Москва. Лица. Факты. Свидетели эпохи

– Вас это устроит?

– Конечно. Тоже буду готовиться.

Месяц в съемочном периоде – срок небольшой. Но тут случилось ЧП местного масштаба. Я прихворнул, да так! По-моему, выл на весь дом, лез на стену от почечных колик. Домашние сходили с ума, выдержать мое поведение было невозможно. Вызвали скорую.

– Вам надо в больницу, и немедленно.

– Нет, ни в коем случае. Ни в коем случае, у меня съемка.

Люди смеются мне в лицо.

– Какие съемки? Съемки?!..

Приблизился день икс. Завтра съемка в театре. Вызвана вся труппа: оркестр в полном составе, обслуживающий персонал, осветители, актеры, костюмеры. Полный рабочий день. Притом Наталья Ильинична нашла возможность оплатить этот рабочий день как полноценный спектакль всему коллективу. Подвести ее я не имел права. Да и такой случай для меня как для автора был уникальным.

Не думаю, что большинство режиссеров и художественных руководителей театров пошли бы на такой уговор с автором книги. Мечта осуществить съемку в концертных залах при концертном исполнении больших симфонических произведений с большими режиссерами неоднократно меня посещала. Говорил об этом, но в итоге никогда не получалось. Находиться на сцене, чтоб на тебя смотрели зрители – это невероятно. Но разрушалось режиссерское понимание музыкального спектакля. Я имею в виду симфонический оркестр и дирижера. А здесь зрительский зал пуст, а на сцене происходит стопроцентное действие. Можно двигаться в любую сторону, как угодно – ты командуешь ситуацией!

…Сознание затуманено. Боль огромной силы давит. Я увеличиваю дозу обезболивающих препаратов в два раза, боль ослабевает и отступает, но лежание на кровати в горизонтальном положении две недели дало о себе знать. Трудно стоять на ногах…

Домашние мне помогают одеться. Даю указания своим двум дочкам, которым 12 и 14 лет, собрать аппаратуру. Под руки дети с большим трудом меня отрывают от кровати, встаю. Меня ведут в лифт. Сажают меня в такси.

В театре меня встречает дизайнер будущего макета. Он помогает мне и говорит:

– Ничего, ничего. Ты сможешь, ты сможешь. Да, да, обязательно, ничего, ты сможешь!

Медленным шагом проходим служебным входом в театр, ловя на себе удивленные взгляды. Входим в зрительный зал, слава богу, в полумрак. На сцене уже движение, звуки настраиваемых музыкальных инструментов. Типичная звуковая палитра перед началом. Приятно идти по залу с верхней части вниз, к переднему ряду партера. Снимаю пальто. Думаю про себя: лишь бы не потерять сознание. Подходит главный режиссер и говорит:

– Мы готовы. Можем начинать.

Наступает мой черед выходить на авансцену. Собираю камеру Mamiya RБ-67. Это модульная конструкция фотоаппарата, тяжелая профессиональная машина, с трудом удерживаю ее в руках.

Надо пройти по лестнице над оркестровой ямой. Мы идем вместе с художником, он несет камеру, я иду сам. Мне неловко демонстрировать людям свою немощность. Надеюсь, что каждый занят своим делом. Не смотрю в глаза людям, и мои мысли направлены внутрь меня. Все силы организма брошены на полное самообладание. Я на сцене. Внимание всего театра, труппа смотрит на меня, они зрители. Несколько секунд – и жестом киваю в сторону дирижера.

Звучит короткая увертюра. Действие пошло. Директор театра, большинство творческих работников театра стоят сбоку, за кулисами. Проходит три-четыре минуты сценического действия.

– Стоп! Стоп! Теперь повторяем то же самое, но я с группой танцоров пройду с левой части направо, потом они должны пойти на меня. В кадре должно быть это и это…

Я забываю про свой недуг. В руках у меня машина времени, способная сохранить для истории задуманное и воплощенное матерью детских театров мира.

Режиссер находился при мне, и возникающие идеи он моментально трансформировал в действие, давая указания на профессиональном языке актерам, что надо делать и как надо делать. Одним словом, вся труппа театра и автор пьесы работали на меня. А это была «Синяя птица» – у меня на плече. Был поход за счастьем. И счастье достигло меня, я чувствовал наслаждение через работу…

Каким образом завоевал я доверие Натальи Ильиничны Сац? Не знаю. Сначала речь шла о подготовке открыток. А эта съемка тянула на большой альбом о детском театре. Это должен быть большого формата фолиант, в нижней части которого должна быть сквозная пробивка через всю книгу, где планировалось размесить золотой ключик. Владелец этого ключика имел право войти на любой спектакль и сесть на особый приставной золотой стул.

Ну что ж, два с половиной часа съемок пролетели как одно мгновение. Благодарю коллектив за работу, низко всем кланяюсь. Спускаюсь со сцены, подхожу к своей одежде и чувствую, что мне надо сесть. Я сажусь и начинаю понимать, что дела мои плохи. Обеспокоенный художник спрашивает:

– Леня, ну как ты?

– Скорее!

Не надевая пальто, срочно, чтобы никто не видел моей немощи, выводит меня из театра. Все повторилось так, как было утром. Но уже меня встречают мои дети… Мы входим в дом, и я, обессиленный, падаю на кровать. Сознание затуманено, его почти нет, но теплится мысль, что я не подвел людей. Я оправдал надежды Натальи Ильиничны. Дай бог, чтобы была удачная проявка. Да-да, надо проявить материал, надо проявить материал, надо завтра!.. Я теряю сознание…

Тень Веры Холодной

У нас в школе создается фотокружок. Первое занятие в кабинете химии. Нас человек десять. Открывается дверь, появляется усталый, почти замученный немолодой человек. Представляется: кинооператор со студии научно-популярных фильмов. Та самая киностудия, где когда-то снималась Вера Холодная – величайшая русская актриса двадцатых годов прошлого века. Сама киностудия немного видна из окон нашей квартиры. Легендарная фабрика вчера и сегодня, и оттуда этот человек, почти волшебник! Что-то будет? Я в ожидании чего-то, пока для меня непостижимого. Он садится на одну из парт, а мы внештатно группируемся вокруг него.

– А что, собственно, вас интересует, молодые люди? Чем снимаете? Каким фотоаппаратом? Как проявляете? Принесли ли вы какие-либо фотографии?

Фотографии на первое занятие мы не захватили. Хотелось не свое показать, а увидеть демонстрацию мастерства, да чтобы дух захватывало. Мечталось сразу научиться этой магии, уметь переносить свои чувства на бумагу с пока еще загадочным словом «фото». Я надеялся сразу стать умным и счастливым. Почему-то этот человек начал задавать вопросы, как на простом уроке:

– Ну что ж, молодые люди, очень хорошо. Значит, вы снимаете аппаратом «Комсомолец», а у вас «Любитель». «Фэд? О, «Фэд» – это серьезный аппарат. Так, хорошо. А какими пленками вы пользуетесь?

Среди колонн Казанского собора. 1959

Владелец «Комсомольца» говорит:

– Пленками мы пользуемся из магазина.

– А какими пленками?

– Такими, в зеленых коробочках.

– Понятно, понятно. Как называется пленка, вы не помните?.. А называется она очень просто – «панхром», «изопанхром», «ортохром». Знаете ли вы разницу, между «ортохромом» и «изопанхромом»?.. Что ж, уровень мне ваш понятен. Будем работать, будем работать! На следующий урок вы все же принесите свои фотошедевры, потому что без этого кружок – не кружок.

– А когда будет следующее занятие? – вырвалось у меня.

– Через неделю, здесь же, в этот же час…

Я жил ожиданием встречи. Перерыл дом в поисках своих работ. Теперь вместо слова «фотокарточка» из меня вылетало «фоторабота». Нашел… Сухуми, пальма, под пальмой в море стоит теплоход «Победа» и еще нечто подобное…

Кинооператор стал рассматривать фотографии моих единомышленников. Кто был на листочках, свернутых в трубочки? Там были мамы, бабушки, сестры, братья. Все смотрели в объектив. Два уха, нос, взгляд вперед. У кого темные, у кого белые, маленькие такие, сморщенные фотографии. Я один отличался тем, что мои фотографии были прямые, ровные. Они лежали между страниц книги и выпрямились к моменту показа их к нашему наставнику. Посмотрев всю нашу самодеятельную коллекцию, он произнес:

– Вот эта работа мне нравится больше всего! – палец его указал на теплоход «Победа» под пальмой.

Моя грудь стала дыбиться, плечи мои расправились, и я произнес:

– Да-да, конечно!

Все посмотрели на меня. Тоном мэтра волшебник сказал:

– М-м… какой интересный объектив в твоем фотоаппарате.

Я почему-то возразил:

– Но он же нерезкий.

– В этом все дело… У тебя он нерезкий не потому, что он нерезкий, а потому что ты так сделал. Но ты это сделал неосмысленно. Резкость объектива – это работа фирмы, а изображение создает автор. Так вот, изображение может быть резким и нерезким, в зависимости от сюжета. У тебя пейзаж, и он как бы в дымке, он чувственный. Как называется объектив твоего фотоаппарата?

– «Индустар».

– А-а, Tessar, значит.

Что такое Tessar, для меня было совершенно непонятно. Какое-то иностранное слово с двумя «с».

Я начал спорить:

– Да нет, это «Индустар».

– «Индустар» – называние объектива, а Tessar – это название конструкции. Tessar – это значит четыре линзы. Triotar – это три линзы, а Tessar – это усложненный триплет – четыре линзы. Эта конструкция дает резкое, качественное изображение. Так вот, у тебя изображение пластифицированное, наподобие изображения, которое дает объектив под названием Cooke.

Магистр линз поплыл перед моими глазами. Слышу:

– Стыдно не знать, это же известная английская фирма!

В воздухе звенел металл сперва терминов, а затем и требований. Прижав нас, можно сказать к ногтю. Усталость этого человека на глазах сменялась уверенностью и желанием вести нас вперед, к познанию мира. Он открылся. Перед нами был лидер, готовый бороться за будущее каждого:

– Кто не принесет фотоработы, пусть не появляется на горизонте! Я из остальных сделаю художников!

Виноград

Мне повезло. Я был в мастерской Сарьяна. Общались долго. Снимал, смотрел картины. Его философия, рассуждения, медленный разговор, но буйство красок, радость жизни – вот что осталось в памяти.

Толстый журнал предложил решить тему вина. Беседа с главным художником журнала. Пожелание сделать композицию, где вино будет представлено не бутылками и этикетками, а в первородном виде…

Вино у многих народов в потреблении и изготовлении давно. Разные технологии, разные боги виноградарства и виноделия. Можно вспомнить первые натюрморты, написанные голландцами. Амброзиус Босхарт Старший – прекрасная работа, фантастическая тональность, яркость света, чувствительность. Много художников работали в жанре натюрморта. Вспоминаю Сезанна… Но самое яркое впечатление на меня произвела работа З. Серебряковой «Натюрморт с атрибутами искусства», 1922 г. Что-то в ней напоминает фотографизм. Реально четко выражены предметы. Нет размазанности Сезанна или резкости Сарьяна.

Начал делать зарисовки. Пришел к выводу, что главное объединительное начало – виноград, на каком бы языке ни говорили люди, которые его выращивают. Центром композиции будет виноград. Предпринял много попыток купить виноград. Заканчивался сезон, и только в Зеленограде, в Подмосковье, я нашел фантастические гроздья винограда, и черного, и зеленого. Купил его много, даже очень много, пришлось сортировать, кое-что просто съедать.

Виноград. 1990

Расположил виноград в центре композиции, подразумевая, что рядом, спереди будут предметы, в которые вино наливают. Рюмочки европейского стиля – будет ли это оправдано? Тут надо бы углубиться в прошлое. Найти национальную форму емкости для вина – молдавской, грузинской, армянской, можно и европейской. Создать диапазон. Боги виноделия – это прекрасные боги. Они не просто боги виноделия, а еще и веселья. Правда, Дионис предупреждал – знай меру! Стоит ли показывать само вино как напиток? Сомневаюсь. Достаточно емкости и виноград. В какой гамме создать эту композицию? Конечно, тут нельзя было делать яркую цветную палитру из множества красок. Должно быть доминирование одного цвета. Виноград светится как объединяющий солнечный луч. Недаром многие люди при упоминании слова «вино» начинают улыбаться. Первая любовь, праздник, какое-то важное событие! Вот иногда говорят – у него нимб на голове светится. Светится отчего? В нем есть что-то святое, радостное и могучее в своей жажде любви и жизни. Виноград как нечто живое. Как герой из одной замечательной кинокартины защищал виноградную лозу от гусениц танка, убеждал танкиста – это живое, живое, а ты его… Я стремился сделать так, чтобы виноград светился изнутри. Пришлось приложить немало усилий, чтобы создать светящуюся конструкцию.

Приглушенный цвет переднего плана сделан умышленно, чтобы предметы не бросались в глаза сразу. В центре сам виноград, поближе предметы в темной тональности, и каждая национальность может узнать свой. Конечно, тут нет предметов со всего мира. Но их все же много, да и чтобы достать их, истрачено немало времени. Фактура их не нужна, фактура винограда – нужна. И обязательно черный фон, чтобы подчеркнуть силуэт горы винограда как того, что можно любить и чем можно восторгаться.

Для освещения предметов переднего плана потребовались узконаправленные источники света. Цветовая задача заключалась в передаче винограда без цветовых искажений. Он должен выделяться сразу. Сектор света, освещавший грозди винограда, был 6000 градусов по Кельвину. Притом это был импульсной свет, с коротким импульсом длительности. С помощью флэшметра – прибора, определяющего силу света, произвел пробную фотосьемку только самого винограда и сразу проявил. По результату пробы ввел коррекцию на силу света вспышки. Стала известна рабочая диафрагма. Вся последующая работа со светом заключалась в согласовании яркости источников света, работающих на емкости. Притом нельзя было допустить появления какой-либо цветности на них. Цветность должна быть только на винограде. Стеклянные предметы должны восприниматься контурами, притом узнаваемыми. Общая картина выходила с внутренним свечением, детали в полунамеке, но узнаваемы. Этот баланс потребовал от меня терпения и времени.

Работа была принята на ура. Мне сказали, что я усложнил тему, но сделал ее глубинной, со сложным смыслом. Я нарисовал светом этот натюрморт. Благодарили… И все-таки я пьян от жизни, а когда выпью, то просто балдею.

Рома

– Рома, ты что молчишь несколько дней?

На меня смотрели глаза. Без выражения. Они просто смотрели в мою сторону. Смотрели, и все. Я видел этот взгляд однажды, это был результат бесконечной усталости от аплодисментов зрителей. Мучило самосохранение, все как бы молниеносно крутилось кругом. Не нужно было вмешиваться и менять что-либо. Рома не умел сопротивляться, он подчинялся судьбе сразу, без оглядки.

– У меня был друг… Был друг. Я долго был один. Я нашел путь в жизни через Диму, жизнь коснулась меня как человека, нет-нет, не как артиста. Человеку во мне грустно жить, меня не учили сопротивляться. У родителей не хватало сил на меня. Они боролись за выживание. Дима расцветил понимание жизни разнообразными оттенками, он показал разницу в знании. Я впервые почувствовал литературу, ее силу. Душа потянулась куда-то вверх, не знаю куда, но вверх… Но оттуда его не стало видно… Его арестовали… Не знаю, не знаю. Ты помнишь…

Я увидел сжатые кулаки. Как помочь? Я обнял его. Мне показалось, что его тело вздрагивало.

Была прекрасная погода, середина лета. Солнце светило всем одинаково, независимо от способностей. Диму расстреляли как маститого валютчика. Это было в 1961 году, а в наше время он был бы востребован как талантливый предприниматель, даже государством. Так справедливы ли были суд и приговор?

Ночь , улица , фонарь. 1961

Приговор коснулся и Романа. Он оказался человеком с выдернутым стержнем. Смысл, как благодать появившийся в его жизни, опять исчез. Он не выдержал натиска судьбы одиночки. Мотоцикл, женщины и алкоголь остановили течение той жизни, на которую он уже рассчитывал и, можно сказать, привык.

Ночь. Улица. Не горевшие фонари. Авария!!!

Не приходя в себя, он скончался. Как будто кто-то специально погасил освещение на улице, где велись дорожные работы. Цепная реакция на горе затронула нескольких людей. Слезы долго не просыхали у родителей.

Магия слов

Целина. 1965

Разговор идет о работе над хлебом. Вся жизнь нашего героя с утра до вечера занята борьбой за урожай. Без подсказок моего коллеги, правда, медленно, но находятся нужные слова. Уверенность героя передается и мне. Странно то, что появилось чувство готовности материала, хотя не было снято ни одного кадра.

Оглядываюсь кругом. Юрий Визбор с магнитофоном. Наш бородатый герой около автомобиля ЗИМ. Стайка пестро одетых ребятишек. Все это расчерчено линией горизонта. Сверху безоблачное небо, снизу золотисто-соломенная земля как бы. Слева, справа, впереди, кругом один кадр. Колоссальные цифры, тонны. Богатство страны пополняется отсюда. Умом понятно. Мне нужны зримые доказательства…

Детвора не отходит от меня – новый человек, да еще с игрушкой в руках. Глазки, как васильки. Ребенок стреляет в меня этими глазками, завлекая всем вместе побегать в сторону горизонта. Снимаю любимую внучку с нашим героем. Снимаю много. Кругом жизнь с душевным покоем.

Машина мчится по земле с полным отсутствием вибрации. Не дорога, а это земля идеально ровная.