Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Документальное исследование. Том 2

Этим же приказом С. В. Кафтанов назначил новых деканов биологических факультетов – профессора Н. В. Турбина в Ленинградском, а И. И. Презента в Московском университетах (оба находились в те дни в Москве); также этот приказ ликвидировал на биологическом факультете ЛГУ кафедры динамики развития и генетики растений.

Но одним лишь приказом Министерство высшего образования СССР не собиралось ограничиваться:

«Вопросу коренной перестройки преподавания биологических наук в высшей школе было посвящено состоявшееся 26–27 августа 1948 г. собрание актива работников высших учебных заведений Москвы с участием руководящих работников, профессоров и преподавателей университетов, сельскохозяйственных и зооветеринарных институтов других городов страны.

С докладом об итогах сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина и мерах по улучшению преподавания биологических наук в высшей школе выступил Министр высшего образования СССР тов. С. В. Кафтанов. Доклад С. В. Кафтанова вызвал оживленные прения»[302].

«Ректор Ленинградского государственного университета профессор Н. А. Домнин сказал, что научно-педагогический коллектив Ленинградского университета, в целом здоровый, работоспособный, полностью разделяющий прогрессивное советское мичуринское учение и вставший на сторону акад[емика] Т. Д. Лысенко, на своем здоровом теле имел нарыв. В Ленинградском университете в течение ряда лет велась борьба группы реакционеров, представителей формальной генетики, морганистов‐вейсманистов против мичуринцев и мичуринского учения. Группа антимичуринцев создавала различные препятствия развитию мичуринского направления, причем и ректорат и партийная организация университета относились к этой группе примиренчески.

Тов. Домнин считает, что главной причиной создавшегося в университете положения является недостаточное идейно-политическое воспитание кадров и, в частности, кадров биологов.

Тов. Домнин заверил актив, что коллектив Ленинградского университета сделает все необходимое для того, чтобы мичуринское направление в университете было безраздельно господствующим»[303].

На том же собрании выступили и два видных ленинградских лысенковца – профессор биологического факультета ЛГУ, в то время уже и декан биологического факультета МГУ И. И. Презент и новый декан биологического факультета ЛГУ Н. В. Турбин. Начальник Главного управления университетов МВО СССР профессор К. Ф. Жигач

«признал, что Главное управление университетов неудовлетворительно руководило преподаванием биологических дисциплин и научной работой в университетах и не вело решительной и последовательной борьбы против антимичуринцев. В результате этого, в ряде университетов, в особенности в Московском и Ленинградском, руководящую роль играли менделисты-морганисты, которые вели активную борьбу против передового мичуринского направления в биологии»[304].

Министр высшего образования СССР, подводя промежуточные итоги дискуссии, выводил ее на широкие идеологические горизонты:

«Тов. Кафтанов подчеркивает, что борьба на биологическом фронте будет продолжаться. Она будет и внутри страны, ибо оруженосцы морганизма не быстро перестроятся, она будет и на международной арене»[305].

Трансформация решений сессии ВАСХНИЛ из биологической области в общенаучную, а далее, с одобрения ЦК ВКП(б), и в общенациональную, уже наметилась. Не зря на этом активе в министерстве выступил и выдающийся провокатор в области общественных наук профессор философского факультета МГУ З. Я. Белецкий, который перевел обсуждение вопроса в область другой науки – философии:

«Проф[ессор] З. Я. Белецкий (Московский государственный университет) подчеркнул в своем выступлении, что победа мичуринского направления это победа нашего мировоззрения, победа диалектического материализма.

Возникает вопрос, продолжает т. Белецкий, почему силы сопротивления, силы реакции в биологической науке не были своевременно разоблачены и разгромлены. На этот вопрос должны дать ответ не только биологи, но и философы, в обязанность которых входит пропаганда и защита нашего мировоззрения. Однако если говорить о философах, то известно, что до последнего времени среди них находились люди, которые учили, что вейсманизм ближе диалектическому материализму, чем мичуринское направление.

Чем можно объяснить такой на первый взгляд непонятный факт? Дело заключается в том, что под видом диалектического материализма кое-кто протаскивает меньшевиствующий идеализм, который в теоретическом отношении целиком созвучен моргановской генетике. ‹…›

Одним словом, между меньшевиствующими идеалистами и вейсманистами-морганистами существует полное идейное родство. Не случаен поэтому факт их взаимной поддержки друг друга»[306].

Белецкий в данном случае лишь проторил путь, указанный партией, – вскоре следы реакционных учений будут разыскиваться в каждой области советской науки.

27 августа собрание актива работников высших учебных заведений приняло резолюцию «Об итогах сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина и мерах по улучшению преподавания биологических наук в высшей школе», а на следующий день министр С. В. Кафтанов своим приказом распорядился: «Директорам вузов, деканам факультетов, руководителям кафедр принять резолюцию собрания актива к неуклонному руководству и исполнению»[307].

В этой резолюции, в частности, говорилось:

«Актив работников высших учебных заведений полностью одобряет доклад академика Т. Д. Лысенко о положении в биологической науке и постановлении сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

Собрание считает, что в дни, когда происходит острейшая идеологическая борьба между силами прогресса, с одной стороны, и силами реакции – с другой, особенно необходимо дать решительный отпор всяким попыткам протаскивания в советскую науку и в советскую высшую школу реакционных идеалистических лжеучений, всякому раболепию и низкопоклонству перед реакционными буржуазными теориями.

В биологической науке определились два диаметрально противоположных направления: одно – прогрессивное, материалистическое, мичуринское, другое – реакционное, идеалистическое, вейсманистское (менделевско-моргановское). Борьба между ними есть борьба диалектического материализма и сил прогресса в науке против идеализма, мистики и мракобесия»[308].

28 августа, вернувшись в Ленинград, ректор ЛГУ Н. А. Домнин подписал приказ:

«Во исполнение приказа Министерства Высшего образования СССР № 1208 от 23/VIII-48 г. – “О состоянии преподавания биологических дисциплин в Университетах и о мерах по укреплению биологических факультетов квалифицированными кадрами биологов – мичуринцев”, приказываю:

Освободить от работы в Ленинградском Университете с 27 августа 1948 г., проводивших активную работу против мичуринцев и мичуринского учения и не обеспечивших воспитания советской молодежи в духе передовой мичуринской биологии, профессоров Ю. И. Полянского, М. Е. Лобашева, П. Г. Светлова, доцентов Э. Ш. Айрапетянца и Г. А. Новикова»[309].

Чуть позже для членов ВКП(б) последуют и оргвыводы по партийной линии: в результате жестких и унизительных разбирательств на заседаниях парткома ЛГУ 28 сентября профессор Ю. И. Полянский будет исключен из партии, профессор М. Е. Лобашев получит строгий выговор с предупреждением, а доцент Г. А. Новиков (он же с января 1948 г. парторг биологического факультета) 13 октября 1948 г. получит строгий выговор с занесением в личную карточку[310].

По-видимому, министерство не настолько доверяло ректору университета, чтобы ограничиться раздачей инструкций. Именно по этой причине для «приведения в порядок» Ленинградского университета в свете решений сессии ВАСХНИЛ в Ленинград прибыл заместитель министра высшего образования СССР, заведующий кафедрой истории зарубежной философии философского факультета МГУ Василий Иосифович Светлов.

1 и 2 сентября было проведено расширенное заседание Ученого совета биологического факультета с участием замминистра и ректора. Вступительный доклад был сделан В. И. Светловым, в котором «докладчик призвал профессорско-преподавательский коллектив факультета устранить недостатки в преподавании биологических наук, обеспечить безраздельное господство мичуринской генетики на факультете и полное разоблачение приверженцев формальной генетики»[311]. Основные тезисы этого доклада были затем напечатаны в университетской газете[312].

Заместитель министра разъяснил собравшимся приказы Министерства высшего образования СССР: новым деканом биологического факультета был назначен заведующий кафедрой генетики растений мичуринец Н. В. Турбин, он же был назначен исполняющим обязанности директора научно-исследовательского Петродворецкого биологического института[313]. Профессор Турбин в своем докладе «подробно раскрыл сущность мичуринского учения, за которое он вместе с академиком И. И. Презентом боролся в университете в течение ряда лет»[314].

Университетское заседание носило подготовительный характер: 6 и 7 сентября в Таврическом дворце было проведено общегородское собрание работников биологической науки. Оно было созвано по инициативе Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) и Министерства высшего образования СССР. Открыл собрание секретарь Ленинградского горкома Я. Ф. Капустин, основной доклад делал профессор ЛГУ И. И. Презент.

В прениях выступило большое число участников собрания, среди которых была сестра бывшего ректора:

«Секретарь Куйбышевского райкома ВКП(б) тов. Вознесенская подробно рассказала о вредной деятельности морганистов в Педагогическом институте имени Герцена.

– Изобличение реакционных моргановских теорий, пропаганда мичуринского учения, – сказала она, – дело не только специальных кафедр вузов, но и почетная обязанность наших партийных организаций…»[315]

Что касается ректора университета Н. А. Домнина, то «Ленинградская правда» высказала недовольство его речью:

«Не удовлетворило собравшихся выступление ректора Ленинградского университета тов. Домнина. Увлекшись цитатами и повторением общеизвестных положений, он почти ничего не сказал о главном – о том, какие выводы сделаны из решений сессии Академии сельскохозяйственных наук руководством Университета, партийной организацией, как перестраивает свою работу биологический факультет»[316].

После того как замминистра вернулся в Москву, где еще раз обсуждалась ситуация на биологическом факультете ЛГУ, Министерство высшего образования СССР приняло решения, которые легли в приказ ректора ЛГУ Н. А. Домнина от 18 сентября 1948 г.[317]

Громкие события, последовавшие за сессией ВАСХНИЛ, оттенили появление в сентябрьской книжке «Нового мира», вышедшей в конце августа 1948 г., статьи Н. Леонтьева «Затылком к будущему»[318], посвященной недостаткам в трудах советских фольклористов. Эта грубая статья, в которой автор без стеснения побивает своих ленинградских коллег М. К. Азадовского, В. Г. Базанова и А. М. Астахову, хотя и не могла пройти незамеченной, не произвела того эффекта, который предполагался в июле, когда номер верстался. Осенью же актуальность этой статьи настолько уменьшилась, что на фоне начинающихся проработок она воспринималось не иначе, как научная полемика.

1 октября 1948 г. первым и основным пунктом повестки дня заседания бюро Василеостровского РК ВКП(б) был вопрос «О развертывании идеологической работы в парторганизации Ленгосуниверситета в свете решений августовской сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина»[319]. Докладывал секретарь парторганизации ЛГУ А. А. Андреев, на заседании также присутствовало руководство ЛГУ – Н. А. Домнин, С. В. Калесник и др.

По результатам рассмотрения было принято постановление бюро Василеостровского райкома ВКП(б), озаглавленное «О ходе выполнения практических мероприятий, связанных с развертыванием идеологической работы в парторганизации Ленгосуниверситета в свете решений августовской сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина»:

«Бюро ВО РК ВКП(б) отмечает, что существующий уровень партийно-организационной и партийно-политической работы в Университете не отвечает современным требованиям, предъявляемым к вузам.

Партком Университета не сделал своевременных выводов из доклада Т. Д. Лысенко на августовской сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, одобренного ЦК ВКП(б), и из постановления расширенного заседания Президиума Академии Наук СССР от 27 августа с. г. о необходимости быстрейшей и коренной перестройки всей идеологической работы в парторганизациях факультетов.

Секретарь парткома тов. Андреев и остальные члены парткома проявили растерянность, политическую беспомощность в момент, когда от парткома требовалось возглавить работу в парторганизациях факультетов по перестройке всех общетеоретических и обслуживающих сельскохозяйственную практику специальных биологических наук на основе мичуринского эволюционного учения, базирующегося на диалектическом материализме, когда от парткома требовалось возглавить борьбу за передовую советскую науку, за неуклонное проведение Ленинско-Сталинского принципа партийности во всех областях науки…»[320].

Одним словом, воплощение решений Августовской сессии ВАСХНИЛ в жизнь приняло характер эпидемии; литературоведение также оказалось в очаге поражения:

«…Шла “биологическая” волна. Без знания Мичурина, советского садовода, нельзя было ни лечить зубы, ни заниматься онкологией, историей, филологией, психиатрией. Весь мир нас ненавидел и изгонял из своего общества. Обезумевший Сталин сжимал петлю вокруг шеи всего населения, но особенно вокруг ненавистной тирану науки. Казалось, дальше идти некуда. Но винт закручивался еще туже. Эластичность русской шеи никаких пределов не имела»[321].

Решения Августовской сессии ВАСХНИЛ были строго обязательны для всех отраслей:

«Всякий советский интеллигент должен извлечь для себя из дискуссии в биологии необходимые теоретические и практические уроки.

Торжество мичуринского направления еще раз доказало, что вне связи теории с практикой не может быть правильного пути для развития любой науки.

Дискуссия в области биологии воочию показала, что наша теоретическая и преподавательская работа лишь тогда будет плодотворной, когда она будет предельно подчинена требованиям коммунистической партии и советского правительства, задачам победоносно развертывающегося социалистического строительства.

Подлинный расцвет любой науки и эффективное ее преподавание может быть лишь на основе мировоззрения и метода марксизма-ленинизма в борьбе со всеми ему враждебными системами и теориями.

Нам необходимо непрестанно повышать уровень нашего марксистско-ленинского мировоззрения, нашу большевистскую партийную бдительность.

Во всех науках, в том числе и филологических, должно быть до конца разоблачено и искоренено все то, что противоречит марксистскому мировоззрению и методу. Антимарксистская, либерально-буржуазная методология А. Веселовского в литературоведении, субъективно-идеалистические взгляды Потебни о происхождении и закономерностях развития языка и многие другие буржуазные теории и их пережитки должны быть выкорчеваны самым беспощадным образом как из научных работ, так и из практики преподавания, из школы»[322].

13 октября начались проработочные заседания на филологическом факультете Московского университета[323]; затем состоялось заседание Ученого совета Института мировой литературы имени А. М. Горького, где с программным докладом выступил А. М. Еголин… Вскоре собрания подобного толка дошли до Ленинграда.

Борьба марксизма и идеализма: От биологии к филологии

Речь о филологах в свете новой идеологической кампании зашла на двухдневном собрании партактива ЛГУ, происходившем 18 и 20 октября 1948 г. Основной доклад – «О ходе реализации решения сессии Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина и задачах парторганизации» – был сделан А. А. Андреевым. Парторг университета, в частности, сказал:

«Партийная организация филологического факультета также мало проявила инициативы и большевистской принципиальности в деле осуществления перелома всей учебной и научно-исследовательской работы.

Надо прямо сказать, что на целом ряде кафедр мы не имеем никакого сдвига, целый ряд научных работников отсиживается, молчит и дожидается “лучших времен”, как, например, сотрудники кафедры западноевропейской литературы, возглавляемой профессором Жирмунским, которые до сих пор в лекциях и семинарах не дают развернутой критики идеологически вредной концепции Веселовского.

После целой серии покаянных речей и излияния о готовности исправить допущенные ошибки и приблизиться к современности, кафедра ничего не могла придумать лучшего, как предложить на очередную научную сессию доклады “Эдда в свете этнографии” (докладчик – профессор Жирмунский) и “Скандинавский эпос” (докладчик – Стеблин-Каменский).

Такое же положение в “приближении к современности” наблюдается и на ряде других кафедр филологического факультета»[324].

Прения первого дня завершились выступлением профессора И. И. Презента, а 20 октября их открыл парторг филологического факультета Н. С. Лебедев:

«Товарищи, разгон вейсманизма-морганизма в биологии имеет самое непосредственное отношение к филологической науке, потому что многие из филологов являются выходцами из враждебных школ и направлений и придерживаются, в конечном счете, тех же философских выводов, что и вейсманисты.

Я против того, чтобы переносить законы развития биологической науки на филологическую науку, но принцип подхода к науке тут один и тот же. Как те, так и другие придерживаются идеалистических концепций в науке, борются против единственно правильно марксистской идеологии и тормозят развитие нашей марксистской науки.

Парторганизация делает очень много в духе перестройки работы в марксистско-ленинском направлении. В частности, партбюро контролирует работу преподавателей и учащихся и надо сказать, что большинство студентов, аспирантов и преподавателей горячо откликнулось на решения ЦК партии и мероприятия, проводимые парторганизацией. Но до сих пор многое еще остается совершенно нетерпимым. Есть все основания полагать, что многие из профессоров и преподавателей – последователей компаративизма и космополитизма Веселовского, представители низкопоклонства перед Западом, остаются до сих пор на прежних позициях. Некоторые из них требования ЦК партии склонны объяснять конъюнктурными соображениями, духом времени, в надежде, что все это пройдет. Они не понимают сути решений ЦК партии, не понимают, что эти решения указывают единственно правильный путь развития нашей науки, они не понимают или не хотят понять, что вне диалектического материализма нет настоящей науки и неслучайно, что за последнее время нашими учеными не создано крупных научных трудов в области филологии. Если же создавались такого рода труды, то они становились притчей во языцех.

Я склонен вспомнить ту дискуссию, которая проводилась у нас на факультете по творчеству Веселовского. Вместо того, чтобы вскрыть корни своих ошибок, многие профессора по-настоящему от этих ошибок так и не отказались. Одни заявили, например, что критика мешает их вдохновению и лучше обойтись без нее. Другие, например проф[ессор] Азадовский, договорились до того, что как бы не попросили критикуемых в ОГПУ. А такие, как проф[ессор] Гуковский, стали противопоставлять научные подвиги военным в то время, как даже школьникам ясно, что это – явления одного и того же порядка.

Все это говорит о том, что даже внешне некоторые из наших профессоров, выходцев из враждебных сил, не хотят сворачивать со своей дороги.

После всех дискуссий, которые у нас проходили, после многочисленных обсуждений и проч. проф[ессор] Гуковский выступает с лекцией о теории стадиальности. Эта теория по существу своему антиисторична, она ведет к тому же компаративизму и космополитизму, она враждебна марксистско-ленинской теории о формациях. Она рассматривает литературные явления в сфере каких-то фантастических пластов, каких-то выдуманных стадий. Спрашивается, кому потребовались эти, никому не нужные стадии, если у нас есть учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина, которое является верным оружием в деле познания исторического процесса в целом и литературного в частности. Не ясно ли, что такая теория не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом. И только доцент Дементьев дал достойную отповедь авторам этой теории, а после исторической речи товарища Сталина на встрече с представителями финской делегации, и сами авторы отказались от этой теории.

Ясно, что эти теории приносят огромный вред делу воспитания студенчества и нашего народа в области научного познания мира. Но говорим мы об этом много и давно, а надо со всей откровенностью признать, что результаты пока еще незначительные.

Мне кажется, что пора нашей парторганизации потребовать от наших профессоров, чтобы они от слов перешли к делу, чтобы декларации были заменены практикой перестройки и пересмотра всех своих взглядов»[325].

Но наиболее масштабные мероприятия намечались в Пушкинском Доме: 22 октября 1948 г. парторганизация института готовилась к заседанию Ученого совета, назначенного на 23 октября. Закрытое партсобрание проходило под председательством А. И. Перепеч. Ход его прослеживается по сохранившемуся протоколу. Главный и единственный пункт повестки дня – «Доклад Л. А. Плоткина о состоянии и задачах Института в свете решений августовской сессии Всесоюзной Академии сельско-хозяйственных наук имени В. И. Ленина и расширенного заседания Президиума Академии Наук СССР о положении в биологической науке»:

«Л. А. Плоткин останавливается на основных положениях своего предстоящего доклада на открытом заседании Ученого Совета Института Литературы, назначенном на 23‐е октября с. г.

В докладе академика Лысенко и в материалах сессии о состоянии в биологической науке подняты коренные вопросы нашего мировоззрения. Тов. Плоткин говорит о борьбе двух противоположных направлений в биологической науке – марксизма и идеализма.

Исторические постановления партии об искусстве и литературе, дискуссия о книге Александрова, Августовская сессия Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина свидетельствуют о том, что процесс вступления в коммунизм есть процесс обострения борьбы с носителями враждебной нам идеологии. Борьба двух направлений в литературе такой же непреложный факт. Борьба с формализмом имеет особенно острое значение в нашей работе. Достаточно вспомнить имена Томашевского, Эйхенбаума, Жирмунского и других. Но когда профессор Индианского университета Меллер провозглашает, что все детерминаты будущего человечества заложены в 1 700 миллионов спермин, которые могут быть заключены в одну горошину, то мы невольно вспоминаем утверждение, что все мировые драмы имеют 36 сюжетов[326]. Эти “теории” объединяет антиисторизм. Антимарксистские извращения у нас были подвергнуты специальному рассмотрению на Ученом совете: Жирмунский, Эйхенбаум, Томашевский, Азадовский, Алексеев и др. осознали тогда свои ошибки, но еще не избавились от них»[327] и т. д.

В прениях по докладу выступили десять литературоведов‐коммунистов, порой собрание переходило в диспут – страсти и здесь накалялись. Лишь выступления А. И. Груздева[328], Б. И. Бурсова и К. Н. Григорьяна были относительно спокойными:

«Тов. Григорьян заканчивает свое выступление указанием на паническое отношение некоторых наших ученых к Западу и западной литературе, тогда как речь идет не об “упразднении” изучения западных литератур, их изучать необходимо, а об укреплении авторитета нашей науки, о восстановлении исторической справедливости»[329].

Остальные были не столь академичны:

«П. Г. ШИРЯЕВА – Считает необходимым, чтобы Л. А. Плоткин заострил в своем докладе на Ученом совете вопрос о методологии, и отмечает, что самые прекрасные положения докладов Льва Абрамовича на Ученых советах не претворяются в жизнь. Все помним, как “клялись” ученые формалисты – апологеты Веселовского исправить свои ошибки, но ничто не изменилось с тех пор. Растут даже кадры новых формалистов, например, Мелетинский – ученик Жирмунского – типичный компаративист, готовящий докторскую диссертацию на материале архаических сказок всего земного шара. Дирекция должна проверить, как в действительности идет перестройка, учитывая тревожные сигналы в прессе. Нельзя также обобщать высказываний о фольклористах, не все они архаисты. “Нелегально”, то есть вне всякого плана сектора фольклора, Кравчинская и Ширяева все эти годы занимались и занимаются советским фольклором. Однако, М. К. Азадовский, как редактор, не принимает совершенно фольклора Ленинградской области во 2‐й том фольклора (сказки), а в 1‐й том советский фольклор был включен вопреки желанию М. К. Азадовского, по требованию вышестоящих организаций. В процессе планового изучения советского фольклора необходим решительный и быстрый перелом»[330].

«А. С. БУШМИН – заявляет, что он не разделяет восхищений Бурсова докладом Л. А. Плоткина, так как в этом докладе нет тревоги за судьбу нашего Института. Ведь не мы, а пресса взяла на себя инициативу по разоблачению наших ошибок, извращение марксистской методологии. Правильно предложение о реорганизации сектора новейшей литературы. Л. А. Плоткин говорил в своем докладе о формалистах в прошлом, но они существуют и сейчас в тонкой, своеобразной форме, но в той же направленности. Формируется молодой формализм. Даются ему закоулочные темы, культивируют узкий биографизм, прививают исключительно технические навыки, голую методику, не вторгаются в жизнь. В отношениях к аспирантам наблюдается у руководителей семейственность, возникают нездоровые бытовые отношения. Недавно защищал диссертацию Путилов, М. К. Азадовский дал ему высокую оценку, но незадолго до этого Путилов написал хвалебную рецензию на работу М. К. Азадовского[331]. Аспирантам дают такие темы, которые уводят под сень Канта и Шеллинга, например: “Герцен и романтизм”. Даже Герцена хотят заставить танцевать на развалинах немецкого романтизма. Наши профессора еще не перестроились.

Л. А. ПЛОТКИН задает вопрос А. С. Бушмину – Какие бытовые ненормальности в Институте он имеет в виду?

А. С. БУШМИН – Я уже привел факт с Путиловым. Конкурс у нас полузакрытый, рекомендуют аспирантов все одни и те же профессора. Когда в Институт пришли “трое в шинелях” – Рязанов[332], Ковалев[333] и Бушмин, их встретили подозрительно. Почему Бялый вел травлю Рязанова и покровительствовал Дикман[334]?

В. Г. БАЗАНОВ – Вопрос идет не о Л. А. Плоткине: никто не сделал так много для Рязанова и для Бушмина, как Плоткин. Но зерно истины в выступлении Бушмина есть. Здесь названы факты: Ширяева говорила о Жирмунском и Мелетинском, Бушмин о Путилове и Азадовском. Мы должны повысить бдительность. На Карело-Финскую базу М. К. Азадовский послал своего ученика К. Чистова, отчисленного из аспирантуры, послал с такой высокой рекомендацией, что его назначили заведующим отделением языка и литературы Карело-Финской базы АН СССР.

П. Г. ШИРЯЕВА – Бушмин поднял очень важный вопрос и очень верно осветил положение с кадрами. Плоткин просил фактов: да разве не является фактом круговая порука таких специалистов, как Гуковский, Бялый, Эйхенбаум, Берков и Алексеев. Они в Университете работают единой группой, не “обижая” и не критикуя друг друга, и выдвигают аспирантов в порядке “решающего слова”, с которым администрация Института соглашается беспрекословно»[335].

После обсуждения вопроса о кадрах, который через два месяца станет основополагающим, был затронут вопрос подготовки шестого тома «Истории русской литературы» («Литература 1820–1830‐х гг.»), начатой еще до войны. Поднял его Б. В. Папковский:

«Широкая общественность будет судить нас главным образом по 6‐му тому, посвященному Пушкину. Пушкинский юбилей имеет всесоюзное значение, но в 6‐м томе, который выходит к юбилею, дана эпоха, а Пушкин выпал. Если общественная оценка произойдет в этом плане, то основание для самой серьезной тревоги налицо»[336].

«Б. П. ГОРОДЕЦКИЙ – Формула Папковского – “в 6‐м томе нет Пушкина” – прозвучала в ином аспекте, чем у В. А. Десницкого, который действительно сказал “Пушкина там нет” очень тонко и очень справедливо, имея в виду эстетический анализ. Но, если “нет Пушкина в 6‐м томе”, то нет литературы и в 10‐ти томах. Марксистская эстетика так мало разработана, что все наши исследования страдают одним недостатком – нет эстетической оценки. 6‐й том был написан целиком до войны – писали Слонимский, Якубович, А. С. Орлов. Комментарии Винокура[337] основаны на тщательном формалистическом анализе и социологизировании, идущем от Покровского. Отдельные хорошие статьи, например, статья Мейлаха, тонут в общем море. Нам с Мейлахом, как редакторам тома, пришлось проделать огромную работу, исключить все моменты компаративистского характера. Из противоположного лагеря слышались вопли – “Куда вы дели Байрона и Шекспира?” Но и Байрона, и Шекспира мы оставили в меру научной необходимости. Редактура закончена. Мы с Мейлахом, – говорит Б. П. Городецкий, – несем ответственность за то, что явных моментов компаративизма в 6‐м томе нет. Том будет еще прочитан главным редактором Л. А. Плоткиным и другими членами редакции»[338].

Но основные мысли выступавших были связаны с предстоящим заседанием Ученого совета.

Б. П. Городецкий: «Что касается завтрашнего Ученого Совета, то необходимо вызвать профессоров на дискуссию, иначе они, как и всегда, будут “со всем согласны” на словах, но по существу ведь Азадовский, Жирмунский, Алексеев до сих пор не перестроились»[339].

А. И. Перепеч: «На Ученом Совете коммунисты должны выступить обоснованно, конкретно. Следует выступить Базанову, Ширяевой, Бушмину, Григорьяну, Бурсову и другим и говорить об ошибках в работах наших ученых, а не сваливать эту критику на одного Плоткина»[340].

Заключительное слово Л. А. Плоткина: «У нас имеется два типа выступлений: на закрытом партийном собрании высказываются горячо, а на открытых собраниях предпочитают “обтекаемую форму”. Все мы знаем, что такие люди, как Жирмунский, Томашевский, Азадовский, Алексеев, допускают ошибки в своих работах. Мы должны вскрывать их ошибки, помогать перестраиваться, а не гнать их из Института. Действительно ли есть у нас такие “группки”, семейственность? Полагаю, что нет. Не Бялый ставил вопрос об отчислении Рязанова, а другие люди, и нет оснований ставить вопрос о травле. Выносить такие моменты на Ученый Совет, конечно, нельзя. Есть у нас еще борьба двух направлений, более трудная, чем в биологии, и нам необходимо усилить всемерно борьбу за марксистские позиции в литературоведении»[341].

Собрание закончилось принятием резолюции, тон которой был достаточно сдержанным, не отражал серьезной полемики партсобрания и носил преимущественно констатационный характер.

Ученый совет пушкинского дома. День первый

23 октября 1948 г. начались масштабные направляющие мероприятия в академических учреждениях города:

«Итоги августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина являются исторической вехой не только биологии, но и других отраслей советской науки. Под знаком усиления борьбы с идеалистическими реакционными течениями проходят сегодня заседания ученых советов Института языка и мышления имени Марра, Ленинградского отделения Института русского языка, Института истории материальной культуры и Института литературы Академии наук СССР.

На совместном заседании работников Института языка и мышления и русского языка с докладом выступил Герой Социалистического Труда академик Мещанинов.

В Институте литературы доклад сделал профессор Плоткин. Он резко критиковал забвение принципа партийности советской науки авторами первых томов “Истории русской литературы”, выпущенных институтом. Критике подверглись также проявления буржуазного объективизма и другие идеологические ошибки в сборнике “Русская литература на Западе” и монографии профессора Векслера об Алексее Толстом. Одним из важнейших выводов дискуссии о биологической науке является требование о решительном повороте к современности. Профессор Плоткин указал на необходимость усилить изучение советской литературы и организовать сектор новейшей литературы института – сектор современной советской литературы.

В прениях по докладу выступил Лауреат Сталинской премии профессор Мейлах, член-корреспондент Академии наук СССР Жирмунский, московский литературовед профессор Бродский и другие»[342].

Особенную актуальность этому заседанию добавляло то обстоятельство, что 10 октября 1948 г. партийная газета «Культура и жизнь» посвятила деятельности Института литературы большую статью, озаглавленную «За марксистскую историю литературы». Ее авторы – М. Кузнецов (участник «дискуссии» о Веселовском) и М. Козьмин[343] – были типичными представителями когорты партийно-имлийских литературоведов, которые подобно льду сковывали всю науку о литературе послевоенных лет. В этот раз под перо начинающих литературоведов попала многотомная «История русской литературы», издание которой Пушкинский Дом предпринял по инициативе М. Горького и с 1941 г. по 1948 г. выпустил в свет пять томов – половину намеченного.

Авторы отмечали, что в контексте времени хотя бы от последних томов «следовало ожидать решительного разгрома враждебных антинародных “теорий”, всячески искажавших действительный ход развития нашей литературы и принижавших ее значение, оригинальность и самостоятельность»[344], однако не смогли найти подтверждений таким ожиданиям. Критикуя многочисленных авторов «Истории русской литературы» (В. П. Адрианову-Перетц, И. П. Еремина, А. С. Орлова, Г. А. Гуковского и проч.), они без особого труда поставили свой диагноз: «Забвение принципа партийности советской науки – таков основной порок “Истории русской литературы”. Оно является источником всех тех ошибок, которые явились вольной или невольной уступкой объективистскому, идеалистическому литературоведению»[345].

Естественно, что обсуждение этой статьи также вошло в повестку предстоящего собрания.

О заседании Ученого совета ИЛИ АН СССР, прошедшего в два дня – в субботу 23 и во вторник 26 октября, можно судить по сохранившейся стенограмме. Первоначально предполагалось уложиться в один день, но из-за обилия желающих выступить в прениях, а также из-за сложностей, возникших в процессе согласования заранее заготовленной резолюции с мнением присутствующих, было решено продолжить работу.

Необходимо отметить, что руководство института настойчиво просило «специалистов по критике» воздержаться от нападок на Б. М. Эйхенбаума, который 26 июля перенес инфаркт миокарда, после чего полтора месяца провел в постели[346]. Насколько была услышана эта просьба, можно судить по выступлениям.

В своем докладе и. о. директора института Л. А. Плоткин, в частности, сказал:

«Доклад т. Лысенко, одобренный ЦК ВКП(б), решения сессии ВАСХНИЛ имеют поистине историческое значение: они подвели итоги многолетней борьбы в области биологии и, полностью разгромив реакционное направление формальной генетики, принесли собой [sic!] подлинный триумф мичуринского диалектико-материалистического направления.

Какие же выводы должны быть сделаны нами, представителями другой научной специальности, из этих больших событий, применительно к нашей науке?

1) События на биологическом фронте прежде всего со всей остротой поставили вопрос о борьбе двух течений в науке – материалистического и идеалистического. Дискуссия еще раз с исключительной ясностью и силой показала всю плодотворность для науки марксизма-ленинизма и вместе с тем всю порочность и губительность для всех областей человеческого знания реакционной идеалистической философии. В этой связи напомню: на дискуссии лишний раз подчеркнута была враждебность формализма. Для нас, литературоведов, это имеет особое значение.

2) В ходе биологической дискуссии со всей остротой была обсуждена проблема взаимоотношения личности и социальной среды, живого организма и окружающей действительности с точки зрения диалектического материализма. Надо ли вам говорить, насколько эта тема актуальна для нас, для историков литературы?

3) Дискуссия вскрыла враждебность нашему миропониманию, нашей культуре какого бы то ни было объективизма, отсутствия большевистской партийности: события показали, что забвение ленинского принципа большевистской партийности с неизбежностью приводит в лагерь апологетов буржуазного мировоззрения.

4) Дискуссия подчеркнула, что научная деятельность у нас может строиться только в органической связи с практической жизнью, с интересами народного хозяйства, с борьбой советского народа за коммунизм.

Эти выводы имеют огромное значение решительно для всех наук.

События в биологии не должны рассматриваться изолированно; они должны рассматриваться в общем ряду других явлений, характеризующих борьбу нашей партии за коммунистическую идейность. Напомню важнейшие из них – постановление ЦК партии о журналах “Звезда” и “Ленинград”, о репертуаре театров, о кинофильме “Большая жизнь”, об опере Мурадели “Великая дружба”, дискуссия о книге Александрова, статья о буржуазном либерализме в литературоведении.

В чем смысл той последовательной линии, которую настойчиво и энергично проводит ЦК нашей партии? Смысл этот состоит в следующем: наша страна стоит накануне перехода к коммунизму, этот процесс происходит в обстановке небывалой по своему ожесточению идеологической борьбы с реакционными силами буржуазного мира. И ЦК нашей партии со всей энергией ставит вопрос о ликвидации пережитков капитализма в сознании людей, о необходимости более последовательной и целеустремленной борьбы за коммунизм во всех областях нашей идеологической работы.

Я уже говорил: нет никаких сомнений в том, что большие вопросы, которые были поставлены на биологической дискуссии, имеют прямое, непосредственное и жизненное отношение к советскому литературоведению»[347].

Далее он прошелся критическим слогом по сотрудникам Института литературы:

«…Возьмите формализм. Для коллектива нашего Института проблема преодоления формалистических пережитков имеет особое значение, потому что мы знаем, что в нашем коллективе, среди наших работников есть товарищи, которые в свое время были лидерами формалистического направления. Это – Эйхенбаум, Томашевский, Жирмунский. Формализм представлял собой воинствующее направление, боровшееся против марксистского понимания литературы. Когда формализм устами В. Шкловского утверждал, что литература независима от жизни, от общества и что цвет флага над крепостью города не отражается на деятельности художника, он выступал против коренных основ нашего мировоззрения. Когда Б. М. Эйхенбаум в своих прежних работах о Лермонтове выводил поэта за рамки истории и изолировал его от хода исторического развития общества, это тоже было, конечно, воинствующей антимарксистской концепцией.

Мы об этом вспоминаем теперь потому, что пережитки формалистических взглядов еще и теперь живучи среди некоторых литературоведов ‹…›.

Если попытаться раскрыть внутренний смысл антимарксистских идеалистических течений в литературоведении, то что же для них характерно? Для них характерно отрицание связи искусства с общественной жизнью, отрицание идейности в литературе, отрицание социально-исторического фактора в его воздействии на литературу.

С пережитками антимарксистских взглядов мы сталкивались и в недавнее время. В работах Б. М. Эйхенбаума о Толстом утверждалась ложная буржуазно-космополитическая мысль о воздействии на великого русского художника таких западных философов и «писателей», как Шопенгауэр и… Поль де Кок. В первом лермонтовском томе «Литературного наследства» (1941 г.) Б. В. Томашевский анализирует прозу Лермонтова только с точки зрения влияния на него разного рода иноземных учителей.

Компаративистские ошибки свойственны учебнику по западноевропейской литературе, принадлежащему В. М. Жирмунскому, М. П. Алексееву и А. А. Смирнову и вышедшему в 1947 году. Так, происхождение искусства трактуется там не по Энгельсу, а по Веселовскому.

В книге В. П. Адриановой-Перетц о литературном стиле русского средневековья древнерусская литература анализируется, главным образом, с точки зрения заимствования образов, сюжетов из византийских и иных источников.

Нет надобности говорить нам, что литературоведческий космополитизм источником своим имеет те же антимарксистские школы, о которых мы уже говорили: формализм и компаративизм ‹…›.

Отсутствие подлинной большевистской партийности и объективистские элементы сказались в сборнике “Русская литература на Западе” (отв. редактор М. П. Алексеев). Сборник полностью подготовлен к печати, набран и сверстан, однако мы его задержали именно из-за этих ошибочных тенденций»[348].

Критические замечания Л. А. Плоткина прозвучали и в адрес сторонних исследователей, в том числе он указал на недостатки недавно вышедшей книги И. Г. Лежнева «Михаил Шолохов» ([М.], 1948).

Но поскольку ему нельзя было ограничиться лишь общей критикой, а «История русской литературы» все-таки была коллективной монографией института, то для подробного критического разбора Л. А. Плоткин избрал труды специалиста по советской литературе, заведующего аспирантурой и докторантурой Пушкинского Дома Ивана Ивановича Векслера (1885–1954). Мишенью для оратора стала монография «Алексей Николаевич Толстой: Жизненный и творческий путь», изданная в 1948 г. по материалам защищенной И. И. Векслером в 1944 г. в Ташкенте докторской диссертации. Сказав вскользь о достоинствах книги, Л. А. Плоткин заострил внимание на обратном:

«…Должны быть признаны крупнейшие и принципиальные недостатки в некоторых монографиях по советской литературе, которые вышли за последнее время, и в том числе в монографии сотрудника нашего Института И. И. Векслера “А. Н. Толстой”. Достоинства его монографии нам всем понятны. ‹…› И все-таки, надо сказать, что в этой работе И. И. Векслера постигла неудача и не только его, но и нас. Причина этой неудачи: отсутствие подлинной большевистской партийности, пережитки буржуазного объективизма, идеализация прошлого, следование ошибочной теории “единого потока”. И. И. Векслер представляет Толстого идеализированно и в этом случае идет по пути антиисторическому. О том, как неправильно изображает И. И. Векслер дореволюционную творческую деятельность Толстого, хорошо сказано у Тарасенкова в его статье в “Большевике”. Никаким революционным демократом Толстой не был, да и нужно различать: одно дело – революционный демократ в 60‐х гг. и другое – в 900‐х гг., когда уже был марксизм, когда развернулась деятельность Ленина, когда пролетарское движение росло и ширилось. Это – совершенно разные аспекты. Да и вообще ни в каком смысле революционным демократом Толстой не был. Но И. И. Векслер идеализирует не только дореволюционную деятельность А. Н. Толстого, но и творчество его в послереволюционный период. Вот два примера. Письмо Толстого к лидеру белой эмиграции Чайковскому И. И. Векслер приводит, но он выпускает из письма те строки, которые определяют позицию Толстого, как сменовеховскую позицию. Эти строки звучат, примерно, так: “большевики и советы существуют. Это – факт, и с этим фактом нужно считаться точно так же, как приходится считаться, что за окном метель, в то время, как тебе хотелось бы, чтобы за окном был хороший майский день”. Вот настроение Толстого. Марксистский историк литературы не имеет права затушевывать эту сторону А. Толстого. Затушевывая такие стороны, мы умаляем роль советской действительности в том огромном перевороте, который произошел в Толстом. ‹…›

В книге И. И. Векслера есть еще один крупнейший недостаток. И. И. Векслер всюду вовлекает А. Толстого в круг образов и идей его предшественников. Вот почему его назвали эпигоном компаративизма, – и по заслугам. И. И. Векслер должен был идти совсем другим путем, путем историка советской литературы, он должен был показать реальную историко-литературную обстановку в советскую эпоху, он должен был показать Толстого на фоне развития советской литературы, в конкретных условиях напряженной борьбы, которая происходила в те времена. И именно потому, что нет реального исторического фона, нет и противоречий, которые были у Толстого, нет того, что тянуло Толстого назад и что двигало его вперед. Известно, что в 24 г., наряду с ошибками, А. Толстой стоял за литературу больших чувств, за литературу монументальную. Это было стремление к социалистическому реализму, к которому он пришел позднее. И, может быть, не случайно у И. И. Векслера имеются такие оговорки: “Образы сестер Булавиных, Телегина – значительнейшее художественное достижение новой русской литературы…” Какой новой русской литературы? Есть советская литература, и надо было показать, какое место занимает в ней Толстой. А этого-то как раз и нет в книге»[349].

После доклада был объявлен перерыв перед прениями; первым в них выступил Г. А. Гуковский. Отчитавшись о работе группы по изучению литературы XVIII в., он высказал свое мнение и о текущем моменте:

«Мне хочется сказать об одном вопросе, который вытекает из того, что я говорю, это вопрос об отношении нашего Института и всех его ячеек к живой практике советской литературы, а, следовательно, и к изучению оной. Должен сказать, что исторически сложившееся деление на два института русской литературы, из которых один занят историей русской литературы, а другой (московский) современной литературы, – это деление нужно признать изжившим себя, потому что процесс мировой борьбы показал нам, что невозможно заниматься историей прошлого, не живя интересами современности. Мы должны подходить с тем критерием, о котором я говорил раньше, т. е. общественной полезности и посильной помощи быстрейшему созданию коммунизма и борьбе с реакцией. Этот критерий невозможен реально без научной подготовки, без знания советской литературы. В этом смысле наши ученые, чем бы они ни занимались: “Молением” ли Даниила Заточника или Тредьяковским и Херасковым, занимаются ли они А. Н. Толстым, они все равно являются современными советскими литературоведами и поэтому знание современной советской литературы для них обязательно, иначе их исследование мертво и бесполезно…»[350]

Выступивший вслед за ним руководитель отдела западных литератур В. М. Жирмунский остановился на специфических сложностях в работе отдела:

«О роли нашего отдела в критике современного западноведения и современного западного литературоведения. Что касается современного западного литературоведения, то эту тему мы можем поднять и будем в этом году поднимать. В этом году мы дали статьи Смирнова и Реизова, посвященные истолкованию Шекспира и Бальзака. Мы будем иметь еще ряд таких статей. Смирнов, Державин и другие будут писать на эту тему.

Что же касается вопроса о занятии современной западной литературой, о ее разоблачении, то дело здесь обстоит недостаточно хорошо. Это не значит, что мы, западники – несовременные люди, если не занимаемся и не читаем современной западной литературы. Мы читаем и занимаемся современной советской литературой, и я хотел бы, чтобы на нас возложили обязанность участвовать в секторе современной советской литературы, но наши товарищи не проявляют острого интереса к современной болезненной, упадочной западной литературе. В порядке дисциплины можно предложить, но если нет внутреннего импульса, то это трудно.

Еще одна оговорка. Книги современной западной литературы проходят через цензуру политических органов, которые держатся по этому вопросу совсем не той точки зрения, чем та, которую подсказывает критика реакционных течений; они задерживают книги и отправляют их в секретное хранение, считая, очевидно, что больше пользы будет от того, что советские граждане не будут читать, чем нежели будут критиковать. Это расхождение между компетентными органами нашего Союза нужно было бы продумать до конца»[351].

Приехавший из Москвы профессор Н. Л. Бродский говорил не только о ситуации в ИМЛИ, но и о состоянии филологической науки вообще:

«Доклад нашего директора был озаглавлен: “Задачи Института мировой литературы в связи с итогами сессии Академии с/х наук”. Там решались вопросы биологии, а в нашей резолюции было сказано, что вопросы биологии, решенные там в страстной борьбе, имеют прямое отношение к нам, филологам, потому что эта борьба шла как отражение борьбы между основными человеческими мировоззрениями: между материализмом и идеализмом, и поэтому призыв директивных органов подвести материалистическую основу под наше советское литературоведение – это то, над чем мы должны работать. До сих пор еще идеалистическая водичка то и дело течет по работам советских литературоведов. Только что закончилась так всенародно проведенная неделя памяти В. Г. Белинского, но декларативные заявления о том, что либеральная, народническая, меньшевистская, плехановская и другие точки зрения изжиты, что проблема ученичества Белинского снята, что вопрос об органической связи деятельности Белинского с русской народной почвой является фактом установленным, что проблема своеобразия, самобытности, оригинальности великого революционного демократа есть факт, всеми признанный, – это только декларация, а почти во всех работах, статьях и брошюрах все идет по-старому…»[352].

Вопроса действительной, а не декларативной перестройки работы коснулся также в своем выступлении заведующий отделом новой русской литературы Б. С. Мейлах:

«Весной, во время обсуждения в нашем институте задач борьбы с рецидивами школы Веселовского вспоминались слова академика А. С. Орлова о том, что с “девиацией на марксизм” эта школа “пригодна”. Академик Орлов не был одиноким. Исходя из “девиации”, то есть из желания “приспособить” буржуазные теории к марксизму, одни “соединяли” формализм с социологизмом, другие – компаративизм с социологизмом, третьи – позитивизм с формализмом и т. д. Кроме вреда такая эклектика ничего принести не могла. На этих же собраниях весной в Институте (и в Университете) мы заслушали ряд выступлений наших сотрудников, признававших свои ошибки и осудивших формалистические теории, компаративизм, низкопоклонство перед Западом. С такими заявлениями выступали в этом зале Б. М. Эйхенбаум, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, М. К. Азадовский и другие. Теперь задача заключается в том, чтобы в самих работах этих сотрудников отразилась их методологическая перестройка. Нельзя допускать ни малейших рецидивов антимарксистских теорий»[353].

Главный редактор «Звезды» В. П. Друзин остановился на высказываниях В. М. Жирмунского:

«Я, не являясь работником этого Института, взял слово, потому что и доклад Л. А. Плоткина и выступления некоторых товарищей позволяют сказать о важных, насущных проблемах нашего литературоведения. Я не особенно хорошо понял ссылку В. М. Жирмунского на какие-то условия, в которые поставлены литературоведы, желающие разоблачать современную декадентскую западноевропейскую литературу. Насколько мне известно, много статей, в которых производится разоблачение реакционных писателей Запада, появляется в наших журналах. Но отсюда не следует делать вывод, что одновременно с этими статьями, разоблачающими буржуазных декадентских писателей, нужно издавать этих буржуазных декадентских писателей. Конечно, такие книги не следует издавать, а надо запрещать для того, чтобы очищать почву для роста революционной литературы…»[354].

Неминуемо должен был выступить и главный критикуемый – И. И. Векслер, который, понимая законы жанра, без труда признал критику:

«Моя книга об Алексее Николаевиче Толстом тоже страдает многими недостатками и партийная печать отметила их совершенно правильно, что обязывает меня пересмотреть концепцию моей книги»[355].

Далее последовало выступление В. П. Адриановой-Перетц от отдела древнерусской литературы и представлявшей отдел фольклора А. М. Астаховой, а также А. А. Смирнова. Этим первый день собрания завершился.

В целом выступления этого дня были достаточно сдержанными и касались в значительной мере рабочих вопросов деятельности Пушкинского Дома. Со стороны могло показаться, что после весенних штормов ситуация несколько успокаивается.

«Вечерний Ленинград» в статье, резюмировавшей заседание Ученого совета, несмотря на упоминания уличенных в формализме, даже отметил положительную динамику:

«После исторических решений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и выступлений товарища А. А. Жданова советское литературоведение стало в большей мере отвечать требованиям, предъявляемым к нему нашей партией, советским народом. Однако до сих пор в среде литературоведов имеют еще хождение реакционные идеалистические “теории”.

Докладчик напоминает о формалистических ошибках, имеющихся в литературоведческих работах члена-корреспондента Академии наук СССР В. Жирмунского, профессоров Б. Томашевского, Б. Эйхенбаума, В. Десницкого и других»[356].

Но время уже не допускало таких вольностей – собрание не могло закончиться призывами и констатациями, а потому главные события были перенесены на вторник. Именно в этот день на трибуну поднимутся члены партбюро Пушкинского Дома, в том числе заместитель секретаря партбюро А. С. Бушмин, о котором стоит сказать несколько слов.

Ниспровергатель А. С. Бушмин

Кандидат филологических наук, младший научный сотрудник отдела новейшей русской литературы и член парткома института Алексей Сергеевич Бушмин пришел в Пушкинский Дом после войны. Его путь в науку о литературе был непрост[357].

Родился он 15 октября 1910 г. в волостном центре Воронежской губернии – селе Левая Россошь, в крестьянской семье, в 1925 г. вступил в комсомол. Его alma mater стал Воронежский зоотехнико-ветеринарный институт, в который он поступил в сентябре 1929 г., а окончил в июле 1932 г. По окончании института А. С. Бушмин был определен на должность старшего зоотехника совхоза имени Сталина Воронежской области, а в январе 1933 г. был отозван на преподавательскую работу в родной институт. В декабре 1933 г. его штатная должность была ликвидирована, и с января 1934 г. он перешел в областную совпартшколу в г. Старый Оскол, а с мая того же года – в воронежскую Высшую коммунистическую сельскохозяйственную школу, где работал в должности ассистента кафедры экономики и организации сельскохозяйственных предприятий, параллельно публикуя очерки и даже стихи в газете «Воронежский комсомолец». В январе 1938 г., после ликвидации этого учебного заведения, А. С. Бушмин возвращается в родной зоотехнико-ветеринарный институт и трудится там до сентября 1939 г., параллельно обучаясь в экстернате факультета русского языка и литературы Воронежского пединститута. В этом же году в его биографии происходит решительный перелом: он получает кандидатскую карточку и как кандидат в члены ВКП(б) поступает в аспирантуру Московского института философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского, в парторганизации которого в мае 1940 г. меняет кандидатскую карточку на партбилет. Научным руководителем А. С. Бушмина официально становится А. М. Еголин, а темой исследования – творчество М. Е. Салтыкова-Щедрина. Но в действительности его подготовкой руководил Л. И. Тимофеев, в семинаре которого по русской литературе А. С. Бушмин принимал участие, а 20 февраля 1941 г. прочитал аспирантский доклад «Проблема сатиры»[358].

В МИФЛИ А. С. Бушмина застала война, но полученная им впоследствии медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» несколько возвышает его боевой путь. В октябре 1941 г. он был призван на военную службу, но из Москвы не уехал, поступив слушателем на общевойсковой факультет Военно-политической академии имени В. И. Ленина, вместе с которой был эвакуирован в г. Белебей Башкирской АССР; по окончании академии, в ноябре 1942 г., он связал свою судьбу с Ленинградом. Здесь он был распределен в Ленинградское военно-политическое училище имени Ф. Энгельса, где с ноября 1942 г. по сентябрь 1946 г., до своей демобилизации из рядов РККА, состоял преподавателем основ марксизма-ленинизма.

Однако литературная наука продолжала привлекать капитана Бушмина, и в сентябре 1946 г. он подает документы в аспирантуру Института литературы АН СССР, но получает отказ. Только благодаря записке А. М. Еголина, тогда уже заместителя начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), его принимают, притом сразу на второй курс аспирантуры, но с условием замены темы. Оказалось, что в Пушкинском Доме нет мест для аспирантов по русской литературе, и тема о творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина была отклонена П. И. Лебедевым-Полянским, ввиду чего А. С. Бушмин начал работать над изучением творчества живого классика – А. А. Фадеева; одновременно с поступлением в аспирантуру А. С. Бушмин вошел в состав партбюро Института литературы[359]. 25 апреля 1948 г. он представляет к защите диссертацию на тему «Роман А. Фадеева “Разгром” и советская проза двадцатых годов». Тогда же он посылает текст диссертации для ознакомления самому Фадееву, который ответил далеко не сразу, только 11 октября:

«Дорогой товарищ Бушмин!

Извините за то, что так не скоро прочел Вашу работу и отвечаю Вам с таким опозданием.

Ваша работа производит исключительно благоприятное впечатление своей любовью к предмету, научной добросовестностью, всесторонним охватом изучаемого явления…»[360]

Основные методологические установки диссертационной работы будущего академика и директора Пушкинского Дома легко усмотреть по нареканиям Фадеева:

«Ваша работа излишне многословна. Каждую мысль вы разжевываете с излишней обстоятельностью и по нескольку раз к ней возвращаетесь. Это ослабляет внимание. Я все-таки советовал бы Вам меньше времени уделять предыстории романа, – в частности, тому же ростовскому периоду. В “предыстории” много гадательного. Конечно, я начал читать Ленина юношей, но переход к большей литературной простоте вряд ли был связан тогда непосредственно с высказываниями Ленина на этот счет, а скорее был порожден ходом самой жизни.

Напрасно Вы категорически вымели Джека Лондона из числа моих литературных учителей. Вспомните только, в каком диком краю я вырос. Майн Рид, Фенимор Купер и – в этом ряду – прежде всего Джек Лондон, разумеется, были в числе моих литературных учителей. Замысел “Последнего из Удэге” не мог бы возникнуть в столь молодые годы без “Последнего из могикан” Купера.

Мне кажется слабой и недоказанной в своих сопоставлениях с классиками, да еще и в мою пользу, глава о природе в “Разгроме”. Природа, пейзаж – это дело настолько тонкое, что надо работать ланцетом и чрезвычайно осторожно. Вы же сделали все сопоставления грубовато, я бы сказал… “по-рапповски”»[361].

Несмотря на недочеты[362], 26 мая 1948 г. диссертация была успешно защищена: оппоненты В. А. Десницкий и В. А. Друзин выступили с положительными отзывами, а из 18 членов Ученого совета (за исключением В. М. Жирмунского, не присутствовавшего на защите) 16 проголосовали за присуждение искомой степени (1 бюллетень признан недействительным, так как был сдан обратно без всяких отметок); с 1 июня 1948 г. А. С. Бушмин был зачислен на штатную должность младшего научного сотрудника отдела новейшей русской литературы. Дальнейшая карьера его будет весьма типична для «человека 49‐го года», эталоном которого А. С. Бушмин предстает во всей красе.

Ученый совет пушкинского дома. День второй

Второй день заседания начался в 13 часов выступлением заведующего отделом новейшей русской литературы В. А. Десницкого, который также держался в рабочих рамках, даже допуская некоторую живость речи: «Что же касается нашего отдела, отдела новейшей литературы, то мы еще в будущем дадим материал для дискуссии…»[363]

Достаточно сдержанными были выступления ученого секретаря института Б. П. Городецкого и младшего научного сотрудника рукописного отдела К. Н. Григорьяна. Обстановка переменилась с выходом на трибуну заместителя секретаря партбюро Пушкинского Дома, младшего научного сотрудника А. С. Бушмина.

В этот день Алексей Сергеевич Бушмин впервые примерил на себя роль непримиримого проводника принципов большевистской партийности. Он выступил против дирекции института и лично Л. А. Плоткина. Это выступление, которое мы приведем полностью по стенограмме, не только продемонстрировало политическое чутье будущего академика, но и позволило предугадать будущее Института литературы:

«БУШМИН. Мужественная критика своих ошибок, смелое и искреннее желание рассчитаться с отсталыми взглядами, чтобы с чистой совестью двигаться вперед, – есть необходимое условие развития прогрессивной науки и обязательное качество подлинно народного ученого.

Вспомним хотя бы пример из жизни первого русского революционера-литературоведа В. Г. Белинского, вспомним его честное мужество, с какими он сорвал с себя “дурацкий колпак Егора Федоровича”, т. е. распрощался с консервативными догмами гегелевского идеализма.

Поэтому отраден тот факт, что ученые-литературоведы нашего института, собравшись вместе, с большой энергией и искренностью подвергают обсуждению результаты своей истекшей работы, в чаянии вернее и лучше служить интересам советского народа. И мы, молодые литературоведы, с радостью слушаем выступления наших многознающих учителей. Мы учимся подавлять в себе мелкое чувство тщеславия и малодушия во имя ответственности перед народом.

Несомненно, что самой лучшей и сильной стороной выступлений является то, что ученые заявили, что нам не просто нужно быть лучше буржуазной науки, а нужно порвать с ней не только в смысле идеологии, а даже в таких моментах, как форма наших исследований, как язык, потому что мы – люди новой эпохи – не должны забывать того, что у нас не существует грани между интеллигенцией и народом нашей страны. Такова природа нашего общества.

Наше литературоведение слишком слабо помогает созданию идейных, ярких, глубоких и содержательных учебников для средней и высшей школы. По некоторым периодам истории литературы вообще не создано советских учебников. Наши коллеги на фронте биологии поставили вопрос – как довести биологию до колхозника. Я думаю, что литературоведы поставят так вопрос – довести литературоведение до школьника, что значит – до миллионов самых широких масс, до всех граждан нашей страны. Об этом говорили здесь. И это очень радостно. Вместе с тем было неприятно наблюдать, что наши ученые так напали на критику Леонтьева[364], с какой-то брезгливой миной отнеслись к его статье. Говорили, что он человек необразованный, забывая, что наиболее ценной критикой является та критика, которая идет из народа. Когда Лев Толстой поставил себе задачу – писать для народа, он даже к советам кухарки прислушивался. Так давайте будем последовательны в проведении в жизнь провозглашенного нами лозунга – довести науку до народа.

Замечалось также в выступлениях в прошлом заседании совершенно неправильное отношение у некоторых товарищей к критике. Критику они воспринимают как какое-то наказание, а критика в нашей стране – могучий метод воспитания. Человек ходит и не замечает своих недостатков. Он думает, что он полноценен. Ему указывают его ошибки, и он начинает исправляться. Поэтому смелую, нелицеприятную товарищескую критику нужно приветствовать.

С этой трибуны не может быть огульной, нигилистической критики ученых нашего коллектива, потому что они проделали большую работу, которую признает народ и партия, и наш коллектив представляет собой здоровый, крепкий организм. Все это верно, но этот здоровый организм страдает вполне определенными и подчас тяжкими, но излечимыми болезнями. Но во всех наших выступлениях болезнь нашего организма не получила наименования. Мы очень мало говорили о нашем Институте, а больше говорили о соседних учреждениях. Товарищи, которые стремились смягчить критику, молчаливо исходили из порочной моральной предпосылки, а именно: они сомневались в высоких моральных качествах критикуемых ученых, считали, что они обидятся за критику. Мы должны решительно отбросить такие обывательские соображения; надо служить делу, а не лицам. Большевистская критика смела по отношению к ученым, потому что партия уверена, что ученые выдержат эту критику и исправят допущенные ошибки. Такой критики у нас не было.

Как у нас прошли критические выступления? Некоторые наши ученые выступали и признавались, что они совершили такие-то ошибки, преимущественно в тех пределах, которые были установлены до этого прессой, почти никто не добавил от себя недостатки или ошибки, не выявленные в печати, никто не развил инициативу критики, которая, к сожалению, пришла извне. Но как бы то ни было, самокритика была в выступлениях, а критики совершенно не было. Был единственный профессор, который с этой трибуны заявил: “Товарищи, – сказал он, – мы должны не только критиковать себя, но критиковать друг друга, тогда только мы добьемся лучшего понимания своих задач”. Это сказал Г. А. Гуковский, но, к сожалению, его разящий клинок критики, который всегда что-то обещает, на этот раз даже не сверкнул в воздухе и никого не затронул. Видимо, т. Гуковский тоже считает, что критика – обидная вещь, а не помогающая.

Я считаю, что одной из главных причин того, что прения на Ученом совете носили мало действенный характер, является сам характер товарища Л. А. Плоткина.

Товарищи, у нас это совершенно новый вопрос – вопрос о критике наших руководителей, но я его только намечу. Если считать, что т. Плоткин по его образу мыслей и по поведению является девственно непогрешимым, то и тогда его следовало бы упрекнуть за то, что он слишком индивидуален в своей чистоте и не стремится распространить ее на нас. Ленин писал: “Надо помнить, что политический руководитель отвечает не только за свою политику, но и за то, что делают руководимые им” (Соч[инения], т. XXVI, стр. 77). Но есть основание думать, что Л. А. Плоткин не только объективно виноват, не только виноват, как человек, который несет ответственность за руководимых, но и субъективно виноват, т. е. я считаю, что он в своей административной и научной деятельности допускает ошибки, являющиеся источником некоторых ненормальных явлений в Институте.

В докладе Л. А. Плоткина были сделаны некоторые общие формулировки, удовлетворяющие потребности взглянуть на события, происшедшие на фронте биологических наук, с научной высоты. В докладе были остроумные примеры, которые оживляли этот рассказ о событиях, но в докладе не хватало материала, связанного с жизнью Института.

Поэтому прикладное значение доклада Л. А. Плоткина оставляет желать много лучшего. Доклад не мобилизует нашего внимания на неотложное и коренное преодоление наших недостатков. В самом деле, долго готовились к выступлениям, заранее чувствовалась деятельная тревога в настроении ученых, предполагалось, что события, прошедшие подобно очистительной грозе в биологической науке, совершат практически нечто подобное и у нас. В этом есть необходимость, и это очень нужно. Но доклад т. Плоткина не развил этот творческий подъем. Эстетическое удовлетворение и моральное облегчение – вот что порешили при слушании этого доклада те работники, которым очень надо перестроиться, но некоторым не очень хочется перестроиться.

Проф[ессор] Плоткин умелой рукой провел корабль, уклонившись от боя с неприятелем. Экипаж испытывал только легкие покачивания и незначительные толчки. Л. А. Плоткин предпочитал говорить о литературоведах, не связанных с нашим Институтом – о Лежневе, Прийма[365] и т. д. Создавалось такое впечатление, что у нас в Институте нет литературоведов, на которых следует остановить критическое внимание.

За исключением И. И. Векслера, Л. А. Плоткин в своем докладе не дал персонального заострения критике, никого не задел за живое. В коллективе Института не оказалось членов более или менее больных какой-либо определенной болезнью, а весь коллектив оказался слегка и в среднем больным какой-то неопределенной болезнью. Вы хотели смягчить, Лев Абрамович, положение в Институте. Нет, так сглаживать недостатки, значит, мешать их искоренению. Вы хотели бы проделать всю операцию совершенно безболезненно, но болезни так не излечиваются, тем более застарелые. Немножко все-таки обязательно будет больно при лечении, но зато это приведет критикуемого в более здоровое хорошее состояние.

Я вспоминаю, что когда-то в газете “Культура и Жизнь”, в статье, подводившей научный и политический итог спорам о Веселовском, отмечалось, что Л. А. Плоткин занял в этих спорах эклектическую, либеральную позицию. К сожалению, это не было случайно.

В конечном счете, Л. А. Плоткин, совершенно правильно указав, что события, происшедшие на фронте биологии, имеют непосредственное отношение к нашему институту, отказался подтвердить чем-либо конкретно этот бесспорный тезис.

В литературоведческой работе нашего Института есть явление, однородное с тем, которое подвергнуто разоблачению в области биологической науки. Это – методологический отход от марксистского мировоззрения, это – отрыв от практики, от насущных, коренных потребностей советского народа, это – сам по себе работающий, замкнутый академизм. Я не беру на себя смелость определить размеры этого явления у нас, но констатирую, что оно есть.

Я хотел бы вынести на обсуждение Ученого совета несколько предложений. Выступившие здесь ученые не касались ниже предлагаемых мной мероприятий, и тем самым я поставлен в неудобное положение – говорить о том, что следовало бы сказать человеку с солидным ученым весом.

Первое предложение касается самого названия нашего учреждения. Название “Институт литературы (Пушкинский дом)” представляется мне недостаточно точным. Во всех республиканских академиях наук есть свой национальный институт литературы: Институт украинской литературы, Институт белорусской литературы, Институт грузинской литературы и т. д. В семье народов СССР русская нация является, по определению т. Сталина, ведущей; созданная ею литература является величайшей литературой мира. Фактически эта литература изучается в нашем Институте. Поэтому и Институт наш следовало бы назвать “Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)”.

Возражение может быть единственное: мы изучаем и западную литературу и будем постепенно овладевать изучением литературы народов СССР. Но по некотором размышлении такое возражение оказывается, в сущности, несостоятельным. Всякое явление жизни имеет несколько сторон. Название же явления, прежде всего, должно соответствовать главной сущности, центральному смыслу предмета. В центре у нас русская литература. Западную литературу мы должны изучить в связи с русской, литературы народов СССР – тоже.

Уточнение названия нашего учреждения подсказывается еще и следующим соображением: пережитки буржуазного литературоведения в нашей стране уже не имеют под собой объективной почвы, но они стремятся удержаться, цепляются за всевозможные мелочи. И мне кажется, что наименование “Институт русской литературы” было бы одновременно и ударом по пережиткам буржуазного космополитизма и мелкобуржуазного национализма. Кстати сказать, Институт когда-то, если не ошибаюсь, по инициативе Горького, назывался так, как я теперь предлагаю его назвать. Итак, я думаю, что членам Ученого совета после, конечно, основательного обсуждения, надлежит возбудить ходатайство перед правительственными инстанциями о переименовании нашего Института в “Институт русской литературы (Пушкинский Дом)”.

Второе предложение. В общем направлении исследовательской работы нашего коллектива наблюдается некоторая нездоровая тенденция к разработке, хотя бы и под знаком критики, проблем романтизма в ущерб проблемам реализма и, в особенности, в ущерб изучению революционно-демократической литературы. “Пушкин и романтизм”, “Лермонтов и романтизм”, “Герцен и романтизм” и т. д., темы очень часто уводят наших литературоведов в никчемные схоластические дебри философии Шеллинга, Канта, Гегеля, Бергсона и др. реакционных идеалистов. Следует сделать переакцентировку внимания на литературу реалистическую, основанием которой является, прежде всего, материалистическая философия.

Очень заметно, как наши сотрудники сектора новой литературы избегают тот период, когда проявление классовой и политической борьбы в литературе было наиболее острым. Основная линия движения литературоведов нашего Института (в XIX в.) минует 60‐е годы, минует революционно-демократическую литературу. Некрасов и Щедрин у нас в Институте не звучат. В штате у нас нет специалистов по Некрасову и Щедрину.

Поэтому представляется целесообразной известная перестановка наших научных работников с менее важных на более важные участки. Кто этому воспротивится, тем можно предоставить возможность уйти из Института, заменив их людьми более подходящими.

Третье предложение. Формалистический подход к проблемам литературоведения в нашем институте все еще пользуется кредитом. Пережитки формализма у нас сильнее, чем в каком-либо другом литературном учреждении страны. Это – основной и серьезнейший недостаток в научной работе Института.

Конечно, медовые месяцы грубого, так называемого морфологического формализма остались лет на 20 позади. Формализм меняется, приспособляется, совершенствуется, прикрывает наготу своих исследований бесконечной вереницей мелких фактов литературного быта, но продолжает жить.

Излюбленным занятием новейшего формализма является раздувание, мистификация архивных пустяков, поиски “влияний” и жанровые сопоставления. Литературный процесс представляется неким замкнутым в себе имманентным движением, вторжение непосредственных сил общественной жизни недоучитывается, классовая борьба принимает только форму профессиональной борьбы между писателями, общественное бытие сужается до рамок литературного быта. Эта чрезмерная акцентировка внимания на чисто литературном генезисе, при непонимании решающей роли социального генезиса и классовой функции творчества, приводили в конце концов к уже осужденному методу компаративизма; в данном случае он применяется лишь в географически суженных масштабах, в пределах одной страны. От этого метод не перестает быть порочным.

Все пагубные последствия такого подхода к литературе вполне проявились в исследованиях нашего Института, посвященных Льву Толстому. Эта работа находится в противоречии с ленинской концепцией о Льве Толстом. Я знаю, что Б. М. Эйхенбаум – талантливый литературовед, но он не преодолел до конца своих прежних формалистических убеждений.

Формализм существует у нас не только как остаток старого формализма, но как явление заново возникающее.

Л. А. Плоткин в своем докладе привел примеры формалистического сопоставления произведений из книги Лежнева о Шолохове, но таких сопоставлений сколько угодно можно было бы найти у нас в Институте. Если бы вы сказали нет, то я привел бы вам такие формалистические сопоставления из работы Л. А. Плоткина.

Л. А. ПЛОТКИН. Мне интересно. Приведите!

БУШМИН. Ваше сопоставление “Трех сестер” Чехова с “Бретером” Тургенева ничем принципиально не отличается от сопоставлений Б. М. Эйхенбаума. Когда Л. А. Плоткин читал свою работу на заседании сектора новой литературы, то Б. М. Эйхенбаум почувствовал дыханье прежних лет и доклад похвалил, а Г. А. Бялый[366] в общем хотя и одобрил, но сказал, что некоторые сближения сделаны чересчур внешне. Не знаю, почему уж тут произошло братание формалистов с марксистами, но произошло.

Формализм временами начинает у нас захватывать кадры, которые только что вырастают. В подготовке новых кадров мы больше озабочены выработкой методики, профессиональной техники и мало уделяем внимания выработке, методологии марксистского идейно-эстетического мышления. Мне кажется, что нужно с большой осторожностью отнестись к жанровой формулировке диссертационных тем наших аспирантов, когда ими руководят не освободившиеся от формализма профессора Томашевский и Эйхенбаум. Такие темы, как “Драматургия Пушкина” или “Драматургия Толстого”, были бы безопасны, если бы руководителями были, например, проф[ессора] Десницкий и Пиксанов. Представляется также нецелесообразной склонность брать в качестве кандидатской темы “раннего писателя”. Начинающий исследователь, еще не имеющий достаточного представления о всем творческом пути писателя, о его зрелом облике, начинает работать в границах от рождения до первого произведения писателя. Не уяснив еще себе всей сложности претворения биографического материала в творческий процесс, молодой исследователь начинает протягивать прямые нити от биографии, от родословной, от фактов – культурно-литературной подготовки формирующегося писателя к его первым опытам. Так, устанавливается узко-биографический взгляд на творчество писателя. Далее. Как известно, следы разнообразных ранних чтений писателя обычно лежат на “поверхности” его первых произведений. Это естественно. Это – факт культурной подготовки человека. Но молодой исследователь, успевший, конечно, еще на студенческой скамье много наслышаться преувеличенных разговоров о “влияниях”, начинает принимать факт усвоения литературной культуры за основной источник творчества. Тем самым прививается ошибочная тенденция к односторонним поискам литературных “влияний”.

Л. А. Плоткин не соглашается со мной. Наши мнения расходятся по целому ряду вопросов. Но важно было бы присмотреться к фактам.

В заключение я должен сказать, что я присоединяюсь к главной и самой существенной мысли доклада Л. А. Плоткина, к мысли о решительном, настоящем повороте к советской литературе наших ученых и о создании в нашем Институте сектора советской литературы. Эту мысль поддерживал Г. А. Гуковский, который указывал на необходимость выработки марксистской методологии. И мне хотелось бы напомнить очень важное принципиальное положение марксизма об отношении более ранних периодов в истории к более поздним. Маркс сказал, что “Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны. Наоборот, намеки на высшее у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если это высшее уже известно. Буржуазная экономия дает нам, таким образом, ключ к античной и т. д. Но вовсе не в том смысле, как это понимают экономисты, которые стирают все исторические развития и во всех общественных формах видят формы буржуазные. Можно понять оброк, десятину и т. д., если известна земельная рента, однако, нельзя отождествлять их с последней”. Принципиальный методологический вывод Маркса имеет всеобщее значение для науки, имеет отношение к любой дисциплине. Недаром Маркс приводит пример из биологии и из общественной жизни. Если ученый изучает обезьяну ради человека своего времени, то он должен знать этого человека. Если буржуазное общество – ключ к пониманию античного общества, то в наше время мы можем и должны сказать, что социалистическое общество – есть современнейший ключ к научному уяснению исторического содержания всех предшествующих веков. Только знание социалистического общества дает возможность по-научному определить удельный вес каждого предшествующего общественного этапа.

Из марксистско-ленинской методологии закономерно следует, что советская литература, эстетика, социалистический реализм – ключ к литературе прошлых веков. Следовательно, изучение советской литературы не только дает народу нужные, руководящие книги, но и по-настоящему вооружает всех наших литературоведов марксистско-ленинской методологией и помогает быстрее и навсегда изжить пережитки буржуазной науки.

В заключение я хотел бы высказать такое пожелание, чтобы чаще на ученых советах ставились и обсуждались вопросы, направленные к непосредственному удовлетворению духовных и эстетических запросов советских рабочих и колхозников»[367].

Такая речь настолько была неожиданной, что буквально повисла в воздухе. Присутствующим было необходимо было перевести дух.

Выступивший затем член-корреспондент АН СССР Н. К. Пиксанов рассуждал исключительно о роли Академии наук СССР и о ее главном отличии от Императорской Академии наук – «принципе коллективизации».

Вышедший вслед за ним на трибуну Г. А. Бялый попенял А. С. Бушмину:

«Я считаю, что дело заключается не только в том, чтобы все время критиковать наши ошибки, нужно подумать о том, как бы избежать ошибки, не для того, чтобы прекратить критику. Критика начнется на новой основе, но чтобы критика не топталась на одних и тех же вопросах. Особенность нашего Института заключается в том, что мы можем искоренять ошибки не только в корне, но и на корню, до того, как они доведены до печати. Основная задача наших открытых заседаний сводится к тому, чтобы обсуждать ненапечатанные работы и указывать замеченные ошибки с тем, чтобы они были своевременно исправлены автором. Поэтому мне совершенно непонятно сегодняшнее выступление тов. Бушмина. Более полугода тому назад был доклад Л. А. Плоткина. Кое-кто высказался и указал недостатки. На этом докладе был и т. Бушмин, который, оказывается, увидел грехи формализма в этом докладе. Ну, что же мешало ему тут же сразу сказать, что здесь есть формалистические ошибки, предостеречь товарища. Однако, это сделано не было. Это большой недостаток, которого в будущем нужно избегать»[368].