Москва. Лица. Факты. Свидетели эпохи

Да, режиссура выступления была нарушена. В те годы его не снимал кинематограф, он активно читал со сцены…

Интонацию его возмущенного голоса мне пришлось вновь услышать через многие годы уже на сцене Малого театра. Это был сезон 1985 г.

Давали «Дядюшкин сон». Я смотрю на сцену через видоискатель фотокамеры.

Неожиданно Ильинский поворачивается куда-то в сторону, в какую-то нишу и громким голосом говорит:

– Вы плохо суфлируете, я вас не слышу!

Прозвучали те самые, знакомые интонации, которые когда-то слышал в Политехническом музее…

Зал замер. Все стихло. Повисла гробовая тишина.

В тишине зала публика слышала слова суфлера, произнесенные с идеальной чистотой. Ильинский бросает в зал реплику, полученную от суфлера. Зал дал актеру договорить эту реплику. Через секунду шквал аплодисментов обрушился на сцену и на суфлера. Аплодисменты волнами накатывались на счастливых участников спектакля. Это была единогласная поддержка почти глухого и слепого артиста…

Звук затвора моей камеры сливался с восторгом зрителей. Оказалось, что это был последний спектакль с участием великого мастера сцены. Через камеру у меня была возможность наблюдать и снимать стоявших рядом с нашим героем артистов, с улыбками и привкусом гордости. Случилось так, что в этот же день я помог подвести его к выходу из здания театра. Подоспела супруга, актриса Малого театра. Пара вышла из служебных дверей… Это был последний выход великого артиста из родного театра…

Андрей Вознесенский

Первый раз я снимал Андрея Вознесенского в Политехническом музее в 1963 г. Это был поэт, не читающий стихи, а поющий размашистым лирическим слогом. Он был не очень красив, с несформированным лицом. В кадре 1963 г. поэт с закрытыми глазами и певческим ртом, откуда льется мелодика. И вот наступил 78-й год. Он предо мной. Я у него дома, в квартире. Он хозяин. Приглашает:

– Чайку?

– Нет. Потом!

– Ну, что мне делать? Где встать?.. Лечь? Он что-то говорил, я лениво отвечал. Мне показалось, что он в маске, которую надо с него снять. Одно дело хотеть, другое – мочь. Несколько раз я просил его пересесть с одного места на другое, в то же кресло, но в другой комнате. Не получалось. Он стал улыбаться. Тоже не получалось. Я еще раз попросил его сесть в кресло. Он расслабился, расплылся. Я заметил – такой кадр не подойдет, такое состояние не характерно для поэта, у которого струны души натянуты, чтобы не сфальшивить.

– Позвольте, я задерну занавеску.

– Да, делайте, что считаете нужным.

В дальней части комнаты я прикрыл окно. Остался один источник света. Я подумал, что этого будет достаточно для воплощения моей идеи. Она заключалась в том, чтобы увидеть поэта в состоянии внутренней благородной работы. Стихотворец продолжал позировать, поворачивая голову то влево, то вправо, иногда как бы смеясь над моей нерешительностью в съемке. Но, слава богу, он не выразил насмешку вслух и тем самым не обидел меня.

На вертикальной стене артистка цирка Н. Лазарева. 1953

Он уже не был юношей с поэтическими строками на губах, как в 1963 г. Что-то опытное и уверенное исходило от него. Мне нужно было сбросить с него все внешнее, наносное. Такие минуты бывают у каждого человека, но мое присутствие мешало ему.

Я знал о его любви к Наташе Андросовой и решил воздействовать на него другим способом. Сказал, что знаю о его знакомстве с ней. Его лицо изменилось. Я продолжил:

– Моя мама и Наталья Андросова были партнершами в цирковой программе 1944 г.

Он менялся на глазах. Будто какой-то эликсир жизни впрыснули в его жилы. Видимо, он представил образ красавицы, которой он посвятил стихи «Мотогонки по вертикальной стене», полные восторга и восхищения «блудницей» на мотоцикле. Я попросил прочитать кусочек стихотворения, адресованного этой необычной женщине, его музе. Он прочел и утих.

– Великая княгиня Наталья Андросова оставила след и в моей жизни – тихо произнес я, доказывая, что я свой, что не надо надевать маску, не надо закрываться от меня. Мы замолчали… Я понял – настало время съемки. Поднимаю камеру, делаю несколько кадров.

При расставании мы легонько обняли друг друга.

Когда я проявил материал и стал его обрабатывать, увидел, что нельзя поднимать контрастность, нельзя делать изображение с повышенным цветовым контрастом. Пастельная тональность, на темном фоне человек с открытой душой, поэт, художник. Эта работа неоднократно экспонировалась и у нас, и за рубежом.

Авария

Мой новый герой 15 лет провел в лагере. Живым вернулся в родной город. Теперь выдвигается на получение Государственной премии как поэт.

Я у него дома. Двухкомнатная квартира. Обои в мелкий цветочек.

Почти нет мебели. Канцелярский стол.

Знакомимся:

– Борис Александрович! – он протягивает мне руку.

– Хотите, поедем на наш садовый участок? Там яблони цветут!

– Конечно, едем! – отвечаю я.

Цветущий сад почти всегда вызывает во мне чувство надежды, надежды на будущее. Как думает мой герой? Поэт, видимо, ассоциирует свой путь с цветением и желанием творить и дальше.

Снимаю его в разных ракурсах. Нет, что-то не так. Он смотрит на меня и улавливает мои сомнения:

– Хотите на комбинат, к мартену? Там сталевары!

Последнее слово он как-то протянул и жестом подтвердил наличие его любимцев.

Огромный металлургический комбинат встречает нас дымкой, похожей на смог. Мой герой сразу приободрился. Движения его стали размашистыми. Шаги – масштабнее. Чувствовалось, что это – его родная стихия:

– Знакомьтесь… Знакомьтесь…

Сталевары. 1972

Я жму руки множеству людей, вглядываясь в новые лица. Мне нравится рассматривать и снимать их, работающих около мартена, в них есть что-то особенное. Как будто только что женился на любимой. Улыбка с привкусом счастья.

Вдруг, как по мановению волшебной палочки, идиллия разрушается. Сполохи света меркнут, все становится тревожным и опасным. Люди засуетились, забегали. Мы тоже стали двигаться по мартену назад, вбок, опять назад…

– Что? Что случилось?

– АВА… РИЯ!!!

– Вода перестала поступать в заслонку, нет охлаждения. Сталь не готова. Выпускать нельзя. Может, сама…

В руках у меня камера, снимаю чрезвычайное событие. Рядом десятки тонн взрывчатки, это – расплавленная сталь, готовая обрушиться на людей.

Мой герой – поэт, на пике интереса движется по мартену, я – за ним… Вижу, как начинает дымиться его пальто. Снимаю. Еще… Поднимается перегретая заслонка. Свет кипящей стали озаряет все вокруг, осветляя и окрашивая мечущихся людей в красные тона. Я смотрю на поэта в визир камеры, пытаясь навести резкость.

Неожиданно в камере все темнеет. Ничего не видно. Поворачиваю объектив аппарата на себя. Вижу в центре передней линзы моего TAKUMAR, величиной с пулю, дымящийся кусок расплавленной стали в стекле. Не сразу понял, что произошло. В эти мгновения решалась моя судьба. А может, эта пуля догоняла бывшего заключенного?

Фотография заслонила меня. Судьба спасла за мою любовь к фотоискусству.

Через два часа пили прощальный чай. На подоконнике я собирал аппаратуру, укладывая кофр. Пленки, снятые в цехе, я почему-то отложил к окну, отодвинув от кофра.

Только в Москве, уже после проявки, выяснилось, что там, кроме кадров с цветущими яблонями, ничего нет. И опять судьба распорядилась моим объективом, не оставив следов случившегося.

Вира и майна

Поездки по командировкам становятся привычным делом, будничным. Вагоны, пересадки, ночлег. В трясущемся вагоне чай с дребезжащей ложечкой. Жизнь эта ничем не выбивала меня из колеи.

Очередная командировка в город на юге. Моя задача – сделать репортаж о городе…

Снимаю намеченный материал и вижу, что на окраине города строится телевизионная мачта, громадно-высокая. Ну что ж, обратил внимание – значит, интересно. Хорошая погода, облачка на небе, между облаками – синее красивое небо. Смотрится великолепно. Оптимистическое настроение. Кураж. Вот и башня:

– Кто главный инженер? Кто начальник?

– Да вот, в этом здании, в шляпе.

Представляюсь и говорю, что красивое сооружение.

– Да! Больше двухсот метров!

– Я делаю материал о вашем городе, моя командировка будет неполноценной, если я не сниму город с вашей мачты. Мне нужно подняться наверх.

– Нужно так нужно. Пожалуйста! Меня подводят к основанию мачты:

– Тут более тысячи ступенек, и вам будет тяжеловато подниматься, да и много мусора внутри. Мы поднимаемся другим способом. Можете на меня рассчитывать. С этими словами инженер взял меня под руку.

Диспут. 1959

Сказано – сделано. Меня подводят к небольшой насыпной кучке. Раздаются какие-то команды, и на это местечко с неба опускается ведро. Большое ведро.

– Пожалуйста! Лифт подан. Грузитесь.

Я перемахиваю через край бадьи и оказываюсь напротив человека. Он весь окутан цепями, как матрос пулеметными лентами. Мы прекрасно расположились друг против друга.

– Готовы?

– Всегда готов!

Я шутливо отдаю честь по-пионерски.

Звучит команда: «Вира!» – и бадья, качнувшись, медленно, беззвучно поползла вверх.

Оглядываю поверхность земли. Вот и главный инженер, вот и люди, сооружения. Ловлю на себе внимательный взгляд. Передо мной – верхолаз. Замечаю легкую улыбочку, сквозь которую блестит золотой зуб. Верхолаз в упор рассматривает меня. Пейзаж внизу начинает трансформироваться в какую-то схему. Люди исчезли, видны только дома. Открывается панорама гор. Красиво и тихо…

Вынимаю камеру, гляжу в глазок, но картинка начинает замыливаться, затуманиваться. Уходит контраст, ясность пейзажа пропадает. Я поднимаю голову кверху и вижу белое марево пустоты. Пустота всюду. Глазу не за что зацепится. Перевожу взгляд на верхолаза. Его золото блестит не в одиночестве, а целой челюстью…

Слева что-то приближается, становясь серым. Что-то тяжелое, масштабное, подплывает сбоку и уходит, растворяясь в беззвучной бледной белизне. Через несколько секунд опять эта темная мрачность наваливается вплотную. У меня начинают трястись ноги…

– Ну-ну, успокойтесь. Это нас раскачивает. Мы то приближаемся к мачте, то удаляемся от нее. Да и облако скоро кончится, – произносит психолог в ведре.

Неожиданно светлеет. Белое плавно переходит в голубую доминанту, заканчивающуюся синевой. Наконец, мы оказываемся над облаками.

Неестественно смотреть на облака сверху. Снова гряда гор. Улыбка верхолаза перестает сверкать…

Я смотрю вниз и говорю:

– Как красиво!

– Да, сегодня хорошо, нет ветра.

Ноги продолжают трястись. Вибрирует даже челюсть. Трудно говорить. Он смотрит на меня и переводит взгляд на руки: вцепившиеся в бордюр бадьи, они побелели. Бадья причалила к боковому ребру жесткости этой стальной иглы.

– Прибыли. Ну что ж, перелезайте.

А я не могу оторвать руки от края нашего «корабля».