Москва. Лица. Факты. Свидетели эпохи

Верхолаз берет мою сумку, перешагивает, вернее, переваливается через край бадьи, оказывается на мачте.

– Давайте, давайте руку!

Какое там руку! Я, вцепившись одной рукой в бадью, другой рукой – в поручень этого ребра жесткости, пытаюсь переползти. Верхолаз с силой переваливает меня, как мешок с картошкой, на мачту, но руки мои не могут отпустить бадью!

– Да отпустите же вы бадью, наконец! Ее же будет раскачивать! Я оказался в лежачем положении на ребре жесткости, которое представляло собой решетчатую конструкцию, сквозь которую можно было видеть землю. Когда нет опоры для взгляда, да и для ног, ощущаешь себя космонавтом без какой-либо подготовки. Что-то внутри меня напряглось, натянулось. Я должен снимать… Мне надо!

– Где кофр? Дайте кофр!

Верхолаз ставит кофр на расстоянии одного метра от меня. Скрещивает руки на груди и с блеском золотого зуба рассматривает меня. Я пытаюсь подползти к кофру. Мне это удалась. Не поднимая головы, открываю сумку. Нащупываю камеру. Трясущейся рукой не могу найти экспонометр. К черту определение экспозиции. В голове мелькнуло – клином.

Нужно снимать клином!

Лежа снимаю несколько раз, передвигая кольцо диафрагмы. Снято. Конец пытки!

А ведь никто не поверит в редакции, что был на такой высоте! Униженный трусостью, вынужден был обратиться к верхолазу:

– Пожалуйста, возьмите из кофра кинокамеру… Справа заводная ручка. Пожалуйста, против часовой стрелки несколько оборотов на себя. Я буду смотреть: раз, два, три, четыре, пять. Хватит, а то сорвете пружину.

Если Вам не трудно, отойдите от меня метров на пять. Да, пожалуйста, прошу Вас! – я продолжаю инструктаж.

– Теперь посмотрите в видоискатель камеры. Скомпонуйте композицию так, чтоб я оказался не в центре, а с краю изображения. И обязательно захватите мачту. И, не поворачивая камеры, не вибрируя, не дыша, нажмите на спусковую кнопочку.

– Вот на эту?

– Да-да, на эту блестящую!

Продолжая одной рукой держаться, я пытаюсь изображать улыбку на лице, а получалась идиотская гримаса труса. Я слышал, как зажужжала камера:

– Держите кнопку до тех пор, пока не кончит работать пружина!

Киносеанс продолжался несколько секунд. Я почувствовал свою миссию законченной. Спесь, которая была у меня внизу, куда-то исчезла. Может быть, она осталась на этой высоте?

– Вниз, вниз идем пешком!

– Да выход там заварен, чтоб никто не лазил. Мы не сможем выйти. Да что Вы, в самом деле! Я Вас подержу!

Он перелезает в бадью. Я подползаю ближе к нашему спускаемому аппарату. Мой напарник берет меня за плечи, за руки, начинает переворачивать внутрь этой бадьи. И ему это удалось. Я упал на дно.

– Вниз! На землю!

Я закрыл глаза. Что-то он мне говорил по дороге. Какой-то ветерок гулял внутри этой бадьи. Я открыл глаза, когда ведро ударилось о землю.

Подняв голову, вижу – через край бадьи на меня смотрят несколько человек, в том числе и инженер.

– Что с Вами? Это же так здорово, так красиво! Давайте я Вам помогу!

У меня продолжали трястись ноги. Меня вынимают из этого ведра, ставят на землю. Слышу:

– О, я знаю, что Вам сейчас надо! Зеленого чая!

– Пожалуйста… – голосом труса выдавил я.

Посидев за фанерным столом в окружении свидетелей моего позора, я выпил чай, вкус которого я не забуду.

Через два часа я ехал на машине в город, продолжая мысленно спускаться ближе к людям. Главная же достопримечательность была видна со всех точек этого города. Это была строящаяся телевизионная мачта на юге нашей страны.

Любительница абсента

Перед командировкой, как обычно, забегаю в Музей Пушкина. Пятнадцать минут вполне хватает для общения с Матиасом, Моне, да и другими импрессионистами. Немного задержал взгляд на «Любительнице абсента» Пикассо.

Мне предстоит снять сотню музейных экспонатов с индивидуальным световым рисунком. Право, я не задумывался, насколько это возможно в рамках отведенного времени и командировочных. Задумавшись, я понял, что мне нужны приборы с линзой Френеля…

Все готово. Дорога позади, да и гостиничные хлопоты тоже.

– Это помещение для съемок Вам подойдет? – мы стоим около колонн огромного зала с экспонатами.

– Замечательно! – вырвалось у меня. – Такого павильона у меня еще не было, похвастаться бы моим коллегам по ВГИКу!

– Пожалуйста, Леонид Николаевич, повнимательней с этим экспонатом.

– В каком смысле? Я бережно…

– Нет-нет, у Вас должно быть уважение к этой кукле.

– ?..

– Это шаманский предмет, возможно, кукла заряжена. Да и возраст ее более двухсот лет. Не надо куклу класть лицом вниз, ее обязательно надо посадить.

– Конечно, я аккуратно.

Первый день съемок подходил к концу. В глазах потемнело. Навалилась душевная усталость. Я был вынужден начать бороться с самим собой. Профессионалы так просто не сдаются. Что-то случилось с лицом.

В гостях у импрессионистов. 1959

Сотрудница музея смотрит на меня и говорит:

– Леонид Николаевич, что с Вами?

Продолжительные взгляды ложатся на меня.

Второй день начался с того, что вываливается из рук камера. Не могу поднять руку к осветительному прибору.

Еле передвигая ноги, прихожу в буфет музея. Напротив меня столик, сидит женщина в точной позе героини картины Пикассо «Любительница абсента». Взгляд в никуда, но притягивает. Таинственная женщина…

С трудом встал. Надо бы пройтись по музею, что-то стало совсем невыносимо. Через минуту наталкиваюсь на эту «любительницу абсента» лицом к лицу – она входит, а я выхожу из двери.

– Вот Вы мне и нужны!

Я вижу: вспыхивает интерес в глазах этой женщины, легкая улыбка.

– Позвольте с Вами познакомиться… Я только что видел Вас в буфете! – как пулемет, выстреливаю в нее эти слова.

– Да-да, конечно, конечно… Я специалист по красоте.

Она достает из сумочки визитную карточку, напечатанную на тонкой бумаге. Читаю: «Специалист по красоте» и телефон.

– Вы мне обязательно позвоните. Но расскажите, в чем дело?

– Я фотограф, – сил говорить все меньше и меньше…

– Все будет хорошо! – очень медленно произнесла, как мне показалось, моя спасительница.

– Это говорю Вам я – специалист по красоте!

Она отступила от меня на несколько шагов и скрылась за выступом зала.

Во временном павильоне меня встречают сотрудницы:

– С нами иногда происходит то же самое. Мы уже к этому привыкли, а Вы – новенький. Что-то Вы сделали не так…

– Что мне делать?

…В этот день свернул съемки.

Пошел четвертый день, а у меня конь не валялся. На следующее утро прихожу за два часа до начала. Вхожу в знакомый зал и в голос, громко обращаюсь к силам, которые здесь командуют, живут и царствуют:

– Отпустите мне душу на свободу! Я работаю на вас! Хочу, чтоб миллионы людей, читателей книги, познакомились с вами, полюбовались бы вами! Я прошу вас, помогите мне!

Произношу слова, но сам же им не верю. Поможет ли это? Я вижу себя маленьким человечком под сводами с тяжелым эхом. Голова моя была поднята кверху, в ампирные своды, я почти кричал туда же.

К назначенному времени стали подходить помощницы:

– О, Леонид Николаевич, Вас узнать нельзя! Вы такой повеселевший. Энергичный. Взгляд другой.

Одним словом, счастье бытия фотохудожника вернулось ко мне.

В Москве мне захотелось поблагодарить специалиста по красоте. Долго искал визитку. Так и не нашел.

Еще многие годы изредка вспоминал слова, услышанные в проеме двух залов музея:

– У Вас все будет хорошо!..

Черный хлеб

Обкомовская машина несется мимо невозделанных полей к моему герою. Только что начал возрождаться новый класс в сельском хозяйстве. Мне предстоит сделать фотоочерк о фермере. Вот и село. Домов много. Людей не видно. Окна большинства домов забиты разноразмерными досками, где наискось, а где крестом…

– Стоп. Приехали, – это сопровождающий останавливает машину у развешанного белья.

Первыми выбегают из дома двое ребятишек. Фермер с женой появляются одновременно, парой. Женщина вытирает мокрые руки, не переставая улыбаться.

– Знакомьтесь, – как приказ звучит голос…

– Я уехал, – все тот же голос…

Мы стоим друг против друга. Неловкое молчание. В глазах главы семейства неуверенность и стеснение.

– Хвастаться нечем. Остаться бы живыми, – при этих словах он жестикулировал руками…

– Может, зайдете в дом? – разрядила обстановку фермерша.

Жестом оба приглашают в дом.

Чай как традиция с немного окаменевшими пряниками. Тишину неожиданно обрывает новый хозяин дома и земли.

– Въехали в новую жизнь зимой. На руках моей жены закутанный, нет-нет, не ребенок – только что родившийся поросенок. Со стороны мы производили довольно странное впечатление. Семья с двумя детьми и хрюкающий младенец на руках. Нам было не до прохожих. Новая, совсем другая жизнь была впереди. Я, знаете, инженер-конструктор станков, а моя красавица – библиотекарь. Долго колебались… – он немного помолчал, перевел взгляд на супругу, взял ее за руку.

Бывший солдат. 1991

– Все расставил по своим местам… Чаянов, – я напрягся, услышав новую фамилию.

– И Вы тоже ничего не знаете…

Легкая, искривленная улыбка сквознула по его лицу. Взгляд его был похож на внимание снайпера в выборе цели.

Рука супруги легла на руку фермера… Помолчали.

– Великий русский ученый. Все сельское хозяйство Италии, Соединенных Штатов построено на идеологии Чаянова. Модуль, который он создал в 23-м году эти страны подхватили. У нас же Александр Васильевич Чаянов был арестован и расстрелян… Мы тоже поверили в его идеи. Вот мы и в новой жизни. Тяжело, иногда очень… Или возвращаться к сожженным мостам, или все-таки найти этот золотой ключик к будущему.

Мне захотелось глотнуть свежего воздуха. Поблагодарив за вкусный чай, я попросился немного пройтись по селу.

Дома, заборы, хозяйственные постройки выглядели декорацией, построенной для съемок кино. Только трава да бурьян выдавали подлинность места былой жизни. Над всем возвышался храм с молчаливой колокольней. Заросшая дорога еле обозначалась. Резкий, но тихий звук косы, режущей траву, заставил меня насторожиться. В гуще зарослей я рассмотрел голову мужчины в кепке. Голова ритмично двигалась вместе со звенящим звуком косы.

– Еще житель. Село живет! – как-то отлегло.

Подошел ближе… Без обеих ног. На дощечках. С косой в руках предстал предо мной новый знакомый. Улыбка не сходила с его уже немолодого лица. Я растерялся, испытывая чувство стыда. Мне захотелось оправдаться.