодика - «Правда», «Известия», «Коммунист», «Партийная жизнь», «Международная жизнь», «Вопросы экономики», «Новый мир», кончалась в комнате у кого-либо из аспирантов после вторых или третьих петухов, когда на часах было уже пять-шесть утра. В оксфордской гостинице мы так ни разу и не ночевали - смысла не было, а возвращались сразу в Лондон. Для тем и здесь не было ограничений, но вопросы задавались не дилетантами и не зубоскальства ради.

10 - 12 человек задавали такие вопросы двоим, и нам приходилось пошевеливаться. Электрический кофейник ставили каждые полчаса. Подкреплялись «по-студенчески» - консервированным окороком из двухкилограммовой банки и галетами. Наши оппоненты спорили с нами и схватывались время от времени между собой. Расходились каждый «при своих», уславливаясь «договорить, что не успели» в следующий раз. Вот вам и всеувлекающее «бинго».

Словом, не в том, вероятно, суть, на какой странице открывает вечернюю газету англичанин в давке метро после работы: на странице футбольных пулов или полосе с комментарием профессора-историка Дж. П. Тэйлора. Важно, что и как он думает, его мировоззрение.

Мысли господствующего класса являются и господствующими мыслями данного общества. Это марксистско-ленинское положение верно для всякого классового общества, а у Британии в этом смысле меньше оснований на исключение, чем у какого-либо государства. Среди других капиталистических стран она - ©дна из самых буржуазных и уступит в этом отношении разве только Швейцарии и Швеции. По доходу на душу населения она входит в первую десятку, по накопленным богатствам - в первую пятерку. Среди других буржуазных стран Британия, пожалуй, больше, чем любая другая, живет за счет неэквивалентного обмена со слаборазвитыми странами Африки и Азии, добавляя к своему производству и потреблению то, что создано потом и кровью «туземцев» и что отнято у них так называемым «исторически сложившимся международным разделением труда» между индустриальными державами, с одной стороны, и поставщиками сырья и продовольствия - с другой.

И это вполне ощутимые, материальные нити, которые крепко связывают англичан, их мысли и мировоззрение с общественным укладом и порядками, существующими в стране.

Есть и другие существенные обстоятельства. Из 54-миллионного населения Великобритании по найму занято 25 миллионов человек. Членов профсоюзов среди них меньше 10 миллионов, а в БКТ входит 8,8 миллиона. Собственно рабочих в Британии на заводах, в шахтах, в сельском хозяйстве насчитывалось в 1955 году 11 миллионов человек. 11 лет спустя их столько же и осталось. «Белых воротничков» - техников, операторов, конторских и государственных служащих, людей свободных профессий - было в 1955 году 11,8 миллиона человек. Через одиннадцать лет их стало 13,6 миллиона.

Я далек от того, чтобы противопоставлять рабочих служащим и техникам: при известной разнице в их положении они остаются такими же наемными работниками, как и «люди в синих спецовках». Профсоюзы, объединяющие «белые воротнички», отличаются в последние годы боевитостью и растущей прогрессивностью и все чаще выступают единым фронтом с рабочими в защиту своих интересов. Сейчас можно констатировать совершенно очевидный рост этой тенденции. Но фактом является и то, что буржуазии и ее пропагандистскому аппарату по-прежнему удается отрывать в свою пользу какую-то часть из них, подкупом перетаскивая их в рабочую аристократию и так называемые средние классы, «естественные интересы» которых лежат будто бы в сохранении существующего в капиталистической Британии положения вещей.

Из 35 миллионов англичан старше 21 года, имеющих право избирать, голосуют обычно 26 - 27 миллионов. На 12 миллионов человек (в подавляющем большинстве из так называемого среднего класса) регулярно рассчитывают - и не ошибаются - тори. На 12 миллионов - лейбористы. Исход выбора решают три-четыре миллиона «кочующих избирателей», предпочтения которых определяются текущей обстановкой. Очень серьезное, по английским понятиям, большинство в 96 мандатов на мартовских выборах 1966 года партия Вильсона получила всего лишь за счет четырехпроцентного сдвига в симпатиях избирателей в пользу лейбористов. В этой предвыборной кампании 57 депутатов - кандидатов коммунистов поддерживала лишь одна «Дейли уоркер» (ныне - «Морнинг стар»). Ее ежедневный тираж невелик. Для изложения по телевидению предвыборной платформы генеральному секретарю партии Джону Голлану дали лишь 300 секунд. В пользу лейбористов и консерваторов, и либералов выступали «Дейли миррор», «Дейли экспресс», «Сан», «Дейли телеграф», «Гардиан», «Таймс», воскресные «Санди таймс», «Обсер-вер», с общим тиражом более 15 миллионов экземпляров. Плюс «независимые» от правительства и верные строю радио и телевидение.

Отметьте про себя все эти цифры или хотя бы общий смысл их: они характерны не для Британии только. Они пригодятся вам, чтобы понять, почему, например, сходит с рук лейбористским лидерам запрет всем членам лейбористской партии участвовать в организациях, где есть коммунисты или коммунистическое влияние, таких даже, как Британское движение за мир или Англо-советское общество дружбы, и почему БКТ вышла в 1949 году из Всемирной федерации профсоюзов…

Эти цифры пригодятся вам и для того, чтобы лучше оценить меру влияния общественного мнения в жизни этой страны и не обманываться на этот счет, тем более что сама эта категория - едва ли не самое подвижное, изменчивое и трудно уловимое из всех социально-политических явлений. Там, где нет однородного общества, не может быть единого общественного мнения. При всех обстоятельствах в разделенном на классы обществе это всегда мнение лишь части общества, большей или меньшей, но только части. И это всегда мнение лишь по какому-то конкретному вопросу. Протест против одобрения правительством Вильсона американской агрессии во Вьетнаме может объединить треть лейбористов - членов парламента, коммунистов, половину входящих в БКТ профсоюзов, «Движение за ядерное разоружение», какую-то часть консерваторов даже. В известной мере осуждение откровенного угодничества кабинета лейбористов перед Вашингтоном разделяли в 1965 - 1966 годах и некоторые буржуазные газеты. И это тоже мнение, которого могут придерживаться несколько миллионов англичан. Не следует забывать, однако, что остальные миллионы с тем же успехом могут помалкивать. Не следует забывать, что сама такая, складывающаяся больше из совпадения опасений, чем интересов, ассоциация имеет лишь временный характер и распадается и перегруппировывается «по разные стороны баррикад» тотчас же, как только речь заходит о том, чтобы урезать права профсоюзов на стачку, или о том, чтобы ренационализировать сталелитейную промышленность.

Вместе с приведенными цифрами все это тоже не стоит упускать из виду, если пытаешься разобраться в том, скажем, как в Англии относятся к кризису - в самом широком смысле слова, - который переживает она в последнее десятилетие. Для начала, во всяком случае, не следует путать хотя бы то, как англичане в действительности воспринимают этот кризис, с тем, как могли бы воспринимать, не будь там Флит-стрит, «паблик скулз», Вестминстера и Банка Англии.

КОНФЛИКТ

История страны - не эскалатор метро, пущенный вверх с постоянной скоростью. В жизни страны, как вообще в жизни, бывают взлеты я падения, и топтание на месте, годы возбужденных страстей и мало примечательные десятилетия, которые вычеркиваются позднейшими летописцами так, будто бы их и вовсе не существовало. Я застал Британию в пору, которую потом, по всей вероятности, назовут «переходной», а быть может, и «переломной». В пору, когда зревший еще с довоенных времен конфликт между прогрессировавшим сокращением имперской основы Британии и ее закосневшей с XIX века социально-политической надстройкой выплыл на поверхность и стал предметом публичного обсуждения. Впрочем, это произошло далеко не «вдруг». На страницах мировой прессы в первые послевоенные годы доминировала Франция с ее перманентыми правительственными кризисами, и мало кто обращал тогда внимание на то, что жестко проводимые планы капиталовложений, так называемые «планы Монйэ», готовили почву для обновления ее промышленности. «Экономическое чудо» вынесло в заголовки газет Западную Германию. Британию же упоминали в те годы лишь походя: там, казалось, «все - как обычно». Внешне так оно до поры до времени и было. Проведенная первым послевоенным правительством лейбористов национализация угольной и сталелитейной промышленности, электроэнергетической системы, транспорта, Банка Англии вызвала шок в «западном мире». Но, увеличив роль государства в экономике страны, она не затронула социальной структуры общества. Возросло лишь число гражданских служащих. Предоставление независимости Индии и Пакистану в 1947 году знаменовало начало важнейшего процесса - распада Британской империи. В международном плане последствия этого вынужденного акта дали себя знать немедленно. Внутри это было ударом для целого слоя, из среды которого рекрутировались многочисленные колониальные чиновники, и для тех, кто не мыслил себе Британию иначе как в роли имперской метрополии. Однако статус «истэблишмента» не был морально даже задет. Сомнения в его «непогрешимости» пришли лишь десять лет спустя, с провалом суэцкой авантюры. Тогда «кронпринц» Черчилля, его преемник Антони Идеи, ушел в отставку «по болезни». Но Макмиллану удалось восстановить престиж партии: на выборах 1959 года она в третий раз кряду - после 1951 и 1955 годов - одержала победу над лейбористами и вернулась в Вестминстер, почти вдвое увеличив свое большинство. Кто поверил бы тогда, что это зенит, за которым последует падение?! Лейбористы были разъединены борьбой левых и правых. Хью Гейтскелл намеревался выбросить из программы партии знаменитый «4-й пункт», предусматривавший «национализацию командных высот экономики». На конференции в Скарборо 1960 года большинство одобрило резолюцию об одностороннем отказе Англии от ядерного вооружения. Гейтскелл ответил 50-минутной речью, в которой предупредил: «Среди нас есть те, кто будет драться, драться и драться, чтобы вернуть разум и честь, и достоинство движению, чтобы наша партия - с ее великим прошлым - могла сохранить свою славу и свое величие». Вильсон не слушал этой речи: он был «где-то еще», но и он чувствовал «ветер перемен». С открытием сессии парламента при ежегодном переизбрании лидера лейбористской фракции он выставил свою кандидатуру против Гейтскелла и провалился, но не проиграл: голоса левых пригодились ему в будущем.

Тори с усмешкой взирали на разброд в лагере своих соперников. Лишь немногие среди них подозревали, как быстро будут накапливаться в следующие несколько лет их неоплаченные векселя. Нет, они не были настолько наивны, чтобы не замечать тех кардинальных перемен, которые претерпело после войны положение Британии в мире. Консерваторы нового толка - Ян Маклеод, Реджинальд Модлинг, Эдвард Хит, Энок Пауэлл - все были членами кабинета и были близки к руководству партией. Да и сам Макмиллан, при всем своем несколько старомодном облике, не упускал случая «встряхнуть» публику отлично подготовленной речью о необходимости модернизировать Британию и поднять ее конкурентную способность. Это ему, в конце концов, принадлежит лозунг о развитии «изощренных отраслей» и возрождении Британии в роли «мастерской мира в условиях XX века». И настойчивые переговоры, которые вел лорд-хранитель печати Эдвард Хит в Брюсселе о вступлении в «Общий рынок», не были просто ходом в игре. Проблеме «Общего рынка» вообще было суждено играть очень важную роль в политической жизни страны на протяжении многих лет. В подходе к ней проявлялись в конечном итоге взгляды на ближайшее будущее капиталистической Британии. От способа и условий ее решения зависело - и до сих пор зависит - положение различных социальных групп, их относительное место в пирамиде власти.

Переговоры в Брюсселе диктовались намерением ускорить переориентацию британской промышленности с рынков Сообщества наций на рынки Западной Европы, явно опережавшие в своем развитии традиционные, «колониальные» районы сбыта для английских товаров. Но это решение «переплыть Ла-Манш» было осмыслено, обговорено и принято все тем же «истэблишментом» - комплексом власти той, имперской Британии, а не Англии начала 60-х годов. «Мы, - говорил Макмиллан, подразумевая эвентуальную договоренность с континентальной «шестеркой», - идем под душ, а не в турецкую баню». Душ ожидал, однако, прежде всего рабочих, мелкие и средние промышленные компании. Он мог краем задеть и некоторых покрупнее. Расчет был на то, что иммиграция дешевых рабочих рук - а на континенте Европы они все еще в целом дешевле, чем на Британских островах, - собьет спрос на рабочую силу, увеличит безработицу и сделает ручными «не в меру своевольные профсоюзы». И на то, что жестокая конкуренция континентальных товаров и фирм заставит местных промышленников выжимать из рабочих больше, чем то представлялось возможным при тогдашних условиях, что она проведет принудительную концентрацию в английской промышленности, ликвидирует «нерентабельную» мелочь, заставит ее волей-неволей слиться с корпорациями-гигантами и сделает британскую промышленность в целом более приспособленной к существованию в условиях середины XX века. «Рктэблишмент» был согласен на это. По условиям, на которых Хит вел свои переговоры в Брюсселе о присоединении к «Общему рынку», над самим «истэблишментом» и не капнуло бы. Исполняя инструкции, Хит оговаривал особые условия для сельского хозяйства, сохранение определенных связей с Британским сообществом наций.

Конечно, перенесение акцента на Европу пошло бы в какой-то мере в ущерб связям с Сообществом наций, и бивербруков-ская «Дейли экспресс», раздувая «киплинговские чувства», противилась этому как могла. Но о свертывании международных финансовых операций Сити вообще речи не было. Землевладельцы, рантье, существующие стрижкой купонов с колониальных инвестиций, финансисты Сити, высшее британское чиновничество сохраняли свои позиции неприкосновенными, или почти неприкосновенными.

Рабочим «европейский душ» не сулил ничего хорошего. Улавливая настроения, Гейтскелл выдвинул от имени лейбористов свои условия возможного присоединения к «Общему рынку», которые не имели никаких шансов быть принятыми «шестеркой». Мнения в промышленных кругах разделились. Для мелких и средних перспектива принудительного поглощения была явно непривлекательной. Крупные чувствовали себя уязвленными. Признавая рискованность всего мероприятия, они допускали и возможность крупного выигрыша. Как-никак успех сулил снятие барьеров на рынок с населением 170 - 180 миллионов человек с куда более высокой покупательной способностью, чем «голытьба» в Азии и Африке. Словом, игра, с их точки зрения, стоила свеч. Но само решение, касавшееся прежде всего и главным образом «их» сферы, было принято за них, а не ими. Впрочем, сейчас нет смысла гадать, как обернулось бы развитие событий в Англии, вернись лорд-хранитель печати из Брюсселя с парафированным договором в кармане. Но де Голль выставил его за дверь. Он сделал это на своей очередной - раз в полгода, не чаще - пресс-конференции в Елисейском дворце 14 января 1963 года.

Вето Парижа потрясло Лондон. Газеты набросились на «виновника всех бед». Карикатуристы отводили душу на галльском петухе, разнося его в пух и прах. Би-Би-Си вспомнила слова Черчилля: «Из всех крестов, которые мне приходилось нести, самым тяжелым был лотарингский». Репортеры разом заметили, что на первом же приеме министр иностранных дел лорд Хьюм демонстративно отказался от предложенной ему французской сигареты. Данкен Сэндис, тогдашний министр по делам колоний и Сообщества наций, назвал де Голля «заблуждающимся человеком, который считает, что Франция - это Европа, а он - это Франция».

Париж не остался в долгу.

- Меня охватывает меланхолия, - обронил будто бы де Голль на приеме в Елисейском дворце, - при виде Британии, стремящейся к Соединенным Штатам, ибо она рискует стать американским коммивояжером.

Отношения между Парижем и Лондоном были испорчены вконец. Английское правительство «позаботилось» тогда даже о том, чтобы отменить намеченный на март визит в Париж принцессы Маргарет, сестры королевы, которая должна была присутствовать на благотворительной кинопремьере фильма «Лоуренс Аравийский» и завтракать с президентом Франции в Елисейском дворце.

Но брюссельское фиаско не было для Британии только дипломатической неудачей. «То, что произошло, - заявил Эдвард Хит, вернувшись в Лондон, - является жестоким ударом для всех тех, кто верит в истинную Европу». «Верующим в истинную Европу» было, однако, не привыкать к ударам судьбы. Они пережили и этот. Для Макмиллана же удар оказался роковым. Через несколько недолгих недель тему «Общего рынка» как ветром сдуло со страниц легко приспосабливающихся к обстановке лондонских газет. «Непогрешимый», «невозмутимый», «непререкаемый» «чудо-Мак» как лидер потерпел крах.

И, как если бы этого удара было мало, последовал второй: «афера Джона Профьюмо».

Недовольство промышленных кругов положением дел в стране угадывалось даже невооруженным глазом. Они были явно неудовлетворены «нераспорядительностью» правительства и ставили под сомнение способность «истэблишмента» выправить положение. Складывалось совершенно отчетливое впечатление, что они делали серьезную заявку на увеличение собственной роли в определении общей политики страны. Но чтобы вам, читатель, было понятно значение этой кампании, я должен сделать некоторое отступление.

Наши представления о механизме власти в капиталистических странах в значительной мере основаны на обобщениях из опыта Соединенных Штатов. Это естественно. О США пишут уйму, и в деталях. Европейские державы берут по большей части скопом: на каждую в отдельности места в газетах нет. Нам довольно хорошо известна роль американских промышленных магнатов в экономике этой страны. Школьник старшего класса с ходу выпалит по меньшей мере полдюжины имен крупнейших воротил американского бизнеса. Династии Фордов и Рокфеллеров, Меллонов и Дюпонов, Гарриманов - кто не слыхал о них! Их непосредственное участие в делании американской политики само собой разумеется. Ведущие промышленники кочуют за океаном из директоратов монополий в правительство и обратно, как переезжают из городских апартаментов в загородную виллу. Фраза Чарльза Вильсона, в свое время министра обороны США: «Что хорошо для «Дженерал моторс» - то хорошо для Америки» - стала хрестоматийной. И мы непроизвольно переносим подчас эти американские мерки на Европу, не всегда задумываясь, подходят ли они. А между тем, например, ни одного из членов кабинета Макмиллана нельзя, строго говоря, отнести к числу наследственных промышленников. Дельцы, представители финансовых фамилий были. Промышленников, за исключением очень кратковременного пребывания на посту министра - не члена кабинета - партнера электронной фирмы Ферранти, не было. Труба пониже и дым пожиже? Как сказать…

В первой десятке крупнейших корпораций капиталистического мира две английские - «Ройял Датч шелл» и «Юнилевер». В 1964 году они занимали в этом списке соответственно четвертое и шестое места. Степень концентрации экономической мощи в Англии выше даже, чем в Америке. Бюллетень Оксфордского института статистики констатировал в 1961 году, что одному проценту взрослого населения Британии принадлежали 43 процента всех капиталов страны; в Америке (в 1954 году) на долю верхнего слоя - тоже одного процента населения - приходилось 24 процента всех личных богатств. По подсчетам упомянутого бюллетеня, 20 тысяч человек в Англии располагали более чем по 100 тысяч фунтов стерлингов каждый, или по четверти миллиона фунтов в среднем. Эти цифры включали, конечно, и землевладельцев и финансистов. Но и промышленники не были среди них пасынками. Ведущие английские корпорации крупнее в масштабах своей страны, чем американские в масштабах США. Фамилии британских промышленных магнатов? Они почти не встречаются в наших газетах. Они не часто появляются даже на страницах английских газет. А между тем они распоряжаются колоссальными суммами. Ежегодный доход «Шелл» - 3,3 миллиарда фунтов в 1963 году - равен половине всех бюджетных доходов британского правительства. Он больше национального дохода Швейцарии и почти втрое больше - Греции. «Шелл» добывает седьмую часть всей нефти западного мира. Танкерный флот компании - крупнейший в мире. В империи «Шелл» 500 филиалов, разбросанных по всему свету. Влияние ее представителей в иных странах сильнее, чем дипломатов правительства ее величества. За десять последних лет компания вложила более трех миллиардов фунтов в расширение своего бизнеса. Половина всех доходов Британии от заморских инвестиций поступает от операций «Шелл» и действующей с ней в паре второй нефтяной компании «Бритиш петролеум», акции которой на две пятых принадлежат британскому правительству.

Ни один англичанин не проживет и недели без того, чтобы не купить что-нибудь у «Юнилевер». Этот концерн объединяет четыре сотни различных фирм и компаний, которые выпускают на рынок товары 1200 наименований - от мыла и стирального порошка до свежезамороженных фруктов и готовых блюд на тарелочках из алюминиевой фольги. Ежегодная прибыль концерна оценивается в 100 миллионов фунтов. В его платежных ведомостях числится 23 тысячи одних управляющих.

«Импириэл кемикл индастриз» несколько меньше первых двух по масштабам своих международных операций, но, в отличие от «Шелл» и «Юнилевер», находится полностью в руках англичан. В компании занято 93 тысячи человек, но пропорция капиталовложений на каждого рабочего здесь одна из самых высоких в мире.

Дело, однако, не только в десяти- и девятизначных цифрах, которые являются фирменными марками мощнейших в Британии промышленных корпораций, трестов и монополий. «Промышленный класс, - прочел я однажды в «Файнэншл таймс», - наиболее динамичный класс нашего общества. И если нам суждено видеть экономическое возрождение Британии, оно будет достигнуто благодаря, скорее, усилиям шестисот высших управляющих, нежели благим призывам шестисот ораторов». Так прежде вопроса здесь не ставили. Считалось, что шестьсот парламентариев делают свое дело, промышленники - свое: разделение труда считалось не только приемлемым, но и необходимым. Теперь контраст между правительством «любителей» и профессионализмом дельцов резал глаз.

В министерствах Уайтхолла ученые были на положении «советников», «консультантов», с мнением которых считались лишь постольку поскольку. В «Импириэл» кемикл индастриз» (Ай-Си-Ай») исследователи составляли девятую часть всех служащих компании. Министром науки в правительстве Макмиллана был лорд Хэйлшэм, «тертый политик», но никак не ученый. Из пятнадцати директоров «Ай-Си-Ай» двенадцать - дипломированные химики, физики, инженеры. Глава «Шелл» владеет пятью языками. Ее вице-председателем является член Королевского общества - академик. «Ай-Си-Ай» расходует на исследования будущей продукции 18 миллионов фунтов стерлингов в год - больше, чем все университеты Британии, взятые вместе. Министр иностранных дел Селвин Ллойд был сделан в свое время канцлером казначейства - министром финансов и… принял должность как должное. Джефри Хейворт, позже лорд Хейворт, восемнадцать лет возглавлявший английский «сектор» «Юнилевер», к подбору людей относился иначе: «Вы можете изыскать десять миллионов фунтов в два дня, но, чтобы подготовить десять управляющих, нужно десять лет». В Уайтхолле человек с хорошими манерами и по сей день еще имеет известные преимущества перед кандидатом со знаниями. Промышленные концерны устраивают ежегодную «охоту за скальпами» в университетах, выискивая «светлые головы» для своих лабораторий, привлекая их высокими окладами и возможностями к быстрому продвижению. Организация политического правления Британией, механизм Уайтхолла не пересматривались десятилетиями. «Шелл», созданная слиянием компаний Генри Детердинга и Маркуса Сэмюэля всего лишь в 1907 году, в 1959 году пригласила известную американскую фирму экспертов по вопросам эффективности управления производством «Маккинси инкорпорейтед», поручила ей выявить Слабые места в организации корпорации, приняла девять месяцев спустя ее рекомендации и в результате сократила через некоторое время аппарат на четверть. «Семь человек», стоящие во главе «Шелл» (их называют не иначе как с большой буквы), были освобождены от мелочей и сейчас не рассматривают на своих заседаниях вопросы «стоимостью» меньше чем в полмиллиона фунтов стерлингов.

Ни одно из правительственных учреждений не имеет ничего похожего на огромную штаб-квартиру «Шелл» на левом берегу Темзы. В этом внешне утилитарном небоскребе, который подавляет своими размерами Вестминстерский дворец по другую сторону реки, собраны последние достижения управленческой и конторской техники. Электронные машины? Разумеется. Автоматизированная почта? Конечно. Вышколенные курьеры и личные стенографистки? Ни боже упаси: это прошлый век, архаика. Ни один из более или менее старших служащих не должен тратить время на написание документа. Он должен диктовать его. Снять трубку внутреннего телефона, набрать номер. В огромном зале, где-то на другом этаже здания, его сигнал будет автоматически принят свободной в данный момент стенографисткой - одной из ста или около того, - она запишет текст на электронно-стенографической машинке, отпечатает и считает документ и перешлет его заказчику пневматической почтой, нажав соответствующий клавиш на пульте. (Замечу попутно, документ будет строго соответствовать рангу служащего: если вопрос касается суммы ниже той, которой он вправе распорядиться, он отошлет его ниже, сопроводив просьбой «пустяками не беспокоить».)

Пока в Вестминстере и Уайтхолле толкуют о необходимости планирования (а об этом все чаще говорят в западных странах), крупнейшие корпорации изучают потенциальный рынок для своих товаров на годы вперед. Тотчас же после войны в «Юнилевер» сообразили, что отныне на работу пойдет гораздо больше женщин, что у них останется гораздо меньше времени для домашних дел, что они волей-неволей будут искать продукты, готовые к употреблению. И «Юнилевер» перекупила компанию по производству замороженных продуктов «Бердс ай фроузен фуд». В 1964 году корпорация продавала таких продуктов на 50 миллионов фунтов стерлингов.

В 1963 году на прилавках книжных магазинов появилась книга «Британия в 1984 году - прогноз «Юнилевер». Опыт экономической истории будущего». Она была составлена под наблюдением Рональда Брека, который возглавлял тогда департамент экономики и статистики корпорации. Джордж Коул, председатель правления директоров «Юнилевер лимитед», так оценивал эту работу: «Мистер Брек собрал воедино многочисленные долгосрочные прогнозы, подготовленные его департаментом, с целью составить, если это окажется возможным, модель или прототип Британии будущего. Масса статистических данных была обработана для того, чтобы нарисовать как можно более точную картину страны, в которой «Юнилевер» будет продавать свою продукцию огромного диапазона через двадцать лет». Работа Рональда Брека - интересное явление. При совершенном отсутствии помпы и претенциозности она производит впечатление трезвостью подхода, тщательностью выкладок и аргументов, вниманием к неожиданным и второстепенным на первый взгляд, но в высшей степени важным при ближайшем рассмотрении сторонам проблемы. У меня кет здесь возможности анализировать этот прогноз. Думаю, однако, что несколько цитат будут вполне уместны в нашем рассказе.

«Каждый человек имеет два вида потребностей: биологические и психологические… В 1984 году товары длительного пользования будут устаревать не потому, что они перестанут удовлетворять биологическую потребность, но потому, что они перестанут удовлетворять потребность психологическую».