Помоги проекту - поделись книгой:
Пожирающее пламя
Пламя
– Там что-то потрескивает в сенях, как будто кто-то ходит, пойди посмотри.
Я подхожу к двери, открываю ее, передо мной стоит стена живого огня! Я захлопываю дверь, поворачиваюсь и пытаюсь кричать:
– О… О… О… О… Го… Огонь! В избе сразу потемнело. Заметались мои близкие.
Старший брат прыжком оказывается рядом, распахивает дверь. Пауза. Рывком входит в стену огня, куда-то внутрь, исчезает в сполохах жара и света. Тетка мечется по избе, ища спасение. Нет, для нее это уже невозможно. В окно летит табуретка, и с самым дорогим предметом – швейной машинкой, прижав ее к груди, тетка с трудом пролезает в окно, в старый – ей знакомый мир. Следом за ней на свободе оказываюсь и я. Попытки брата спасти дом с ведром воды – нелепы, но они были.
Столб огня от соломенной крыши поднимался в голубое, насыщенное солнечными лучами небо. К шипящему звуку ада прибавился пронзительный колокольный звон. Частыми ударами несчастья церковь села, находившегося приблизительно в километре от нас, звала к пожару. С села бежала тысячная толпа людей, черная, как будто муравьи. Все усложнялось тем, что большинство жителей деревни были на сельхозработах.
Я вижу загорание соседнего дома и сразу – еще одного. Вой скотины, запертой в хлеву, взывает о спасении. Смятение. Хочется улететь, исчезнуть с этого пира. За что? Несколько домов полыхают, мгновенно обрушивая несчастье на бывших хозяев. День и его световая часть подходили к концу. Число погорельцев все увеличивалось. Все они группировались рядом. Мы оказались внутри толпы. Люди не кричали и ничего не говорили. На фоне бордового небосвода вырисовывались силуэты как бы спаянных меж собой людей. Лиц не было видно, только силуэты все ближе и крупнее.
– Да как вы смеете? Они-то при чем здесь?
Люди молча продолжали наступать. Стало совсем страшно. Хрупкая женщина в каске пожарного, бросив шланг, кинулась спасать уже нас троих. Она встала между нами и толпой, раскрыла руки и закричала:
– Нет! Не дам! Это самосуд!
…Испытание огнем по-разному сказалось на нас. Брат, сын тетки, пройдя сквозь огонь, позже стал лауреатом Государственной премии. Тетка, в жизни которой были 37-й год, тюрьма и не только…
У меня в памяти рассказы бывшей заключенной. Будучи мальчиком, я их не мог оценить, но понял, что произошло что-то ужасное и страшное.
Вот сидим у большого стола, рядом с окошечком, и тетка рассказывает:
– Это было за Уралом. Нас вместе с моей подругой отселили из барака и приказали жить в отдаленной избушке, в глубине леса. У нас был огород, хозяйство. Правда, к нам иногда приезжали офицеры, отдохнуть и повеселиться. А если что не так, то «сапогом в морду», как они говорили. В прямом смысле этого слова. Их надо было помыть, накормить, а потом уложить спать… Раз в неделю нужно было ходить в главный лагерь – отмечаться, чтобы не сбежали. А куда бежать? Тайга на тысячу километров кругом. Настал черед идти моей подруге. Проходит день, другой, а подруги нет. Настал черед идти мне той же дорогой… Остатки одежды и кости – все, что осталось от моей сокамерницы. Волки. Волки были кругом, и даже на двух ногах…
Счастье не вернулось к моей родственнице, хотя и последовала реабилитация.
Многие годы я мысленно разбираю и как бы рисую раскадровку случившегося. Как хотелось сделать курсовую во ВГИКе на эту тему. Но не получалось. Скорее, не давалось…
Фотографическая память возвращает меня обратно. Иногда тянет шагнуть в эту, еще танцующую, бездну и омоложенным явиться людям с портфелем идей…
Маршак
В 1964 г. я переступил порог только что созданного нового журнала «Кругозор». Первым редакционным заданием стала съемка поэта Самуила Яковлевича Маршака.
Главный редактор, поручая мне это задание, сказал:
– Маршак – значимая фигура. Нужен кадр на разворот журнала. Крупно. Постарайся.
Для меня, выросшего в Москве, в районе с улицы Горького, поэты, писатели стояли в бронзе – Горький, Маяковский, Пушкин. Имя Маршака, проникшего во все мои поры через учебники, радио, воспринималось мною как имя человека из бронзы. Что он был живым – это прекрасно и почти невероятно. Большая ответственность бременем ложилась на мои плечи, тем более – это первое задание редакции.
Входим к Маршаку и оказываемся в комнате с большим количеством мебели, мелких предметов, штор. Помещение темное, даже очень. Глаза должны были привыкнуть к слабому свету. Не сразу разглядел нашего героя. На диване, или даже кровати, сидит небольшого телесного масштаба человек, с деформацией плеч – правое плечо выше левого, с немного безразличным усталым взглядом, отрешенно смотрит перед собой и ждет. Физическая слабость чувствовалась в нем. Сзади него мелькнули два стальных кислородных баллона. Женщина, открывшая дверь, сказала, что у нас буквально двадцать минут, не больше. Он плохо себя чувствует, и его надо уважить.
Литературный музей. 1964
Специфика работы в журнале «Кругозор» – один автор снимал, второй писал звук для пластинки, третий готовил текст. В одновременной работе журналистов возникал довольно щекотливый момент приоритета. Когда работает один автор, другие ждут своей очереди, не мешая коллеге. Взаимное уважение необходимо. Когда включен микрофон и задан вопрос радиожурналистом – снимать неэтично. Звук камеры может испортить звукозапись. Жду своей очереди работать с нашим общим героем.
У меня в руках камера с черно-белой пленкой, небольшой набор оптики, без вспышки, без добавочного источника света. Будучи профессионалом со стажем, съемку со вспышкой я воспринимал отрицательно. Мои коллеги обступили диван и начали работать. У меня возникла возможность более внимательно присмотреться к обстановке. Подхожу ближе, смотрю, отхожу дальше, захожу слева, справа, осматриваюсь. Почти темнота, провал света. Даже экспозиционно не хватает света. Поэта нельзя двигать, пересаживать.
Как создать рисунок света на лице? Как спасти ситуацию? Я невольно представил разговор с главным редактором. Уши начинали краснеть. Что делать? Горло пересохло от волнения и безвыходности. Пытаюсь взять себя в руки…
Выхожу в коридор и обращаюсь к женщине, встретившей нас:
– Можно ли сдвинуть занавески на окнах?
– Да, пожалуйста. Но только ненадолго. Ему тяжело воспринимать яркий свет.
Тем временем я отдергиваю правую штору, для того, чтобы левая часть лица осветилась, отодвигаю еще одну. Теперь хоть можно рассмотреть моего героя. Включаю верхний свет. Но толку мало, получается рыхлое, вялое, неконтрастное, не фактурное изображение. Морщины, которые у него в большом количестве на лице, мне хочется выявить. Видимо, это плата за муки творчества.
Коллеги, глядя на меня, отодвигаются от дивана, уступая мне место.
Хочу возвеличить мастера слова. Точка съемки снизу может подчеркнуть значимость любимого поэтического классика. Стою перед ним на коленях, смотрю в камеру – лицо с искажением. Выступает вперед скула с губами, глаза уходят назад, они в провале. В темноте возникают какие-то детали на потолке. Кадр явно не годится по композиционному признаку. Встаю с колен. Захожу слева – мешают баллоны, и профиль человека нехарактерный и некрасивый. Благодаря десяткам эскизных кадров, я нахожу точку, с которой можно и нужно снимать. Спокойный ракурс. Сила кадра переносится на выражение лица, но не хватает света. Я снова обращаюсь к хозяйке дома и спрашиваю, нет ли настольной лампы.
– Есть – на письменном столе. Сейчас принесу.
Она протягивает мне стандартную пластмассовую лампу черного цвета со слабой лампочкой, которая может изгибаться. Включаю. Она на довольно приличном расстоянии от моего героя, свет от нее почти не чувствуется. Что же делать? Ища световое решение, одновременно думаю, каким объективом снять. Ставлю немного длиннофокусный объектив, так называемый портретный. Рисунок этого объектива в данном случае мне показался интересным, но пропали детали на голове, плечах, исчезла одежда. Ставлю объектив пятьдесят пять миллиметров Takumar – японский объектив фирмы Asahi Pentax. Изображение теперь кажется объемнее, контрастнее, выпуклее, выявились детали одежды. Но что делать со светом? Я еще раз обращаюсь к женщине, опекающей больного поэта:
– Может, у соседей есть настольные переносные лампы?
– Подождите, я сейчас.
Слышу за дверью короткий разговор с соседями. Появляются две лампы. Одна, похожая на ту, что была, другая – с розовым абажуром. Последний я тут же, без спроса, снимаю. Ставлю эти лампы слева и справа контровым образом. Слева была возможность поставить лампу на деталь мебели. Она оказалась немножко сверху. Свет приобрел жесткость. Он стал читаем как источник. Такое освещение также не годится, как съемка лобовой вспышкой. Это непрофессионально. Надо создавать нюансовый рисунок, живой рисунок живого человека. Обращаюсь к коллегам:
– Подержите, пожалуйста, лампу и вот эту простынку, которая здесь лежит. С одной стороны я направляю источник света на простыню, тем самым создавая мягкий свет, а вот с левой стороны, настольная лампа осветила верхнюю часть головы. Вношу последние поправки. Мне нравится поставленный рисунок.
Герой терпит нас. Я вижу – силы его тают. Надо найти способ помочь ему проявиться. Для любого художника самое важное – его творчество. Надо ему напомнить о нем.
Я уже выстроил кадр с динамичной диагональю ассиметричных плеч и рубашкой со складками. Детали рубашки, несимметричный горизонт плеч – все это становится необходимыми атрибутами. Высокий морщинистый лоб, причесанные волосы говорят о том, что человек готов жить и работать дальше. Как же быть? Как оживить моего героя? Нужна искра.
Проходит несколько томительных минут. Съемка начинает заваливаться. Я слышу вопросы моих коллег…
В голове сами собой появились строки, написанные сидящим передо мной человеком. Делаю жест коллегам. Начинаю декламировать:
При первых же словах глаза его вспыхнули и метнулись в мою сторону. Мгновенная реакция с моей стороны. Мелькнула мысль «СНЯТО». Я стал пятиться назад, опустив камеру, всем своим видом как бы говоря – съемка окончена. Еще некоторое время журналисты атаковали нашего героя. Он отвечал медленно. Говорил, что слово «Кругозор» – удачное для названия журнала, что он желает ему творческого успеха, что все замечательно и он очень рад, что появился такой коллектив.
Нет, нельзя быть таким самоуверенным, надо продублировать ситуацию. Теперь стоял вопрос – как выявить глаза, как их открыть, как заставить еще раз посмотреть на меня? Повторяю тот же ход. Читаю выдержку из английской песенки перевода Маршака.
– А это пшеница, / Которая в темном чулане хранится / В доме, / Который построил Джек.
Он почти улыбнулся, взглянув на меня. Я опять успеваю сжать мою волшебную машинку времени.
– Ваше время истекло! – прозвучал женский голос.
Для меня процесс еще не закончился. С учетом малоконтрастного освещения я подумал, что нужно немного поднять контраст проявкой.
Результат я увидел в фотолаборатории редакции. Оказалось много невыразительных кадров, рыхлых и с деформацией. И только кадры, которые были подготовлены в почти безвыходной ситуации, воспринимались идеальным решением. Взгляд маэстро был собран, внимателен, а очки с сильными минусовыми линзами делали его пристальным. Я посчитал свою задачу выполненной. Кадр вошел в публикацию и пополнил мой золотой фонд.
Мультипликатор
Кадр из мультфильма « ГЛЯДИ В ОБА »
– Ну, может быть, хватит вам, оболтусы, болтаться? Занялись бы полезным делом.
– Даниил Яковлевич, а в чем дело?
– Что хочу сказать… У меня появилась очень специфическая работа. Я должен создать большое панно на ВДНХ. Размер этого панно 10 метров на 40 метров. Мне нужны помощники.
– Как?
– За деньги, конечно.
– Даниил Яковлевич, когда начинать?
– Начинать надо немедленно. У тебя как со временем?
– Съемки не каждый день и, конечно, могу.
– Вот и хорошо. Заказываю пропуск на территорию. Завтра в 10 утра встречаемся в павильоне «Россия» на ВДНХ.
Так началась моя работа над монтажным образом «Россия» под руководством Даниила Яковлевича Черкеса, художника-мультипликатора. Я впервые увидел, как из ничего рождается образ, как из сказки делается быль. Моим заданием было ездить по всевозможным организациям типа фотохроники ТАСС и журналам и набирать изображения полей, тракторов, доярок, колхозников, самолетов, строителей, каналов, лесов, полянок и так далее, и так далее, и так далее. Потом я показывал это все Даниилу Яковлевичу Черкесу. Он отбирал, затем в фотолаборатории заказывал печать в определенном размере.
Я видел как Даниил Яковлевич, вооружался большими ножницами и начинал вырезать из этих фотографий… То трактор он вырежет, то поле, то дом на большом планшете размером 1 метр на 4 метра. Он начинал выкладывать приблизительно эти картинки. На переднем плане какие-то леса, а на заднем были трактора, поля, высоковольтные линии. Начал создаваться вымышленный, но все же на основе документальных фотокадров, образ страны. Работа длилась месяц и по мере продвижения и в том числе и в результате моих усилий. Иногда я проявлял инициативу, отбирая из потока изображений нехарактерные кадры. Панно становилось все более и более реалистичным и правдоподобным.
К сожалению, я был молод и о будущем не думал. Нет чтоб снять процесс, оставить что-то на память. Спустя многие годы, оказавшись на ВДНХ по другим сложным делам и уже выступая как самостоятельный автор, я обратился к директору музея.
Он говорит:
– Что вы! Не сохранилось. Ничего, даже следов нет. Какое там панно 10 метров на 40 метров?
– Ну, хотя бы какие-то промежуточные фазы. Ведь же…
Даниил Яковлевич сделал панно 1 метр на 4 метра, оно было подано, показано худсовету. После замечаний и небольшой доработки принципиально принятое изображение отдали в фотолабораторию и сделали большую репродукцию – очень большим аппаратом. Ее негатив вставили в проекционную систему и на больших листах бумаги напечатали полотно 10 метров на 40 метров. Бумажное фотографическое полотно наклеили на основание. Затем построили такую изгибающуюся овальную поверхность с образом России. Это было очень сильно при таком масштабе.
Когда я в очередной раз был у своего приятеля и наблюдал за работой его отца – Даниила Яковлевича Черкеса, застал один из моментов написания чаек над Черным морем. Работа выполнялась по заказу Коктебельского художественного музея. Тогда мои искусствоведы, преподаватели допытывались у меня:
– Леня, а почему ты так снял, а не иначе? А почему эта композиция такая, а вот не такая?
Разгоряченный подобными вопросами, я обратился к Даниилу Яковлевичу:
– Даниил Яковлевич, а почему вы вот так нарисовали, а не иначе? Почему воспользовались этой гаммой красок, а не другой? Почему масштаб такой, а не этакий?
Он внимательно на меня посмотрел, помолчал, положил кисти, вытер руки растворителем, который сильно ударил в нос, и сказал:
– О, милый мой. Мне б нарисовать. А почему я так нарисовал? Пусть искусствоведы разбираются. Чай будешь пить?
Танец
– Мне очень повезло, – говорит она, – в заключении я занималась любимым делом – ставила спектакли на сцене для заключенных… Завтра премьера. Но до завтра надо было дожить, а силы на исходе. Голод, недоедание делали свое дело. Я чувствовала полное обессиливание. Люди из охраны, конвоиры заметили это. В голодном обмороке нахожусь на земле, сознание путается, в голове полный сумбур… Умираю… Мимо меня идет офицер, и как бы случайно роняет маленький газетный сверток. Даю возможность ему уйти, разворачиваю сверток. Там кусочки капусты и маленький кусочек мяса с надкусанным ломтиком черного хлеба. Капуста еще блестит от влаги, газета промокла. Не помню, как я все съела, но именно эти маленькие кусочки еды стали для меня самыми дорогими – они спасли мне жизнь! А премьера? Премьера удалась на славу. Не могу забыть!..
Дальше мы договариваемся с Натальей Ильиничной Сац о том, что ее литературные воспоминания войдут в книгу о театре. О музыкальном детском театре…
…Идут съемки спектаклей. Я нахожусь в центре удивительно красивого, высокого здания, в которое всегда входишь, словно в волшебный мир. И вести себя надо соответствующим образом: быть в приподнятом расположении духа, быть готовым к чуду, увидеть это чудо и адекватно его продемонстрировать людям…
После нескольких дней съемки для книги мне приходит в голову мысль – сделать съемку балета, танцуя вместе с танцорами и балеринами. Камера должна выхватить ракурсы не только из зрительного зала, но и на сцене, крупные планы, планы самой сцены, снизу вверх при определенных движениях.
Театр Сац АЛЫЕ ПАРУСА. 1972
Высказываю пришедшую идею Наталье Ильиничне. Она внимательно смотрит на меня, опускает голову и довольно долгое время молчит. А потом неожиданно выпаливает:
– Это можно сделать в выходной день. Вторник для нас – выходной день. Мне к этому надо подготовить труппу.
Назначаем съемку ровно через месяц.
Поделиться книгой: