Помоги проекту - поделись книгой:
Из машины высыпали люди. Как пушинку подняли «Индиан» в кузов.
Триумфально въезжаю в город, сидя на мотоцикле в кузове грузовой машины…
– Что случилось? Что случилось? Эх, Леня, Леня, ты же заклинил двигатель, надо было в поршень маслица поддать немножечко. Что ж ты так?
…Моя поездка в Ульяновск и за город обернулась признанием моих работ в Москве. Я оказался на сцене дома журналистов и на вопрос Лидии Дыко: – Как вам удалось снять такое изображение? – В стеснении, почти заикаясь, поведал эту историю.
В знак благодарности послал несколько фотографий Льву Ерохину…
Костюм
Кремль. 1959
– У тебя есть приличный костюм?
Не знаю, что ответить. Вчера моя бабуля вставила большую заплату на… заднем месте. Материал заплаты был новый и резко выделялся.
– Если надо, – отвечаю, опустив глаза.
– Надо, надо Лазарев. Завтра в 12 ты с Павловой в Кремле – будете работать. Ясно! Поедете на редакционной машине, через Боровицкие ворота. Все официально. Держись достойно. Да, не сказала главного. Вам будет давать интервью президент одной из стран. По поводу костюма пришлось встать на уши.
Я впервые обозреваю внутреннюю сторону Кремля из окна редакционной «Волги». Кто-то открывает дверь нашей машины. Двери открываются как бы сами собой, одна, вторая. Вестибюль с высоким потолком. Появляется военный, в неизвестной для меня форме с аксельбантами, козыряет как-то не по-нашему и щелкает каблуками. Звук эхом распространяется среди позолоты помещения. Моя спутница заговорила с встречающим по-французски. У него недоуменное лицо, она переходит на английский. Он жестом показывает, куда идти. Мы движемся вместе с этим военным. У следующей двери нас встречает человек во фраке. Процессия: военный, фрак, Павлова и я в середине. Мы движемся к следующей двери. Открывается дверь, и нас опять встречает военный мундир, но с большим количеством воинских знаков отличия. Мы движемся через анфиладу дверей по длинному коридору, идя в ногу с военными. Ритм шагов сближает, создавая впечатление единения, несмотря на декоративное различие костюмов. В большом зале сопровождающий штатский жестом показывает Павловой на кресло. Глядя на меня, не показывает ничего, он просто утвердительно кивает…
Раздается звук удаляющихся шагов. Тихо… Мы смотрим друг на друга… Долго. Только сейчас в этой ожидающей тишине с позолотой я увидел обаятельную красавицу со взглядом и позой, говорящими, что это ее истинное место – вчера и сегодня. Мне захотелось легкой улыбки на ее губах. Хотелось поддержки от женщины в этой, почти нереальной, обстановке. Вспомнилась заплата на брюках… Что-то не срасталось…
В медленно открывающуюся золотую дверь входит президент страны, чье изображение мне приходилось видеть на телевизионном экране. В руках он держит наш журнал «Советская женщина». Здоровается за руку. Моя коллега жестом предлагает ему сесть. Началась работа. Как умело в кадре компонуется наш журнал. Снимаю много. Его внимание переходит от меня к журналистке, и наоборот. Робким жестом, с уважением, предлагаю ему пересесть. Президент послушно меняет позу, улыбнувшись, смотрит на меня с любопытством. Этого игрового мгновения было достаточно, чтобы я уловил ту искорку тепла, которой так не хватало. Опустив камеру, сделав шаг назад, я молча сообщил, что съемка закончена…
Еще несколько раз с удовольствием наблюдал моего героя на телевизионном экране. Как фотомодель он вел себя прекрасно. Мне хотелось хотя бы посмотреть на мою временную спутницу. Но больше никто не назначал нам свидание.
На плоту
Раннее-раннее утро. Легкий туман. Тишина. Спокойные воды искусственного озера. Богатая цветом разнообразная растительность, высокие деревья… Какая-то благородная тональность во всем. На поверхности затона много стволов деревьев, связанных в плоты. Закарпатье, верховье Белого Черемуша.
Нас двое – я, профессиональный фотожурналист, и журналист, который будет делать звук к материалу и писать тексты. Первым делом нас привезли в главную контору по сплаву древесины на Белом Черемуше, предложили подписать документы о том, что в случае нашей гибели виноваты мы сами. Только на этих условиях нам позволили совершить бросок вместе с плотогонами от плотины «Мария» до низовья реки.
Плотина «Мария» – это искусственно перегороженное ущелье, где неделю копится вода. Когда она доходит до верхнего предела, открывается шлюз. Плот, который стоит в начале шлюза, начинает медленно втягиваться в ворота, большей частью, находящихся под водой. Плот – это восьми-девятиступенчатая конструкция, где связки – огромное количество бревен, одна связка, вторая, третья… восьмая. И все это на гибких сочленениях.
– Вы свою сумочку с фотоаппаратом вот сюда положите. Вот сюда…
Я не понимаю зачем.
– Положите, положите. Потом будет поздно.
Плотогон. 1965
Большую камеру я все-таки вынул из кофра… Подходит очередь подвести наш плот к уходящему куда-то вниз водяному жерлу. Впереди плота два весла, смотрящие навстречу движению. Огромные бревна деревьев, превращенные в весла, они и заточены, как весла… Поворотная ось закреплена на возвышении, куда складируется нехитрое имущество плотовщиков.
Мы медленно подплываем к жерлу все ближе и ближе. Я вижу край воды, но не вижу, куда он переливается… Первое звено нашего длинного плота уже вплывает в падающее куда-то вниз пространство. Я ощущаю, как бревна, двигаясь вместе с водой, начинают опускаться все глубже и глубже. Чувство какого-то еще незнакомого ужаса охватывает меня. Инстинктивно начинаю прижиматься к плотогонам. Они улыбаются и, поглядывая на меня, жестами показывают:
– Все нормально! Все нормально!
Усиливающийся шум исходит из того места, где нас еще нет. Звук – ревущий, тяжелый, сообщает об опасности. Да и водный поток – все быстрее и быстрее. Водная стихия увлекает куда-то в глубь, куда-то дальше. Хватаю плотогона – одной рукой. Другая рука с камерой, которую я держу над головой…
Несколько секунд пленяющей зависимости от погруженности в глубину, от неистово несущегося мощного потока и от закладывающего уши гула бурлящей воды. Под большим углом по огромному желобу, искусственно построенному человеком из бревен, плот летит вниз.
Скорость нашего движения достигла скорости курьерского поезда. Справа неслись скалы, обшитые бревнами… Вдруг замечаю резкий поворот направо, ограниченный только по левой части скалы прикрепленными к ней бревнами. Плот, на котором нахожусь я с фотоаппаратом, передней своей частью начинает лезть на стену из бревен. Устоять, не державшись, невозможно. Теперь плотогоны держат меня, прижимая к центральной части плота. Задние плоты всей своей массой толкают наш плот все выше на скалы, медленно заваливаясь в поворот. Люди образовали вокруг меня кольцо, держась друг за друга. Из-под ног, меж бревен, стреляют стихийные фонтаны. Все звенья большого плота повторяют движения первой связки. Надо удержаться и не упасть в это время, потому что плот под углом градусов тридцать пять, может быть, сорок.
– Здесь Петька погиб! – один из плотогонов кричит мне в ухо.
Мы несемся по Белому Черемушу стремительно вниз, проскакивая красоты… Буквально через несколько минут до меня криком доходит имя другого погибшего сплавщика. На всем пути следования гибли их друзья, односельчане, люди, зарабатывающие средства для жизни таким трудом…
Спокойствие пришло только внизу. Река приобрела широкую горизонтальную поверхность, ее воды тихонько лились дальше. Мы пристали к берегу…
Плотогоны были измучены. Оказывается, сегодняшний напряженный, с риском для жизни день – только часть работы. До этого они валят лес, обрубают сучья, спускают стволы к воде и связывают их в пакеты. Отдыхать некогда.
Один из плотогонов сел на скамейку. Он был усталый, гордый и, наверное, почти нищий. Я среагировал мгновенно – родился кадр человеческого величия и победы над стихией.
Глаза Одессы
Солнце. Море. Легкий обдувающий ветерок Порт. Одесская лестница, на которой снималось великое кино. Меня тянуло на эту ступенчатую кинематографическую достопримечательность. Предчувствие чего-то необычного наполняло меня. Напитавшись позитивными впечатлениями, наконец я попадаю в институт.
Ключ решения темы оказался в операционной. Я не понимал таинства прозрения и пытался шаг за шагом поймать это волшебное мгновение…
На мне белый халат, шапочка, бахилы. Хирургическая медсестра – вся в белом, можно рассмотреть только ее глаза.
В операционной все готово для целительного волшебства. Вдруг в голове зашумела музыка и мужской голос вдруг запел:
– АХ, ЭТИ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА! – голосом Петра Лещенко. В годы войны он давал концерты в оккупированной Одессе…
На операционном столе видны очертания фигуры пациента, похожего на закутанную в белое мумию. Человек представлен широко раскрытым глазом…
В окуляре камеры вижу лезвие узкого скальпеля, режущего поверхность глаза. Несколько раз срабатывает мой аппарат. Перевожу камеру на второстепенные детали специально оборудованного помещения.
– Как вы себя чувствуете? – неожиданно спрашивает хирург.
Одесский театр. 1959
Откуда-то снизу, из-под бинтов и марли, как удар молнии раздался голос:
– Ничего… Профессор…
Я замер… Слышу:
– Больной должен быть в сознании. Обезболивание действует только на глаз.
Медицинская сестра заглядывает мне в глаза:
– Хотите, я Вам что-то покажу? – она указывает на небольшую коробочку.
– Конечно.
Она открывает этот ящичек Пандоры… В нем шесть гнезд, а в них шесть человеческих глаз разного цвета, и все смотрят на меня. Перевожу взгляд на глаза медицинской сестры, и теряю сознание…
– Очнулся! Слава богу, он пришел в себя!
Слева и справа меня крепко держали чьи-то руки, голова выставлена в окно.
– Ну, Вы наделали дел. Сорвали операцию. Когда Вы падали – опрокинули оборудование, сорвали стол с инструментами, все полетело на пол. Какой вы, однако!..
Замкнувшись, я приходил в себя, снимая обстановку операционной…
…Шестой день я наслаждался Одессой. Мне удалось побывать в театре оперы и балета на «ПИКОВОЙ ДАМЕ»…
На перроне вокзала продавались аппетитные булочки. Их невозможно было не купить. Вхожу в купе, кладу булочки на стол. Попутчики переглядываются и улыбаются…
Поезд стучит колесами, все заказывают чай. Предвкушаю булочное удовольствие… Мои спутники торжествуют, видя гримасу разочарования на моем лице.
– Мы-то знаем вкус этих булочек…
Попутчики выглядели людьми познавшими истину, в отличие от меня.
По рельсам
Мне досталась коллекция самоваров. Я испытал чувство восторга, как ребенок, которому подарили очень забавную игрушку. У каждой игрушки – своя история, рассказанная мне бывшим владельцем. Высокие… Широкие… И маленький – каретный, но с трубой. Для того, чтобы барину можно было попить чайку в дороге. Он буквально на полторы-две чашки.
Я заинтересовался традициями мастеров по работе с металлом. Разнообразные штампы на самоварах с фамилиями русских заводчиков, большинство их из Тулы.
Проверку на звук закипающего агрегата производил лично на даче. Выделил скромный по виду, но ставший для меня любимым самовар. При сборе гостей или в торжественных случаях именно этот «туляк» оказывался в центре стола…
Меня потянуло в Тулу. Да и музей оружия, говорят, интересный. Захотелось побывать на велосипедном ипподроме…
В Музее оружия нельзя не заметить авиационную пушку, которая в 1945-м была обнаружена в бункере Гитлера… На ипподроме скромно посидел на скамейках зрителей под теплыми лучами тульского солнца, при легком шуршании велосипедных покрышек…
День клонился к вечеру. Пора собираться на железнодорожный вокзал.
Семья на рельсах. 1959
…Проходя по мосту над железнодорожными путями, я обратил внимание на группу людей, идущих вдоль путей. Камера с объективом 135 мм машинально оказалась перед глазами. На матовом стекле удалось рассмотреть передвигающуюся группу, точнее – семью. Аппарат начал снимать помимо моей воли…
Впереди флагманом шла молодая женщина. На руках несла ребенка и букет цветов. Лицо ее сияло счастьем и улыбкой, заряжая и цементируя остальных членов клана. Рядом, но на полшага отстав, шла, видимо, свекровь, демонстрируя твердость духа и власть. Левой рукой она вела внука лет десяти. Характер чувствуется по положению руки, ноги и по всему телу…
Муж молодой женщины двигался, немного отстав, контролируя происходящее вокруг. Во фривольном летнем расстегнутом пиджачке с белым воротничком. Его правую руку тянула вниз явно тяжелая авоська с продуктами. Замыкал процессию дедушка с бородой, человек старшего поколения в фуражке. Готовая композиция.
Вся группа походила на артистов, идущих либо со съемок, или на съемки жизни, которую они хотели прожить. Они и одеты все были классически-стандартно. Молодая женщина в короткой юбке, облегающей бедра, с аккуратно подобранными волосами. Пожилая женщина – в платке, аккуратно одета, собрана, застегнута… Вся группа разнохарактерная и вместе с тем монолитно, целостная.
Мне стало завидно тому счастью, которое исходило от них. Их путь был предначертан…
…В моей же семье что-то пошло не так. Возвращался в Москву в задумчивости…
Спасибо за коллекцию самоваров.
Поделиться книгой: