Британия глазами русского

УТРОМ, ДНЕМ И ВЕЧЕРОМ

В Томске, где мне случилось, однажды выступать в зале научной библиотеки университета, среди переданных записок была такая: «Расскажите, пожалуйста, о среднем дне среднего англичанина». Я пожалел, что она попала мне в руки, когда время мое истекло. Потом успокоился: ведь пришлось бы либо отвечать типично по-лекторски - «Спросите о чем-нибудь попроще…», либо говорить еще минут сорок, задерживая остальных.

Нет в Англии так называемого «среднего англичанина», как пет, я убежден, во Франции «среднего француза» или в США «среднего американца», хотя стандартизация - великое благо и бич XX века, - процветающая в Америке, возможно, и продвинула американцев дальше других к среднеарифметическим категориям как в быту, так и в мыслях, чем дала если не основание, так повод стричь их всех под одну гребенку средней частоты. Не старая Европа еще сильно отстает от Нового Света по этим средним показателям. Об англичанах и в целом-то говоришь с известной натяжкой и оглядываясь. Истый валлиец еще и не поймет тебя. Да и собственно англичане - люди разные. Но вместе их связывают язык, обычаи, склад характера. А как вывести среднего англичанина из герцога Норфолка и сборщика на автозаводе компании «Руте» под Ковентри? И можно ли это сделать?

Десятилетиями преднамеренных усилий правящие Британией превратили ее общественную структуру в сложнейшую социальную молекулу и в этом смысле могут претендовать на честь открытия, куда более значимого, чем открытие пенициллина Александром Флеммингом и его товарищами, получившими за это Нобелевскую премию. Когда рабочим противостоит класс работодателей, противник виден четко и ясно. Когда между ними в несколько слоев - или рядов - мелкие собственники, этого противника еще надо выглядывать. Дальновидностью, однако, обладает не каждый. От социальной близорукости страдали многие, и во все времена. При всех условиях всегда легче усмотреть то, что рядом. А так называемые средние слои - вот они, рукой подать. В меру своих сил официальная и неофициальная статистика и ее интерпретаторы с Флит-стрит способствуют развитию такой близорукости. Деление «занятого населения» на имущих и неимущих для них давно устарело и не отвечает больше потребностям времени. И статистика делит все это население на группы и группки по доходам: лица с низкими доходами, лица с доходами повыше, низкий средний класс, средний средний класс, высший средний класс, просто высокий класс и высший. Тихие аккуратные калькуляторы в статистических бюро, быть может, и сами того не подозревая, делают великое дело превращения мухи в слона и наоборот, когда это «наоборот» выгодно тем, кто программирует работу бюро. Такая подоходная статистика, при всей ее скрупулезной детальности и точности, похожа на бинокль: посмотришь с одной стороны - приближает и увеличивает; от группы с низкими доходами до категорий с доходами чуть выше лишь шажок, до следующей - еще шажок. Поверни бинокль обратной стороной - уменьшает и отдаляет: миллионеров в Англии, утверждает статистика, и всего-то 192 на 1962 год. Они ужасно далеки и выглядят незначительной горсткой, тем более что подоходная статистика тем для этой цели и хороша, что предусмотрительно не упоминает о принадлежащей этим людям собственности. Стоит ли из-за такой горстки огород городить, стоит ли вдаваться в какие-то теории о преобразовании общества, когда в пределах досягаемости очередной порожек. Быть может, не очень высокий, но тем легче ступить на него. Шагай себе со ступеньки на ступеньку, благо и разница между ними что в уровне на доходной лестнице. Только не надо мальчишества, не надо спешки, не надо перескакивать через порожки, этак и надорваться можно.

И на обывателя, который по природе своей не видит дальше собственного носа, такая лестница действует магически. Англия являет сейчас собой, пожалуй, самое социально раздробленное общества из всех государств западного мира. Отметьте про себя это обстоятельство. Оно крайне важно. Упустив его, вряд ли можно понять происходящее ныне в Англии. К тому же в дальнейшем оно нам еще пригодится.

Пока же о «среднем английском дне», хотя бы без «среднего англичанина».

С оговоркой: смотря для кого и допуская известную условность, о таком дне говорить можно. Нет, не в том смысле, как зто было сделано редакторами с 27-м сентября 1962 года в книге «День мира второй». И не потому, что этот день был хуже или лучше другого. Но мне самому пришлось участвовать в этом деле, готовя материалы по Англии и Ирландии; пришлось убить массу времени… и предложить сначала редактору, а через него и читателям массу деталей, которые, увы, теперь не сверкают. Остроумные находки хороши, видимо, раз, а в исполнении «на бис» свой смысл теряют.

Кому сейчас интересно, что делал, скажем, тогдашний лидер лейбористской партии Хью Гейтскелл 27 сентября 1962 года? Разве что историку, да и то вряд ли. Но рассказать, как проходит «средний день» в той или иной стране, мне представляется интересным и поучительным. Для всех людей есть, конечно, общие рамки: когда темно - спят, когда светло - бодрствуют; утром и днем работают или просто «заняты», к вечеру возвращаются домой и некоторые отдыхают. В этом отношении дни в различных странах, естественно, очень схожи. Отклонения внутри этих рамок - национальная, или хотя бы местная, особенность. Английский день напоминает расписание движения железнодорожных поездов: у каждого свой график, вполне определенный и точный. Опоздания, как и на всех железных дорогах, бывают. Но их всегда относят к исключениям. График составляется заранее, и, как правило, на недели, иногда месяцы, вперед.

В силу того, что московское издание «Известий» - вечернее и последний срок телефонной передачи из Лондона 8 часов утра по Гринвичу, мне в общей сложности несколько лет приходилось готовить свои корреспонденции ночью. Чтобы не отставать от событий, я ездил вечером в здание агентства Рейтер на Флит-стрит, где размещается лондонское отделение ТАСС, смотрел там последние телеграммы с телетайпа, первые выпуски завтрашних газет. Там же и писал, иногда до утра. День мой от этого переворачивался вверх тормашками. Но зато я видел, как начинаются и как заканчиваются дни в этой части Лондона, одной из немногих, которая не спит даже ночью.

День в Англии начинается на Флит-стрит, и начинается вчера. В 10 вечера выходит завтрашняя «Морнинг стар» и первый выпуск «Таймс». Через полчаса быстрый на ногу, лысеющий мистер Элви начинает разносить по телеграфным агентствам и таким же, как ты, иностранным корреспондентам-полуночникам завтрашние «Дейли экспресс», «Файнэншл таймс», «Дейли мейл», «Дейли телеграф». Это так называемое шотландское издание. Оно должно успеть на поздние поезда в Глазго, Эдинбург, Абердин… Часа два спустя начнет выходить издание для Средней Англии - Манчестера, Ливерпуля, Лидса, Шеффилда, Бирмингема. К утру эти выпуски будут на месте и поступят в продажу одновременно или почти одновременно с лондонскими выпусками. Но пока что просто купить газету в самом Лондоне нельзя. Существует закон, запрещающий продажу центральных газет до пяти утра. И за то, чтобы получать эти газеты раньше других, вы должны платить почти втрое дороже. Это маленький бизнес мистера Элви и двух других его приятелей, которые именуют себя «селфимплойд», то есть «сами себя нанявшие». Как они достают эти газеты - их дело. Важно, чтобы корреспонденты «не нарушали конвенции» и не передавали свои отчеты с обзорами газет раньше установленного срока. Исключение делается только для австралийского телеграфного агентства, которому, при разнице во времени в восемь часов, недосуг ждать. Но за привилегию использовать для своей информации первый выпуск «Таймс» оно платит 10 000 фунтов стерлингов в год.

В четыре утра выходят последние выпуски утренних газет. Пачками по 26 в каждой их грузят на фирменные фургончики и развозят, минуя почтовые отделения, прямо к киоскам - у станций метро в первую очередь. Там их и начинают раскупать первые пассажиры. Но подписчики, то есть те, кто договорился с киоскером о доставке газет на дом, раньше начала восьмого их не получат: разносят газеты мальчишки перед занятиями в школе, получая, кажется, полпенни с газеты, а детский труд в Англии, допускаемый вообще, запрещен до семи утра.

В Лондоне тихо глубокой ночью, как и везде. Не спят только в чревах его - больших оптовых рынках свежих продуктов - на Смитфилд-маркет - рынке мяса, птицы, рыбы, овощей и меда, на Ковент-гарден, где торгуют овощами и фруктами, на рыбном рынке Биллинсгейт, где хоть нос зажимай. В прилегающих к этим рынкам улицах и ночью не утихает автомобильный водоворот из грузовых машин оптовиков и пикапов розничных торговцев. По мелочи в эти утренние часы не торгуют: продают и покупают машинами, ящиками, мешками. И, как на всяком рынке, цены - в зависимости от спроса и предложения.

Мне нравился Лондон в предрассветные часы или на заре, когда его уже подмели и вымыли, когда еще не хлынули на его дороги тысячи машин, когда нет еще гари выхлопных газов, когда еще можно свободно проехать и пройтись по его улицам. Только в это недолгое время и ощущаешь что-то, вероятно, очень похожее на его прежнюю степенность на рубеже веков, о которой вспоминает Чарли Чаплин в «Автобиографии». Город уже просыпается и начинает жить. Но только начинает. Его первые прохожие и первые пассажиры в автобусах не случайные люди. Они появляются у своего оффиса каждый день в одно и то же время, с одним и тем же автобусом. Их мало еще. И кажется, они уже многие годы встречаются здесь. Да так, наверное, и есть: они здороваются между собой, с кондуктором, с полицейским на перекрестке. Это очень простые люди - уборщицы, дежурные клерки, «коммишэнэрз» - вахтеры. Они знают, кто где работает, где и как живет, и искренне сочувствуют миссис Филби из «Буш хауз», дочка которой больна полиомиелитом. И только в эти предрассветные сумерки доверится вашей доброте бездомный старик и, забыв на мгновение о законе, запрещающем нищенство в Англии, не будет предлагать вам купить у него за несколько пенсов спички или шнурки для ботинок, а просто попросит угостить его сигаретой или дать шестипенсовик на чашку горячего кофе.

Тихо в Лондоне. И только у Трафальгарской площади оглушающий клекот тысяч голубей, жирными темно-сизыми полосами облепивших карнизы и крыши домов. Их слышно за несколько кварталов.

В домах, в спальнях пригородов Лондона, теперь уже проснулись, и хозяйки, еще в бигуди, спешат приготовить завтрак мужьям и детям. Он будет почти везде одинаковым: тарелка порид-жа - столь же знаменитого, сколь и безвкусного, ибо варится эта овсяная каша на воде и без соли, яйцо с кусочком бекона и чашка кофе. Днем у них будет только ланч - второй завтрак, без первого блюда, и с утра англичане едят поэтому основательно. Торопливый поцелуй жене - и в дорогу. Рабочие должны успеть отбить свою карточку до восьми, служащие, чиновники, секретарши, стенографистки, продавщицы магазинов - к девяти или десяти, в зависимости от учреждения. Начинаются часы «пик».

Добираться до места работы придется, как правило, долго, час-полтора. Стремление во что бы то ни стало жить в своем доме заставляет селиться далеко от центра города, будь то Лондон или Манчестер. И забитые электрички и пригородные поезда следуют один за другим. Публика смешанная, но главным образом «белые воротнички». Рабочих в центре занято сравнительно немного. А до предприятий, расположенных на окраинах, «дабл-деккер» удобнее. Впрочем, воротнички воротничкам тоже рознь. И в пригородных поездах есть вагоны первого класса и вагоны второго. Второй класс - вагон как вагон. Первый поделен на купе. Во втором краски могут быть пегими, хотя и с преобладанием темно-серых. В первом классе - только темные. Шесть человек - в одном купе, шесть - в другом, шесть - в третьем, и одно иногда не отличишь от другого. Шесть господ, шесть темных костюмов, шесть пар брюк в полоску, шесть развернутых газет, шесть портфелей и шесть черных котелков в сетках над головой. Здесь тоже знают друг друга. Должны знать. Но здесь только здороваются, усаживаются поудобнее и начинают изучать биржевые колонки с курсами акций. Покончив с ними, принимаются за кроссворд в «Таймс». «Ради бога извините, сэр, но не знаете ли вы случайно, как называется эта тропическая птичка с разделенным хвостом из семи букв?» - «Страшно огорчен, но не имею ни малейшего понятия». Кроссворд останется на обратную дорогу…

А дома, проводив своих, хозяйки наведут порядок и отправятся по магазинам, не забыв предварительно раскрутить бигуди: если вам придется побывать в Лондоне, вы обязательно обратите внимание на аккуратно причесанные головки женщин.

«Делайте покупки между десятью утра и четырьмя часами пополудни», - настоятельно советуют плакатики, развешанные транспортными управлениями во всех «даблдеккерах» и вагонах метро. Для убедительности призыв сопровождается рисунком: большая горизонтально положенная бутыль, в горлышке которой темно от маленьких человеческих фигурок. И хозяйка спешит управиться, тем более что в четыре кончатся занятия в школах.

У нее есть шансы успеть домой ко времени. Магазины открыты с 9 утра до 5. 30 вечера с понедельника по пятницу. И хозяйка не будет путешествовать от таблички «Закрыто на обед с 13 час. до 14 часов» к табличке «Закрыто на обед с 14 до 15 час.» и снова к «Закрыто на обед с 15 до 16 час». И еженедельного учета здесь не устраивают, и «на базу» не ездят в рабочее время, и ремонтировать умудряются, не прекращая торговли. Хотелось бы что-то посмотреть с мужем? В субботу торгуют до часу дня. Но на полтора часа дольше, чем обычно (до 7 вечера), открыты все магазины в четверг на некоторых крупных торговых улицах. И весь день в субботу торгуют на других. Воскресенье? Отдохните дома.

У работающих между тем приближается время первого «ти-брейка» - традиционного перерыва на чай. Давно покушаются предприниматели на эти 15-минутные остановки и доказывают, что лучше-де на полчаса раньше домой вернуться. Не выходит. Бастуют. «Ти-брейки» остаются. И через каждые два часа в цех или в отдел ввозит свою алюминиевую тележку с огромным термосом «миссис Ти-брейк» и разливает по толстым глиняным чашкам чай с молоком.

Второй перерыв - это уже время ланча, святое в Англии время. На заводах он начинается раньше. В конторах, банках, правительственных учреждениях - с часу до двух. У рабочих - полчаса. Они закусывают принесенными из дому сэндвичами и запивают тем же чаем. «Белые воротнички», секретарши, стенографистки, шефы контор, владельцы фирм, высокие государственные служащие, лидеры партий, министры вторично завтракают в буфетах фирм, в ближайшем кафе «Лайонс» или «Форте», в ресторанчике «Педро» в Сохо, в столовых комнатах «Коннот хотэл» или у самого «Клэриджис». Все зависит от фигуры. И кошелька. Но непременно с часу дня. Совещание или конференция могут быть в самом разгаре. Еще бы полчасика, час - и дело закончено. Нет, на ланч оно будет прервано.

Меня страшно раздражало вначале это раболепие перед интересами желудка, привычка «ланчевать» обязательно в час дня, хоть трава не расти. Спустя год-другой я пришел к выводу, что привязанность к порядку - неплохая вещь и что Сергей Владимирович Образцов был прав, обратив на это внимание. У такого «консерватизма» и традиционности, поскольку они к месту, тоже есть свои положительные стороны.

Сочетание слов «британские традиции» вызывает снисходительную улыбку только до тех пор, пока видишь только те, которые показывают, даже демонстрируют туристам. О таких традициях и говорят обычно в первую голову: они ведь очень любопытны и занимательны. Как удержаться и не рассказать о такой колоритной картине, как ежедневная смена караула у Букингемского дворца, или о том, что при королевском дворе содержится почтовая карета, которая и сейчас еще используется по своему прямому назначению, как это было, например, во время забастовки почтовиков; что до сих пор среди атрибутов короны есть 120 окольцованных почтовых голубей, которых кормят кленовыми семенами, зерном и поят холодной водой; что в лондонском Тауэре живут шесть воронов, расходы на конину для которых вотируются в законодательном порядке, ибо по традиции они считаются символом неприступности этой древней крепости, хотя сейчас она и не имеет абсолютно никакого военного значения; что королевский штандарт на Круглой башне Виндзорского замка, в отличие от всех государственных флагов, приспущенных 23 ноября 1963 года в знак траура по случаю убийства президента Кеннеди, остался на мачте, потому что приспущенный флаг на крепости означал бы капитуляцию перед противником, а Британия «никогда не капитулирует»; что монарх не может пересечь границы Сити иначе как по приглашению лорд-мэра, который и встречает его тогда у Темпл-бара в начале Флит-стрит, где кончается Сити и начинается Лондон; что в Сити своя полиция и шлемы здешних полицейских несколько отличны от шлемов полицейских Лондона…

Об этих вещах можно рассказывать бесконечно. Они читаются и… создают то самое представление о знаменитых британских традициях как о курьезе, архаике, пережитке, воспринимаемом лишь как туристский аттракцион.

Не хитрое дело - ухмыльнуться смешному в британских традициях. Благо есть чему. Сынишка, заметив, как гвардеец в высокой медвежьей шапке и с новеньким карабинчиком притоптывает на часах у лондонского Тауэра, дернул меня за рукав: «Смотри, папа, как он хорошо танцует!». Три котелка в сетке с одной стороны купе и три - с другой вызывают неизбежную улыбку, как и длинные, буклями уложенные судейские парики. Но тот же архаичный котелок не позволит его владельцу забыть утром чисто выбриться или надеть мятую рубашку, как офицерская фуражка не позволит выйти на улицу без пуговицы на кителе или шинели.

Традиции - не только чай с молоком или золоченая карета с эскортом драгун в медных касках и красных средневековых мундирах при торжественных выездах королевы. Традиции - это прежде всего устоявшийся порядок того, что, как и когда именно делать. Английский годовой календарь расписан по дням. Можно на годы вперед предсказать и, если не произойдет ничего сверх экстраординарного, не ошибиться, что в середине января возобновит свою сессию после рождественских каникул британский парламент; что в мае откроется выставка Королевской академии искусств, где будут демонстрироваться произведения живописи, графики и скульптуры современных английских художников; что в конце февраля - начале марта в залах «Олимпии» не протолкнешься от любопытных посмотреть на «идеальный дом» и «идеальные» предметы домашнего обихода, которыми каждая фирма считает, разумеется, только свои; что почти одновременно с художниками цветоводы будут демонстрировать свое искусство на «Представлении цветов» в Челси, что в июне состоится очередная Хенлейская регата, скачки «Дерби» на ипподроме в Эпсоме и чуть позже знаменитый «Аскот», где наездники будут показывать свое мастерство, а светские дамы - шляпы; что в августе большинство англичан уйдут в отпуск, а королевская семья отправится в свое шотландское поместье Балморал; что в сентябре-октябре пройдут ежегодные конференции Британского конгресса тред-юнионов, тори, лейбористов и либералов…

И это лишь толика того, что происходит ежегодно и строго по расписанию. Приводить здесь весь годовой реестр было бы слишком утомительно, а с комментариями он занял бы такую книжку целиком. На один ноябрь, например, падают такие события, как торжественное, в присутствии монарха, открытие новой сессии парламента - в первый вторник месяца; традиционный парад, организуемый лорд-мэром Сити, - в первую субботу месяца; обед у лорд-мэра Сити в Гилд-холле, где по традиции выступает премьер-министр с изложением своих программных взглядов, - во второй понедельник; конференция института директоров в Ройял Альберт-холле, организации крупнейших бизнесменов - в среду в середине месяца; День памяти павших в двух мировых войнах - в ближайшее воскресенье к 11 ноября, когда в 1918 году в Компьенском лесу было подписано перемирие; включение рождественских огней на Риджент-стрит в последний четверг месяца…

Жизнь, расписанная на годы вперед, - не скучно ли это? Сказал же кто-то из древних, кажется Конфуций: «Если знать заранее весь свой жизненный путь, стоит ли проходить его?» Что ж, расписание на год, наверное, и впрямь сокращает в какой-то степени романтически-приключенческий элемент. Но оно вместе с тем сокращает и элементы неожиданности. А это, как мы должны знать, вовсе не плохо.

И ко всему прочему некоторые традиции оказываются весьма удобным и, главное, экономным делом. И в мелочах, и в вещах масштабом крупнее. Это очень удобно знать, что до ланча вы можете позвонить практически любому официальному лицу или представителю фирмы и договориться с ним по интересующему вас вопросу: он будет на месте, и секретарша не скажет вам: «Вышел, когда вернется, не знаю» (и, кстати, не бросит тут же трубку, а спросит, кто звонит и не может ли она быть полезной).

Кстати, вкусно ли едят англичане? О канадцах я в свое время писал: они не готовят, они открывают консервные банки. Англичане, похоже, не едят, они поглощают калории, или, как лучше заметил Джордж Микеш: «На континенте (Европы) люди хорошо едят. В Британии за столом хорошие манеры». Это совсем не значит, что в Англии негде вкусно поесть: в Лондоне несколько русских ресторанов, в том числе «У Любы», где есть щи, расстегаи, пироги с грибами и прочее, дюжины французских, итальянских, китайских, индийских ресторанов. Да и каких только нет! Английские и шотландские блюда отменно готовят в ресторане «Коннот хотэл», не говоря уже о кухне некоторых клубов, «Гар-рик» например. Но в целом я все-таки согласен с Микешем.

День между тем идет своим чередом. В 4 часа кончают работу предприятия, в 5 - оффисы, учреждения. Снова часы «пик», только теперь в обратном направлении. В 7, в 8 часов вечера англичане обедают.

Обычный обед - это обед. Званый обед - это ритуал. И не только в богатых домах. В Англии не очень принято «заглядывать в гости»: хозяева могут быть заняты. «О гостях» договариваются заблаговременно письменно и чаще почему-то между женами. «Дорогая миссис… мы очень рады были бы видеть вас с мужем у себя к обеду в один из вечеров через неделю и хотели бы знать, будете ли вы свободны, скажем, в среду 17 ноября или в пятницу 19 ноября…» Жена пишет, что вы свободны в один из указанных вечеров, что вам тоже будет чрезвычайно приятно увидеться, и получает в ответ еще письмо, подтверждающее приглашение и уточняющее, что вас будут ждать с 7.45 до 8.15 или с 8.00 до 8.30. В торжественных случаях будет еще и приписка: «Черный галстук, пожалуйста». Это значит, что женщины должны быть в платье, а не в костюме и что мужчинам нужно надеть смокинг, то есть черный костюм с атласными лацканами, и то, что к нему положено: сорочку с накрахмаленной манишкой, черную бабочку, брюки с черным лампасом, строгие черные ботинки, предпочтительно лакированные, и черные носки. Смущающая вначале приписка насчет «черной бабочки» оказывается на поверку не столь страшной. Это стандартная гражданская парадная форма, мода на которую не меняется десятилетиями. Стоит она умеренно, дешевле многих костюмов, и есть полная гарантия, что вы будете одеты нарядно, достойно и не хуже других.

В кругах, однако, которые принято называть «высшим светом», смокинг к обеду считают уступкой новым временам и демократическим веяниям. Настоящей формой к обеду считается там фрак, цилиндр и белая сорочка с высоким воротником и белой бабочкой и вечерние длинные платья для женщин.

Ритуал, впрочем, на этом не кончается. В разных домах случалось мне бывать за годы в Англии. Он везде одинаков. В отмеченные в пригласительном письме полчаса гости здороваются или знакомятся друг с другом - представляют хозяин или хозяйка - и пьют кому что нравится: виски с содовой, джин с тоником, модную на Западе водку, бренди, мартини, херес либо другие крепленые вина. А когда все в сборе, вас приглашают к столу, и вы можете быть уверены, что хозяйка заранее подумала о том, куда и кого посадить так, чтобы за столом не скучно было. Замечу к слову, что гостей из другой страны усаживают на почетное место: жену по правую руку от хозяина, мужа - по правую руку от хозяйки. Садятся за стол, убранный только посудой и салфетками. Блюда подают всем одинаковые: первое, второе, третье. Вино - только сухое и только то, которое было выбрано для данного вечера. За обедом не пьют ни водки, ни виски, ни коньяков. Перед кофе женщины оставляют стол, чтобы «привести себя в порядок», хотя они могут всего лишь перейти на диван и кресла. Мужчины остаются. В какой из двух компаний разговор будет содержательней и интересней - не всегда известно, но считается, что мужчинам надо поговорить о делах, и для поощрения им предлагаются коньяк в тонких широких бокалах и сигары и сигареты, поскольку только с этого момента и можно курить, если не считать те полчаса, о которых я говорил вначале. Еще двадцать-сорок минут спустя можно оставить стол и мужчинам и снова пить что угодно. Но к этому времени пора, что называется, и честь знать, и напиться так никто и не успевает.

Последним параграфом ритуала является еще одно письмо, в котором гости благодарят хозяев за «исключительно приятный вечер» и к которому можно приложить либо букет цветов, либо коробку хороших конфет для хозяйки.

Прошу прощения, что так долго задержал вас за столом: речь ведь об Англии, где поразительно много вещей разложено по своим строго определенным полочкам и где такие обеды - черта жизни, и не на «мильонэастрит» только. Нет, конечно, они не типичны для всей недели. В Ист-энде Лондона и в жилых кварталах у доков Ливерпуля о них знают лишь по рассказам и кинофильмам. Но и без них Англия не Англия, как Лондон не Лондон без кокни [*], Сити - без джентльменов в котелках, летний сезон в Англии - без «Дерби» и «Аскота» или район Челси в Лондоне - без художников и артистов.

[* Кокни - собирательное название для уроженцев Ист-энда и похожих на него районов Лондона, таких, как Ламбет. Кокни - это также произношение и манера разговаривать, распространенная здесь. Настоящим кокни считается, однако, лишь тот, кто родился в радиусе звона колоколов церкви Сэйнт Мэри ле-Бау в Чйпсайде, в Сити.]

Но в повседневной, домашней обстановке за обедом задерживаются, разумеется, не дольше, чем в любой другой стране, и в запасе остается еще несколько свободных часов. В это время все население Англии можно разделить на четыре категории: садовников, «умельцев», любителей потолковать и сидящих у телевизора. О садиках я уже говорил, это, так сказать, общенациональное помешательство. Когда смотришь на эти газончики, кустики роз, живые изгороди, кажется их только языком не лизали, все остальное уже проделано. И все-таки что-то еще делается. Позже узнаешь, что садоводство в Англии - огромный бизнес, что она - один из ведущих поставщиков черенков роз во все страны мира и зарабатывает на них сотни тысяч фунтов стерлингов в год, не говоря уж о садовом инвентаре, машинках для стрижки газонов, секаторах и прочих принадлежностях, качество которых пользуется непревзойденной репутацией. Не знаю, куда отнести это увлечение англичан: к мещанству, к бегству от жизни и политики, к любви к природе или еще куда? Факт заключается, однако, в том, что из всех виденных мною стран только Голландия, быть может, и сравнится с Британией по своей опрятности, аккуратности и ухоженности, хотя у таких стран перед другими преимущество в том и заключается, что они миниатюрны.

На пятки садовникам в последние годы наступают все более многочисленные «умельцы», постоянные клиенты магазинов под названием «Дом, который построил Джек». Этот род занятий здесь именуется «ду-ит-йёселф» или «сделай сам», и соблазн его оказывается непреодолимым. Как устоять перед выложенными на прилавок инструментами, кусками фанеры и приятными даже на ощупь досками, перед уже готовыми красками, листами пластика под любое дерево, керамическими плитками всех расцветок, перед уже почти готовыми - только собери и покрась - полочками, кухонными шкафчиками и прочим и прочим. «Сделай сам» - ведь это намного дешевле. И отцы семейств превращаются после работы в столяров, маляров, слесарей и, так тоже частенько случается, стыдливо прячут свои произведения в сарайчик или гараж, потому что показывать их жене и детям как-то неловко. Но это тоже вызов, и им задеты сейчас, похоже, не тысячи, а миллионы англичан.

Любители потолковать не столь амбициозные люди. На вечер их устраивают два флорина или две полкроны [*], с которыми можно просидеть весь вечер в своем пабе - «паблик хауз», что означает таверну, кабачок, где торгуют пивом и спиртными напитками, сэндвичами и сосисками, но главным образом пивом.

[* Флорин - монета достоинством в два шиллинга. Само слово «флорин» употребляется очень редко. Полкроны - монета в два с половиной шиллинга. Полные кроны чеканятся только по крупным юбилеям, но в обращении их видеть мне не приходилось.]

Перевести, однако, «паб» словом «пивная» - язык не поворачивается, потому что виски продается там порциями в одну унцию, то есть в средний глоток, и в граненом стакане таких порций пять; потому что там могут петь хором, но не напиваются до бесчувствия; потому что туда приходят посидеть с приятелями и поговорить «за жизнь» и потому что ни в одном из пабов я не видел пьяного, а с лондонскими пабами я знаком, признаюсь, не по рассказам очевидцев. Пабы - тоже достопримечательность Британских островов, их там сотни тысяч. Причем пабы и на одной-то улице разные. О сходстве же их в разных районах или в разных городах говорить не приходится. Встречаются, как у Уайтчепеля или в Кемдентаун, и не очень уютные. Но в большинстве своем вполне достойные.

В каждый паб два входа. Первый ведет в бар, где, как правило, можно лишь стоять, второй - в салон, где есть столики и стулья, но пиво там на несколько пенсов за пинту дороже. Бывает еще и третий вход - в «частный бар», отличающийся некоторым уединением.

Бармен, или, как их называют в Англии, бар-тендер, должен быть знатоком своего дела. Сортов пива и спиртных напитков - десятки, посетителей - сотни, и он должен поворачиваться. Среди них устраиваются даже общенациональные состязания на быстроту и точность в обслуживании клиентов. Насколько я помню, весьма часто первенствуют в этом деле шотландские бар-тендеры. Лицензия на продажу пива и спиртных напитков дается хозяину или менеджеру паба всего лишь на год и может быть не подтверждена. А посему им приходится заботиться и о том, чтобы в пабе было достаточно чисто, и о том, чтобы посетители вели себя прилично. Бармен не вправе обслуживать лиц моложе восемнадцати лет и не вправе продавать спиртные напитки человеку навеселе. Но он вправе выставить за дверь любого, кто отвечает последнему определению. В пабах запрещаются карточные игры (в домино - пожалуйста). Запрещены пари, ставки на лошадей, собак, футбольные команды. Но можно поиграть в «дартс» - популярнейшую игру в Англии вообще и любимое занятие мистера Энди Кэппа в частности. Игра безобидная, но занятная: участники соревнуются в том, чтобы набрать определенное количество очков, бросая медные стрелки с пластиковыми перышками в разграфленный пробковый круг. Если джентльмен «сильно мажет», ему пора домой. Ровно в одиннадцать бар-тендер произносит традиционное: «Тайм, джентльмен, плиз…» - «Время, джентльмены, прошу вас…» Секундой позже он уже не нальет вам даже полпинты. Еще через пятнадцать минут, которые отводятся, чтобы допить оставшееся пиво, паб закрывается до следующего дня. Позже можно выпить лишь в ночных клубах, которые есть только в Вест-энде Лондона и в некоторых других крупных городах, да в барах гостиниц, при условии, однако, что вы в данной гостинице остановились.

…День подходит к концу. «Тайм, джентльмен, плиз». Мистер Элви на Флит-стрит уже разносит по оффисам телеграфных агентств первые выпуски завтрашних газет. «Морнинг стар» и «Таймс» уже ждут наших корреспондентов в отделении ТАСС в здании Рейтер.

«УМНЫЕ» И «ГЛУПЫЕ»

Если кто-либо скажет вам, что он вполне разобрался в английской системе образования, отнеситесь к такому заявлению с недоверием. Во-первых, такой человек должен был бы сказать: в «английской системе английского образования». Во-вторых, сомневаюсь, что такие люди есть вообще даже в самой Британии, ибо представить себе что-то более сложное, запутанное и уникальное, чем эта система, трудно. И не пробуйте искать параллелей. Всякое сходство с другими системами образования в иных странах лишь частично и кончается, я бы сказал, на полуфразе. Максимум, на что я претендую в этой главе, - это дать очень приблизительную картину, как и чему учат английских ребят.

Всеобщее обязательное образование распространяется в Англии на детей от пяти до пятнадцати лет. Учебный год начинается в сентябре, но не 1 сентября, ибо это может быть понедельник, а в понедельник даже не все корабли рискуют покидать британские гавани. В большинстве случаев - в первый вторник сентября. Этот первый день английского учебного года, пожалуй, и есть самое близкое к тому, что можно видеть у наших школ 1 сентября. Девять из десяти английских малышей пяти лет - или близких к тому - идут в школы, которые так и называются - «инфант скулз», то есть школы для малышей. Сентябрь в Англии обычно теплый и светлый, солнечный. Малыши идут чистенькие, нарядные. Вернее, их ведут родители. Мамы обязательно. Папы - если сумели освободиться от работы, что они, во всяком случае, пытаются сделать. Эти без пяти минут ученики еще без портфельчиков, без книжек и без тетрадок. В первый день им это не понадобится. Ранец будет куплен много позже.

В такое вот утро и мы с женой проводили своих ребят в «Робинсфилд инфант скул» на Сэйнт-Джеймс Вуд парк. Школа почти новая. Ей и всего-то лет шесть-семь. Два этажа классных комнат, актовый зал, большая асфальтированная площадка, два больших специально привезенных откуда-то и положенных на землю сукастых дерева, отполированных руками и коленками ребят, небольшой зеленый загончик с кроликами и домиками для них. И толпа возбужденных родителей, которых по меньшей мере в полтора раза больше, чем самих учеников.

Потом все прошли в актовый зал, и директриса школы, уже знакомая вам миссис Филипс, приветствовала новых и старых учеников, их мам и пап и благодарила бога за то, что он даровал солнце, такое чудное утро и… школу. Ребята и взрослые слушали директрису не шелохнувшись. К половине четвертого мы снова отправились к школе, чтобы, встретить детей, и там, на площадке, снова была толпа родителей. У низких металлических ворот уже ждал своих маленьких клиентов голубой пикап «Тони Белл», на которых развозят мороженое по всей Англии. Свежеиспеченные ученики вылетали из школы, как пчелы из улья. И прямо в объятия родителей. И никому, конечно, в тот день не было отказано в шестипенсовике на порцию мороженого.

Ребятам понравилось в школе. Понравилось, что, как взрослые, они платят каждое утро по шиллингу за свой завтрак; что в 11 часов им дают стакан молока или стакан апельсинового сока, а в час - ланч - что-нибудь мясное, пудинг и снова сок; что на уроках они могут рисовать красками сколько угодно или смотреть, как плавают рыбки в аквариуме на первом этаже перед актовым и гимнастическим по совместительству залом, ухаживать за кроликами или возиться с хомяком, то и дело вытаскивая его из клетки; что на переменах они могут бегать по большому двору и лазить по двум сукастым деревьям. Их не спешили учить буквам и словам. Им давали время освоиться.

Как-то мы спросили дочку:

- Что вы делаете, придя к себе в класс?

- В классе мы рисуем, учимся различать деревья, цветы, животных. Рассказываем, что мы делали в уик-энд. Мисс Моузес читает нам сказки. Вчера она читала очень похожую на наш «Терем-теремок». А сегодня мы все читали «Грин бук».

- Как «читали»? Вы же и букв еще не знаете?

- Немножко букв мы знаем. А «Грин бук» мы повторяем за мисс Моузес.

В школах для малышей, действительно, начинают сначала «читать», повторяя за учительницей и запоминая целиком простейшие и самые короткие слова. Алфавит учат позже. Читают же не по единому для всех учеников первого класса букварю, а по отдельным книжкам: сначала первую зеленую, потом книжку номер два - красную, потом желтую, серую. Это маленькие книжки, и дети успевают запоминать их до того, как сама книжка успевает им надоесть. Но самое интересное не в этом, а как ребята переходят от одной книжки к другой. И здесь мы сталкиваемся едва ли не с основным отличием наших школ от школ английских. Детей не держат на зеленой книжке, пока весь класс не усвоит ее. Те, кто «прочел» ее, тут же, не дожидаясь остальных, принимаются за вторую, потом за третью и так далее. И этот принцип распространяется не только на чтение, но и на арифметику и другие дисциплины, не только на школы для малышей, но и на все другие учебные заведения, университеты включительно, хотя там, конечно, он несколько видоизменяется, ибо читать лекции небольшим группкам в отдельности - дело накладное. Так начинается дифференциация ребят на способных и менее способных.

На следующий год Алена уже не пошла в свою «Робинсфилд инфант скул». По мнению ее учительницы мисс Моузес, ей там больше нечего было делать, и миссис Филипс перевела ее в соседнюю «Бэрроу-хилл джуниор скул» - начальную школу, где у нее уже появились тетрадки, и в них - пометки учительницы, и, возвращаясь откуда, она говорила об уроках арифметики, английского языка, литературы, географии, истории. Проверяя время от времени ее знания, мы пытались вспомнить свои школьные годы, найти аналогию. И кое в чем находили, разумеется. Дважды два везде четыре. Но аналогии быстро обрывались. Обрывались, например, на том, что здесь ребятам старались дать как можно более широкое представление о мире, земле, ее истории, цивилизации. Самое элементарное представление, конечно. Но широкое. Через полгода Алена уже рассказывала Андрею, что давно-давно были греки и римляне, что у последних был великий Цезарь, что римляне завоевали многие страны Европы и приплыли на своих деревянных кораблях к Британским островам. У нее уже осталось что-то в голове о великих географических открытиях, сна называла Магеллана, Колумба и с хитрецой в глазах спрашивала мать: «Мама, а ты знаешь, кто первый сказал, что наша земля, хотя она кажется прямой, ну плоской такой, на самом деле круглая?» И здесь сохранял свою силу тот же принцип не задерживать всех ребят на «зеленой книжке», но давать каждому столько, сколько он может осилить в той или иной дисциплине, но и не торопя его.

Когда мы знакомились с директором этой школы, я просил его быть построже с Аленой, требовать с нее как можно больше. «Английский для нее не родной язык, и, чтобы не отставать, она должна заниматься усерднее своих подружек». «Да, да, я знаком с русской методикой, - ответил он, - но мы подходим к этому иначе. На наш взгляд, эти ребята еще слишком малы, чтобы понимать, что им нужно учиться. В этом возрасте им должно быть интересно учиться. Только так, нам кажется, и можно привить им вкус к знаниям, а стало быть, и вкус к занятиям. Еще раз прошу прощения, но в этой школе Хэлен будет учиться так, как мы считаем лучше».

Я не знаю, хорош такой подход или нет. Очевидно, в нем есть свои плюсы и минусы. Дело педагогов судить об этом. Но в английских школах, насколько я знаю, он общепринят.

Мне трудно судить, какой объем знаний получают дети до одиннадцати лет. Но в одиннадцать лет для них наступает «судный день» - страшный день, который определит многое в дальнейшей судьбе мальчика или девочки. Тогда ребята сдают так называемые «илевен-плас икзэмз» - экзамены для одиннадцатилетних. Тогда все они будут раз и в большинстве случаев навсегда поделены на «умных» и «глупых». Тогда «умные» смогут продолжать свое образование в «грэммар скул» - классической школе, окончание которой даст им возможность поступить в университет. А «глупые» пойдут либо в «модерн скул» - современную школу, либо в техническую, вроде нашего ремесленного училища, школу без каких-либо шансов на поступление в высшее учебное заведение, либо - это в лучшем случае - в общеобразовательную школу, которая тоже не оставляет практически никакой надежды на высшее образование, во всяком случае для подавляющего числа учащихся.

Экзамены для одиннадцатилетних - это не наши бывшие экзамены по окончании четвертого класса начальной школы. Последние представляли собой главным образом проверку суммы знаний ученика или ученицы. За бойкий ответ, что такое зона тундры, я получил отлично по географии. Экзамены «илевен-плас» тоже подразумевают сумму знаний. Но проверяют на них главным образом сообразительность ученика, его реакцию, способность думать, его смекалку, его интеллект. Его спрашивают, к примеру: «Представь себе, что ты машинист. Ты ведешь поезд из Глазго в Лондон. Его средняя скорость - пятьдесят миль в час. В составе шестнадцать вагонов. В десяти из них - мешки с цементом. В двух - лошади. Два последних вагона - почтовые. В пути поезд делает четыре остановки по четверть часа каждая. Общее расстояние между Глазго и Лондоном - четыреста миль. Скажи, пожалуйста, сколько лет машинисту? Только не спеши, подумай…» Если мальчишка не представил себе в самом начале, как ему и было предложено, что он машинист, его, конечно, запутают лошади с цементом и четыре остановки по четверть часа каждая. И тогда против одного из пунктов в его экзаменационном листке появится минус. Если же он провалит и другие задачки, мальчику в будущем придется работать руками, а не головой. Дорога в университет ему закрыта почти наглухо.

Это жестокая система. И это классовая система. Из каждых ста английских ребят, поступивших в школу, в университеты и высшие учебные заведения попадают лишь четыре. Двое, окончив классическую школу, двое - так называемые «паблик скулз» - «общественные школы», закрытые привилегированные школы, независимые ни от министерства просвещения, ни от местных властей, субсидирующих и контролирующих большинство других технических школ. Выпускники «современных» общеобразовательных и технических школ в университетах не набирают и десятой доли процента. Не раз в Англии поднимались кампании против экзаменов «илевен-плас». Но они существуют и по сей день, потому что у этой системы есть свои сильные сторонники и потому что она выгодна власть имущим.

Нет «мысла, говорят ее сторонники, сдерживать развитие наиболее способных ребят, продолжая их обучение вместе с остальными. Но есть-де прямой смысл как можно раньше отобрать «светлые головы», которые будут впоследствии «мозгом» страны и государства. Польза же давать всестороннее образование неспособным, которые заведомо «не годятся» для такой работы, сомнительна, во-первых, а во-вторых, она неадекватна расходуемым средствам. Этот «академический» аргумент на практике означает разделение детей не только по их способностям, но и по социальному положению. Формально, разумеется, все дети имеют равные шансы на экзаменах в одиннадцать лет: и дочь директора компании по производству холодильников, и сын слесаря ремонтной мастерской. Фактически же у первой куда больше возможностей подготовиться к таким экзаменам и сдать их, чем у второго, не говоря уже о многочисленных «привходящих» факторах, хотя бы таких, как физические условия для занятий, семейное воспитание, начитанность окружающих и финансовое положение семьи. Исследования на этот счет проводились в Англии неоднократно, и все они подтверждают явное неравенство шансов у детей из семей различного социального положения. Дж. Дуглас в своей работе «Дом и школа» приходит, например, к выводу, что среди обследованных им детей с одинаковыми способностями, достаточными для того, чтобы сдать «илевен-плас», из буржуазных семей в классические школы попало вдвое больше ребят, чем из семей рабочих.

Неравенство возможностей не кончается, однако, экзаменами для одиннадцатилетних. Они, в конце концов, не обязательны для всех. Но если сын слесаря не сдавал экзаменов и не был отнесен к разряду «глупых», он в лучшем случае может рассчитывать только на общеобразовательную школу, с последующими шансами попасть в университет, близкими нулю. Дочь или сын директора компании по производству холодильников могут еще вполне рассчитывать на «паблик скул» - привилегированную школу, которая «обеспечит им место в жизни».

Так или иначе, но после одиннадцати, двенадцати лет все ровесники в Британии будут разделены, расслоены, и их положение в обществе будет определено на много лет вперед, если не навсегда. 45 мальчиков и девочек из каждой тысячи сверстников пойдут в «паблик» - привилегированные школы, 190 - в классические, 570 - в современные, 120 - в общеобразовательные и близкие к ним, 20 - в технические, остальные - в другие средние школы, религиозные, языковые и прочие. Из первой группы и выйдет потом будущая элита Британии. Эти четыре с половиной процента всех английских учащихся дадут затем почти половину всех выпускников высших учебных заведений, университетов в первую очередь. Еще в школьном возрасте англичане будут разделены на тех, кто будет править, и тех, кем будут править.

С критикой «паблик скулз» я столкнулся, едва приехав в Лондон. Но 133 такие школы в Британии процветают и по сей день, как процветали несколько десятилетий назад. «Паблик скул» - в своем роде институт уникальный, в Англии - в высшей степени значительный. И о нем стоит рассказать особо.

Буквально «паблик скул» переводится как «общественная школа». Особенность Британии заключается, однако, в том, что сочетание некоторых слов здесь совершенно не соответствует своему лингвистическому значению. И «паблик скул» в таком ряду имеет все основания претендовать на первенство. Единственный общественный элемент в таких школах исчерпывается тем, что они находятся под наблюдением совета опекунов (в Итоне в такой совет входят лица, избранные университетами Оксфорда, Кембриджа, Королевским обществом и лордом-канцлером - верховным судьей). Остальные черты можно охарактеризовать эпитетами «частный», «привилегированный» «закрытый», но только не «общественный».

Почти все такие школы имеют вековую, точнее, многовековую историю и традиции. Это платные школы. В наиболее известных из них учебная плата превышает 500 фунтов стерлингов в год, или две трети годовой заработной платы рабочего средней квалификации. Их лаборатории обновляются за счет частных пожертвований со стороны крупных фирм и компаний. Они отвергают субсидии министерства просвещения или местных властей. Но они отвергают и всякое вмешательство в свои дела. За исключением мизерного числа стипендиатов - в каждой «паблик скул» для них выделяется пять-шесть мест - хэдма-стер (директор) и опекунский совет школы вправе сами решать, кого принять и кого не принять на воспитание. Спрос в данном случае превышает предложение, очередь страждущих растянута на несколько лет, и благородные родители записывают своих отпрысков чуть ли не на второй день после рождения ребенка. Сын королевы принц Эндрю был внесен в списки Итонской школы, когда ему было всего лишь два года. Между тем обучение в «паблик скул» начинается только с тринадцати лет. До этого будущие воспитанники Итона, Харроу или Винчестера занимаются в так называемых «преп скулз» - подготовительных школах (с семи-восьми лет), тоже частных и тоже неподвластных контролю органов просвещения и местной администрации. Да, в «паблик скулз» существуют приемные экзамены. И с годами, говорят, они становятся все строже, к чему их вынуждает конкуренция классических школ. Но сдают их дети на два года старшие по возрасту, чем те, что выходят один на один с «иле-вен-плас», и уже вышколенные в подготовительных школах, где один преподаватель приходится на двое меньшее количество учащихся, чем в обычных муниципальных школах.

Было подсчитано однажды, что из 830 епископов, настоятелей соборов, судей, председателей магистратур, высших государственных служащих и дипломатов, губернаторов доминионов, директоров банков и железнодорожных компаний три четверти вышли из «паблик скулз», и почти половина из них - из двенадцати наиболее известных.

За двумя исключениями все остальные «паблик скулз» - это школы-интернаты, вынесенные обычно подальше за город. Из виденных мною только Винчестер расположен в самом городке того же названия. Но это тоже провинция.

Эти школы наметанным глазом узнаются сразу: несколько древних в два, максимум в три этажа построек, напоминающих семинарские, огромное поместье с футбольными, крикетными и прочими спортивными площадками, и молодые обитатели в одинаковых костюмах, подчас чрезвычайно архаичных. (В Итоне, например, младшие носят короткие черные пиджачки и плоские соломенные шляпы - канотье, старшие - фрак, сорочку с высоким белым воротником и белый галстук.)

Они, разумеется, тоже разные, эти школы. У них своя иерархия. У каждой свое собственное имя, и у каждой свой контингент. Те, кто хорош для Шрюсбери «паблик скул», не могут претендовать на Харроу, а об Итоне - даже мечтать. Для первой достаточно богатства родителей, для второй во внимание будет принята родословная, в Итоне поинтересуются, учился ли здесь отец и принадлежит ли данная семья к кругу избранных. Да, бывают и исключения. Но исключения только.

Чартехауз, милях в пятидесяти от Лондона, не Итон и не Винчестер по своей знаменитости. Но она типична для «паблик скулз». Живописнейшее место. Поседевшие от времени учебные здания из желтого камня. Стриженые лужайки. Тишина.

Сотни похожих мест найдутся на Британских островах, но не по своей атмосфере. Через полчаса вы почувствуете ее исключительность, замкнутость, дух превосходства и самоуверенности. В Британии не играют с властью в бирюльки. Здесь знают, что ее надо держать, и держать цепко. Здесь готовят правящий класс с детства. И готовят в таких вот «паблик скулз».

Учебные программы Чартехауз и ей подобных включают те же дисциплины, что и средние школы в других странах. В той же примерно глубине и в том же объеме, если не считать упрямого сохранения в курсах латыни и греческого. Методика обучения аналогична общепринятой в английских школах. Я побывал в Чартехауз на уроках алгебры и истории. В первом случае я насчитал в классе шестнадцать мальчиков. Они решали задачи и уравнения, которые, насколько я помню с тех далеких лет, в мое время размещались где-то в последней трети учебника алгебры для шестого класса. Ребята - все в бежевых твидовых пиджаках и серых фланелевых брюках, белых рубашках с галстуком своей школы - были, однако, явно разного возраста.

- Почему так? - спросил я преподавателя по окончании урока.

- Потому, - ответил он, - что не все усваивают курс с одинаковой быстротой и легкостью, и те, кто опережает своих товарищей, переходят со ступени на ступень, не дожидаясь остальных.

- А если вместо положенных в вашей школе пяти лет они пройдут, скажем, курс математики в три года?

- Они начнут университетский курс. Наша академическая обязанность, как мы ее понимаем, в том и состоит, чтобы не только дать учащемуся какой-то минимум общих знаний, но быяеить способности каждого как можно раньше и как можно быстрее развить их. Поэтому мы и допускаем у себя для ребят большую факультативность в занятиях, чем это принято в ваших русских школах.

- Я уже который раз слышу ссылку на «русские школы». Вы не могли бы мне объяснить почему?

- Ваши ученые и инженеры удивили многих. Их ведь тоже кто-то учил. И нам в нашей профессии приходится, э-э, как бы это сказать… оглядываться.

На уроке истории картина была той же. Но там я уже не спрашивал, почему ребята в классе разного возраста.

Но не методикой преподавания отличны «паблик скулз» от других английских школ. Их основная цель - сделать человека, способного держать вожжи в руках, уверенного в своих силах и в том, что власть, малая или большая, принадлежит ему по праву: по праву крови, социального положения, подготовки и воспитания.

Здесь действительно воспитывают характер, и совершенно определенный - характер лидера. Но начинают это воспитание с того, что безжалостно уничтожают в мальчишке его врожденную человечность.

Хэдмастер - директор Чартехауз говорил нам:

- Мы воспитываем своих бойз - ребят по системе пяти ступеней. Каждый должен пройти по ним. Первая - послушание. Учащийся должен точно и быстро выполнить то, что ему приказано. Вторая - дисциплина. Он должен выполнять правила и уметь заставить себя работать, когда это нужно. Третья - организованность. Он должен научиться принимать участие в различных коллективных предприятиях четко и без суеты. Четвертая - инициативность. Он должен уметь проявить ее, когда в этом есть необходимость. Пятая - лидерство. Бой должен научиться принимать на себя руководство людьми и брать на себя ответственность за принятые им решения.

Пока директор говорил, я смотрел на сидящего рядом с ним красивого светловолосого парня лет восемнадцати. Это был хэд-бой - главный или первый бой школы, ее почти законченный продукт. В комнате было с дюжину корреспондентов ведущих западных газет и журналов. После краткого выступления директора посыпались вопросы, некоторые очень острые, каверзные, в том числе и этому красивому парню. При ответах выражение его лица менялось. Он то становился серьезным, то улыбался, то задумывался. Но ни разу не смутился, ни разу не покраснел. Он сохранял свою непринужденность и уверенность даже тогда, когда, прежде чем ответить, считал необходимым проконсультироваться с хэдмастером. Да, он прошел свою школу, которую начал пять лет назад в одном из домов Чартехауз.

Всего таких домов двенадцать или четырнадцать. Они расположены за пределами школьного поместья, но поблизости. В каждом живут по 50 - 60 ребят. Они спят здесь в больших комнатах, разгороженных на боксы, на два-три человека каждый; здесь едят, здесь готовятся к занятиям. Все они находятся под наблюдением хаузмастера - преподавателя, который тоже живет здесь с семьей, если она у него есть, в отдельной квартире. И есть в каждом таком доме префект из старших ребят, староста, которому обязаны подчиняться остальные ребята и выполнять его указания беспрекословно. Новенький, проявивший свой нрав, свой характер, малейшее непослушание, будет жестоко и безжалостно избит старшими ребятами. И его будут бить до тех пор, пока он не отучится воспринимать побои как личную обиду, пека в его собственном характере не отложится такая же безжалостность, какая была проявлена по отношению к нему. Так он переступит первую ступеньку в системе воспитания, принятой с теми или иными вариациями во всех «паблик скулз». Позже последует и четыре других. Плоды воспитания он будет пожинать потом. В школе ему нежиться не придется. Повторяю, из него готовят лидера, а те, кто сейчас держит власть в Британии, подходят к этому серьезно и сурово. Слюнтяи, мягкотелые гуманисты им не нужны. Они могут упустить вожжи, и без того туго натянутые.

По такой системе построены все «паблик скулз». И Чартехауз так же, как Итон, так же, как знаменитая теперь в Англии школа Гордонстаун, где с 1962 года учится Чарльз, принц Уэльский, сын королевы Великобритании. В последней ребят поднимают в семь утра, и ни минутой позже. За 30 минут они должны убрать постель, пробежать милю в трусах и тапочках (никаких маек), независимо от времени года или погоды, принять холодный душ, прибрать в комнате у своего места, переодеться. Каждое утро один из ребят дежурит по комнате. Весь день в школе расписан по минутам. Свободного времени - час-полтора, не больше. Раз в семестр - поход, когда с рюкзаками за спиной ребята проходят до 50 миль в день. Одно из наказаний - бег и ходьба по полумильному кругу - от получаса до четырех часов без остановки.

Словом, 133 «паблик скулз» выпустят тех, кто нужен, с точки зрения тех, кто правит Британией. Их воспитанники будут связаны единой выучкой, единой школой в прямом и переносном смысле. Они будут связаны круговой порукой. Джентльмены из «паблик скул» будут носить галстуки «своей» школы, отличные, разумеется, от галстуков другой школы, как отличны между собой цвета клетчатой материи шотландских кланов. Но косые полосы разных тонов этих галстуков будут достаточно характерны, чтобы признать в них общее, а именно принадлежность владельца к той или иной «паблик скул». И еще многие узы внешнего порядка будут объединять их. Членство в нужных клубах, игра в гольф на одних и тех же лужайках, акцент, манера держаться, непринужденность, знание этикета, охота на куропаток… Но прочнее всего их будет держать вместе внутреннее сознание принадлежности к одному кругу людей, призванных править. Выпускник Харроу может после школы служить в королевской гвардии, выйти в отставку и попасть в Оксфордский университет, окончить его и устроиться на работу в одну из страховых компаний Сити, стать членом парламента… При всех этих перемещениях он уже не выйдет из мира глубоких кожаных кресел в клубах, обедов при свечах, отличных сигар и выдержанного портвейна. Он не выйдет и из общества знакомых лиц. Его везде отныне будет окружать так называемая «олд бой нет» - «сеть старых приятелей», из которой и соткана верхняя часть политического, государственного, делового, пропагандистского и военного аппарата страны.

Но такие ли люди действительно нужны Британии? И какой Британии?

Эти вопросы слишком сложны для скоропалительных ответов. Для развернутых же нужно ближе познакомиться с нынешним положением Британии в целом.

СУТЬ ДЕЛА