Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Документальное исследование. Том 2

Затем на трибуну поднялась П. Г. Ширяева, которая посвятила большую часть своего выступления работе отделу фольклора и его руководителю М. К. Азадовскому, который отсутствовал на заседании из-за болезни:

«Изучение советского фольклора – задача исключительной политической важности. Это – проверка нашей методологической зрелости, и в этом плане я рассматриваю критику Леонтьевым М. К. Азадовского. Много прошло времени с той поры, как фольклористы получили первые сигналы о необходимости перестройки работы. Развив совершенно правильно впервые в истории фольклористики теоретические положения, основанные на передовых воззрениях на народное творчество революционных демократов Белинского, Добролюбова, Чернышевского, М. К. Азадовский не применил, однако, этих положений в практической работе сектора. А ведь М. К. Азадовский первый изложил точку зрения Добролюбова на фольклор как живое творчество масс, как поэтическое отражение живой действительности. Казалось бы, из этого логически вытекала перестройка всей работы секторов. Но у нас не было достаточным изучение этого живого творческого процесса, происходящего в настоящее время. Не было сделано и другое. М. К. Азадовский ни разу не выступил в печати с критикой воззрений школы Веселовского, с программой перестройки изучения классического наследия фольклора»[369].

Вопросов фольклора, особенно новейшего времени, коснулся также В. Г. Базанов.

Но наиболее ожидаемое выступление последовало за ним: на трибуну поднялась секретарь партбюро Пушкинского Дома А. И. Перепеч; главная интрига состояла в том, поддержит ли она отповедь А. С. Бушмина или нет. Анна Ивановна, раскритиковав М. К. Азадовского, П. Н. Беркова, Г. А. Гуковского и прочих, в главном вопросе осталась на стороне дирекции:

«Я не согласна с оценкой Бушминым доклада Л. А. Плоткина. Л. А. Плоткин в своем докладе совершенно правильно вскрыл основные ошибки и недостатки в работе Института. Докладчик говорил о том, что в советском литературоведении еще не до конца изжиты ложные идеалистические либерально-буржуазные концепции. В своем докладе Лев Абрамович Плоткин на конкретных работах нашего Института говорил о том, что в наших работах все еще часто игнорируется принцип партийности, и забвение классовой борьбы имеет место в наших работах. Несмотря на большую критику на этом нашем собрании, мы все же еще не все вскрыли недостатки в работе нашего Института. Недостатков в работе нашего Института много, и дальнейшая наша задача заключается в том, чтобы в ближайшее время изжить эти недостатки и перестроить нашу научную работу в свете тех задач, которые стоят перед советским литературоведением»[370].

Выступивший в завершение этого большого двухдневного заседания Л. А. Плоткин вынужден был отвечать на критику А. С. Бушмина:

«Бушмин в своем горячем выступлении поставил целый ряд вопросов, больших и малых. Должен сказать, что мне понятна горячность его тона, ибо речь идет об очень больших вопросах нашей науки, и я считаю, что его призыв к прямому и резкому разговору совершенно правилен, но это не мешает мне в ряде пунктов с т. Бушминым не согласиться.

Я согласен с тем, что, может быть, в моем докладе следовало бы больше фактов привести. Но я не сделал это, потому что не считал возможным возвращаться к вещам, о которых мы говорили несколько месяцев тому назад. Напомню, что сравнительно недавно, всего лишь несколько месяцев назад, мы подвергли на открытом заседании Совета самому подробному критическому рассмотрению работы нашего Института. Все здесь сидящие были на том заседании. Надо ли было снова повторять то, что говорилось там?

Я мог, конечно, привлечь еще несколько статей, могущих быть раскритикованными. Я предпочел пойти по другому пути. Я остановился на двух очень больших работах, еще не вышедших из печати, и постарался вскрыть их недостатки. Это – VIII том “Истории литературы” и сборник “Русская литература на Западе”. Обе эти работы составляют около 100 листов и являются результатом усилий большого коллектива людей. Мне казалось практически более важным сосредоточить внимание именно на этих работах.

Кстати, достоин внимания тот любопытный факт, что Бушмин сам не привел никаких конкретных данных, никаких иных фактов, а ограничился многозначительными намеками на то, чего не ведает никто. В выступлении Бушмина было немало тенденциозного. Мое небольшое сообщение о “Трех сестрах” Чехова и “Бретере” Тургенева он называет формалистическим. Но если мы каждое сопоставление будем называть формализмом, то из этого ничего, кроме анекдота, не может получиться.

Нельзя думать, что все литературные сопоставления есть формализм и компаративизм. Литература складывалась под воздействием жизни, классовой борьбы. Но никакой писатель не может возникнуть и существовать на голой земле и в безвоздушном пространстве. Он имеет своих предшественников и своих соседей. И исследовать литературные традиции – не значит впадать в формализм.

Я решительно не согласен с т. Бушминым, когда он представляет дело так, будто Институт игнорирует революционных демократов. Я хочу думать, что Бушмин сказал это только потому, что он не знает работы Института. Но и это не делает чести т. Бушмину. Нельзя бросаться серьезными обвинениями, не зная существа дела. Напомню, какие работы по революционным демократам у нас имеются. Из стен Института вышла монография о Белинском. Белинским занимается у нас т. Мордовченко. Некрасовым занимается В. Е. Евгеньев‐Максимов. Щедриным занимается т. Макашин[371], кроме того, о Щедрине пишут докторские диссертации т. т. Папковский и Бухштаб, о Добролюбове – Рейсер; из стен Института вышла монография о Писареве. Недавно вышли два тома “Литературного наследства”, посвященные Некрасову, в ближайшее время выходит том “Литературного наследства”, посвященный Белинскому. Как можно после этого такие безответственные вещи говорить?

БУШМИН. А кто у вас в штате?

ПЛОТКИН. Насчет штата. Смешно требовать, чтобы Институт имел у себя в штате специалистов по всем решительно писателям. Но тем не менее, у нас представлены очень полно в штате специалисты по революционно-демократической литературе: т. т. Мордовченко, Макашин, Евгеньев‐Максимов, И. И. Векслер, Григорьян, Десницкий и ряд других. Как можно после этого бросаться такими обвинениями? Это по меньшей мере не серьезно.

Еще одно утверждение Бушмина. Он изображает дело так, что есть в Институте люди, на которых можно махнуть рукой. Они, дескать, формалисты, и чего, мол, можно ждать от них. Такие нотки прозвучали у Бушмина по отношению к Эйхенбауму. Можно ли с этим согласиться? По-моему, нет. Эйхенбаум и другие ученые допустили немало ошибок. Есть формалистические пережитки у него и в последних работах. Но надо ли брать под сомнение его искреннее желание перестроиться? Он пишет сейчас работу о Толстом. Подождем – увидим. Эта работа покажет, удалось ли Эйхенбауму освободиться от былых ошибок. Во всяком случае, у меня большее доверие к нашим ученым, чем у Бушмина, и я, видимо, больше верю в благотворную воспитательскую силу большевистской критики»[372].

Таким образом, итогом этого заседания Ученого совета стоит признать не критику отдельных ученых или научных школ, а начало борьбы будущего академика А. С. Бушмина против дирекции Пушкинского Дома за «место под солнцем», и в этой борьбе он всего через полгода, используя как политическую ситуацию, так и собственные способности, одержит уверенную победу.

Что же касается принятой в заключение второго дня резолюции, то она хотя и содержит все важнейшие идеологические установки, однако вовсе не отражает выступления А. С. Бушмина, что свидетельствует о единодушном к нему отношении в тот момент:

«I. Ученый Совет института литературы Академии наук СССР, заслушав доклад и. о. директора Института, доктора филологических наук, профессора Л. А. Плоткина, считает, что доклад академика Т. Д. Лысенко “О положении в биологической науке”, одобренный ЦК ВКП(б), решения августовской сессии Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина и расширенного заседания Президиума Академии наук СССР являются исторической вехой на пути развития не только биологии, но и всех отраслей советской науки. В свете этих решений стала очевидной та борьба, которая происходит как в биологии, так и в других областях советской науки между двумя диаметрально противоположными направлениями: направлением прогрессивным, материалистическим и направлением реакционно-идеалистическим. В науке о литературе также еще не до конца изжиты реакционные идеалистические, либерально-буржуазные концепции и недостойное советского ученого раболепие перед буржуазной наукой. На современном этапе, когда перед нашей страной реально встала проблема перехода к коммунизму и когда со всей остротой развертывается идеологическая борьба против империалистической реакции во всем мире, задача окончательного уничтожения пережитков капитализма в сознании советских людей, задача полного разоблачения всех проявлений реакционной буржуазной идеологии становится особенно актуальной.

II. В свете постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам литературы и искусства Институт литературы начал творческую перестройку своей работы, осудив пропаганду либерально-буржуазной методологии А. Н. Веселовского, безыдейный формализм и низкопоклонство перед буржуазной культурой в работах ряда сотрудников Института. Подвергнуты критике и осуждены формалистические принципы в работах: В. М. Жирмунского, Б. М. Эйхенбаума, Б. В. Томашевского; проявления реакционного компаративизма – в работах М. П. Алексеева, М. К. Азадовского, В. А. Десницкого, В. П. Адриановой-Перетц. Однако творческую перестройку Института ни в коей мере нельзя считать завершенной. В ряде работ сотрудников Института, вышедших в печати в последнее время и еще находящихся в производстве, вновь допущены серьезные ошибки. Особенно это относится к вышедшим томам “Истории русской литературы” (I, II, III, IV и V). Эти тома нашли высоко принципиальную критическую оценку в статье “За марксистскую историю литературы” (“Культура и жизнь”, № 29, от 10 октября 1948 г.). Забвение ленинского принципа партийности науки, объективистские тенденции, пережитки компаративизма и низкопоклонства перед буржуазной культурой Запада – все это справедливо было отмечено газетой “Культура и жизнь”.

III. Ученый совет Института отмечает, что в I и II томах “Истории русской литературы” слабо раскрыто отражение классовой борьбы в литературе древней Руси (в статьях члена-корр[еспондента] АН СССР В. П. Адриановой-Перетц и ст[аршего] научного сотрудника Д. С. Лихачева) и неправильно решается вопрос о национальной самобытности древнерусской литературы (в статьях проф[ессора] И. П. Еремина и проф[ессора] М. О. Скрипиля); отсутствие четкого классового анализа, пережитки космополитизма и формализма сказались в ряде глав и III, и IV томов – редакторы проф[ессор] В. А. Десницкий и проф[ессор] Г. А. Гуковский.

IV. Ученый совет Института считает, что следование ложной теории “единого потока” в истории русской литературы и забвение принципа партийности привело ст [аршего] научного сотрудника И. И. Векслера к ряду крупнейших ошибок в анализе творчества А. Н. Толстого в монографии “Алексей Николаевич Толстой. Жизненный и творческий путь”, 1948 г., на что справедливо было указано в журнале “Большевик”. Ученый совет считает серьезной ошибкой, что монография И. И. Векслера не была своевременно обсуждена на заседаниях сектора новейшей русской литературы и Ученого совета Института.

V. Ученый совет считает, что сектор фольклора допустил серьезные ошибки в изучении советского фольклора в работах М. К. Азадовского, А. М. Астаховой, В. Г. Базанова; стремление к архаизации советского фольклора, игнорирование новых явлений в фольклорном творчестве, отсутствие теоретической разработки вопроса о существе и характере фольклора на новом этапе развития нашей страны. Плохо поставлено собирание советского фольклора.

VI. Ученый совет отмечает в работе сектора западноевропейских литератур пережитки компаративистской методологии, которые особенно сильно сказались в I и II тт. “Истории французской литературы”; сектор западноевропейских литератур до сих пор не включился в активную борьбу по разоблачению современной буржуазной реакционной литературы и не изучает положительные явления в демократической литературе современного Запада (зав. сектором В. М. Жирмунский)»[373].

Мнение А. С. Бушмина и полемика с ним не вошли также в отчет о заседании, включенный в новостную ленту Ленинградского отделения ТАСС[374].

Г. П. Бердников – декан филологического факультета

В Ленинградском университете события развивались несколько иначе: если в Пушкинском Доме кадровые изменения еще только зарождались, то на филологическом факультете они уже шли полным ходом. Ольга Михайловна Фрейденберг записала:

«…Атмосфера клеветы, сплетен, лжи, за мной шпионили и контролировали каждый шаг. Я находилась в трясине, исчерпать которую было невозможно никакими ведрами. Среди студентов вечно раздували какое-то неопределенное недовольство, жалобы, склоки, что-то неизбывное, неясное, гнойное. Я хотела уйти – и ног нельзя было поднять. Надо мной что-то нависало, угрожало, впутывало меня, окутывало таинственной паутиной. Что-то вонючее текло у моих ног, аморфное, неуемное, и нагнеталось с каждым часом. Нарочито создавалась нервозность. Били исподволь по моим нервам, по моему мозгу»[375].

9 октября она писала своему двоюродному брату Б. Л. Пастернаку:

«Сейчас я нахожусь в периоде, когда эти дела стоят ребром. Мне созданы возмутительные условия, от которых я освобожусь во что бы то ни стало, ценой уступки кафедры, мной созданной впервые в СССР, 16 лет руководимой мною, – большого дела моей жизни.

Однако наш новый ректор – невиданное существо, прекрасный человек, отказавшийся дать меня на поруганье. Мои ученики были у него, и он отставки не принимает»[376].

Ситуация была тяжела не только для Ольги Михайловны – это была всеобщая газовая камера, выживал только новый вид.

«Декан [Р. А. Будагов] бездействовал и хлопотал об уходе. Его “замы” и “помы” бездействовали, стремясь бежать со своих бесперспективных тяжелых должностей. В этой обстановке Бердников (ассистент!) произвел себя в деканы, по-видимому, по блату Дементьева. Бердников (невежда и хам, с лицом неандертальца), человек циничный, любитель девушек и водки ‹…› молодой парень, был “воспитан” партией на заушеньи»[377].

Особенно был внушителен перечень научных трудов нового декана филологического факультета Ленинградского университета – это две (!) небольших публикации в «Вестнике Ленинградского университета» за 1948 г., одна из которых – тезисы его кандидатской диссертации.

Г. П. Бердников стал последним участником, если выразиться образно, «тройки 49‐го года»: Дементьев – Бушмин – Бердников. Именно эти три человека приняли самое большое личное участие в уничтожении науки о литературе в послевоенном Ленинграде. Пользуясь политической линией, проводимой руководством страны, они преследовали и личные, корыстные интересы и в итоге добились результатов как для партийно-государственной машины, так и для себя.

В начале 1948 г., когда карьера будущего директора Института мировой литературы и члена-корреспондента Академии наук СССР Г. П. Бердникова (1915–1996) начала свой стремительный взлет, университетская газета в день РККА посвятила ему специальную заметку:

«Тысячи лучших людей нашего университета в годы Великой Отечественной войны честно выполнили долг советских патриотов. Полезно почаще напоминать об этом сотням и тысячам новых студентов и аспирантов, которые ежегодно приходят в университет и воспитываются в его большом коллективе.

Аспирант кафедры русской литературы Георгий Бердников к июню 1941 года за один год выполнил весь учебный кандидатский минимум. Ему открывалась прекрасная возможность на протяжении оставшихся двух лет отдаться творческой работе над диссертацией.

Но началась война, и увлекательность литературоведческих проблем сразу потускнела перед грозным величием борьбы, которую предстояло выдержать советскому народу. Как десятки тысяч славных ленинградцев, Георгий Бердников, не ожидая повестки, вступил в отряд народного ополчения. Аспирант Бердников стал рядовым разведчиком одной из частей Ленинградского фронта. Он не имел ни военного образования, ни военного звания, но был боевым разведчиком, и через несколько месяцев его послали на курсы усовершенствования командного состава, откуда он скоро вернулся на фронт помощником начальника штаба отдельного батальона.

Был тревожный сентябрь 1942 года. Немцы уже осаждали Сталинград и подходили к Москве. И тогда Бердников вступил в ряды нашей партии. С батальоном он участвует в форсировании Невы, затем в боях на “Пятачке” в районе Невской Дубровки, а зимой в боях по прорыву блокады. Здесь был ранен. После излечения он снова на Ленинградском фронте, в боях под Синявином, а весной 1944 года – в победном сражении по снятию блокады. Под Нарвой разведчик Бердников был вторично и тяжело ранен. Прошедшим горнило войны хорошо знакома острая и суровая служба разведчика. Правительство наградило тов. Бердникова Орденом Отечественной войны и двумя медалями.

Теперь Георгий Бердников снова в родном университете. Он энергично и по-деловому участвует в жизни факультета. Демобилизовавшись в августе 1946 года из армии и восстановившись в аспирантуре, он еще с большим увлечением, чем до войны, взялся за литературоведческие исследования и теперь уже представил к защите диссертацию “Драматургия Чехова”, в которой дал новое освещение чеховского драматургического наследия. В сентябре 1947 года он был зачислен младшим научным сотрудником Научно-исследовательского института и ассистентом кафедры русской литературы. В октябре 1947 года партийной организацией факультета Георгий Бердников избран секретарем партбюро.

Честно выполнив воинский долг советского патриота, теперь он организует коммунистов факультета для образцовой учебы и разносторонней работы по воспитанию новых кадров советских филологов‐патриотов»[378].

Георгий Петрович Бердников родился 21 июня 1915 г. в Ростове-на-Дону в семье мещан. В 1931 г. окончил семилетнюю школу, с 15 апреля по 26 сентября 1932 г. – чернорабочий вулканизационной мастерской в Ростове-на-Дону, с 26 сентября 1932 г. по 30 января 1933 г. – чернорабочий авторемонтных мастерских, с 1 февраля 1933 г. по 30 октября 1934 г. – студент рабфака при Ростовском институте инженеров железнодорожного транспорта, после чего переезжает в Ленинград и поступает в ЛИФЛИ (впоследствии включенный в состав ЛГУ), учится на одном курсе и в одной группе с Л. М. Лотман[379], И. З. Серманом[380], Г. П. Макогоненко. В 1939 г. заканчивает филологический факультет Ленинградского университета.

Значительных сложностей стоил ему арест отца в начале 1938 г., который был осужден на восемь лет, но после пересмотра дела приговор был отменен и заменен пятилетней высылкой в Казахстан.

По окончании ЛГУ Г. П. Бердников получил распределение в г. Киров, где с 1 октября 1939 г. по 1 сентября 1940 г. состоял в должности исполняющего обязанности доцента и заведующего кафедрой русского языка и литературы Учительского института иностранных языков, совмещая это с чтением лекций по русской литературе в пединституте имени В. И. Ленина. В сентябре 1940 г. он поступает в аспирантуру филологического факультета ЛГУ и закрепляется за кафедрой истории русской литературы.

13 июля 1941 г. уходит добровольцем на Ленинградский фронт, где служит в действующих стрелковых частях (пехота) – сперва, в силу знания немецкого языка, рядовым ополченцем в разведроте, затем офицером, начальником полевой разведки стрелкового полка. В сентябре 1942 г. принят политуправлением 11‐й Отдельной стрелковой бригады в члены ВКП(б). Участвовал в форсировании Невы, в прорыве и снятии блокады Ленинграда (за что награжден орденом Отечественной войны II степени). Дважды ранен – в 1943 и 1944 гг. После второго ранения переведен из стрелковых частей в военно-воздушные войска, а в августе 1946 г. демобилизован в звании капитана с должности начальника штаба части.

1 октября 1946 г. восстановлен в аспирантуре филологического факультета аспирантом третьего года обучения; летом 1947 г. он закончил аспирантуру. В июле, в связи с организацией Филологического научно-исследовательского института, Г. П. Бердников был оставлен в ЛГУ на должности младшего научного сотрудника этого НИИ и с 1 сентября приступил к работе[381], совмещая ее, по ходатайству Н. И. Мордовченко, с работой ассистента кафедры истории русской литературы. В октябре 1947 г. Г. П. Бердников избирается секретарем партбюро факультета.

14 февраля 1948 г. исполняющий обязанности ректора университета С. В. Калесник подписал приказ «о допуске к защите диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук ‹…› Бердникова Г. П. – на тему «Драматургия Чехова 1890–1900 гг.». Официальными оппонентами назначить доктора филологических наук, профессора Г. А. Бялого и доктора филологических наук, профессора Л. А. Плоткина»[382]. Защита успешно состоялась 4 марта 1948 г.[383]

9 марта 1948 г. заведующий кафедрой истории русской литературы профессор Г. А. Гуковский подал в деканат на имя Р. А. Будагова заявление о переводе Г. П. Бердникова на должность старшего преподавателя, причем приложил к нему записку личного характера, в которой подчеркивал, что «нет никаких оснований держать Г. П. Бердникова в состоянии ассистента». 31 марта 1948 г. приказом исполняющего ообязанности ректора Ю. И. Полянского он был назначен старшим преподавателем кафедры[384], а с 14 апреля и заместителем директора Филологического НИИ, директором которого был М. П. Алексеев.

Приведем рассказ И. З. Сермана, события которого относится к осени 1948 г.:

«С Бердниковым мы учились вместе на филологическом факультете пять лет в одной группе, не то, чтоб дружили, но и не враждовали. Человек он умный, и жизненный опыт научил его разбираться в людях и делать ставку наверняка. В Университете ему мешала делать политическую карьеру посадка отца по какому-то “бытовому”, то есть торговому делу. На войне он попал в одну из самых кровавых мясорубок Ленинградского фронта, был ранен, уцелел, вступил в партию. Вернувшись из армии, стал аспирантом профессора П. Н. Беркова, писал диссертацию о Чехове и стал делать политическую карьеру в обстановке 1946–1949 гг.

Г. А. Гуковский был популярен среди молодежи филологического факультета, и дом его был широко открыт для нас. Бердников в эти годы в доме Гуковского был своим человеком. Даже защиту своей диссертации он отмечал дружеской пирушкой у них. И все было очень хорошо до того момента, когда в 1948 г. Бердников пришел к Гуковскому советоваться – принимать ли ему, только что защитившему диссертацию аспиранту, пост декана филологического факультета. “Вы сошли с ума, Георгий Петрович, – закричал на него Гуковский. – Вы же невежественный человек, как вы можете об этом думать”. Не знаю, что ответил Бердников, но пост он принял, а обиду запомнил»[385].

Аналогичные сведения приводит М. В. Иванов, ученик Г. П. Макогоненко:

«Малокультурный, но хваткий, Бердников при ясной помощи Гуковского после войны написал кандидатскую диссертацию. И тут же Бердникову предложили стать деканом филфака (воевал, нужного происхождения, партиец). Когда Бердников спросил Гуковского, стоит ли ему занимать деканское кресло, тот ответил (в пересказе Г. П. Макогоненко): “Голубчик, на филфаке профессора – светила, они говорят на нескольких языках, а вы и в русском-то делаете ошибки”»[386].

25 сентября 1948 г. ректор ЛГУ Н. А. Домнин подписал приказ:

«Освободить с 20 сентября с. г. по собственному желанию от занимаемой должности декана филологического факультета профессора Будагова Р. А.

Назначить с 20 сентября с. г. и. о. декана филологического факультета кандидата филологических наук Г. П. Бердникова»[387].

Тогда же Г. П. Бердников оставил пост заместителя директора Филологического НИИ. 29 октября Г. П. Бердников был утвержден в должности декана постановлением бюро райкома ВКП(б)[388], после чего документы о его утверждении отправились в Министерство высшего образования СССР. Соответствующий приказ был подписан заместителем министра А. М. Самариным спустя более чем полгода – 13 апреля 1949 г., когда Георгий Петрович доказал свое умение руководить факультетом в требуемом ключе. 26 апреля 1949 г. он был наконец лишен приставки «и. о.» приказом по ЛГУ[389].

Емкий, можно сказать, социальный портрет декана оставил хорошо его знавший Ю. М. Лотман:

«Могу, стараясь сохранить объективность, сказать, что Бердников был не глуп, жесток только в той мере, в какой это было необходимо ему для карьеры (в этой ситуации он был беспощаден), уничтожал людей по холодному расчету, но без удовольствия – а это, знаете, очень много»[390].

«Мероприятия» в университете

В день первого заседания в Пушкинском Доме, 23 октября 1948 г., ректор ЛГУ Н. А. Домнин подписал приказ «О мероприятиях в связи с решениями августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина», далеко не первый по этому вопросу. Необходимо было директивно ввести в круговорот событий остальные факультеты ЛГУ:

«Итоги августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук и доклад ее президента – академика Т. Д. Лысенко, рассмотренный и одобренный ЦК ВКП(б), блестяще продемонстрировали победу передовой мичуринской биологической науки. ‹…›

Биологический факультет Университета, создавший ряд прогрессивных научных школ, вместе с тем в течение многих лет являлся одним из главных очагов распространения морганизма-менделизма в нашей стране. В последнее время группа морганистов и их пособников пыталась организовать открытую травлю мичуринцев, которым не оказывалось должной поддержки со стороны руководства Университета, примиренчески относившегося к пропагандистам вейсманизма-морганизма в стенах Университета. Ученый совет Университета не заслушивал и не обсуждал проблем мичуринской биологии, не рассматривались на Ученом совете и другие вопросы принципиального мировоззренческого и методологического значения.

Значение решений августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина не ограничивается только биологическими науками. Эти решения, так же как и предыдущие постановления ЦК ВКП(б), имеют самое непосредственное отношение и ко всем остальным наукам, свидетельствуют о необходимости перестройки всей нашей науки в сторону придания ей большей идейно-политической направленности, изгнания из нее сохранившихся до сих пор элементов низкопоклонства перед иностранщиной, формализма, объективизма и всякого рода чуждых нам идеалистических концепций. Наша советская наука должна служить народу, смело ставить и решать практически важные проблемы. От этого зависит в настоящее время скорейшее завершение построения коммунистического общества, безопасность и благосостояние нашего народа.

Перед коллективом Ленинградского Университета, в частности, перед его учеными, сейчас поставлена серьезная задача: опираясь на единственно правильное, победоносное учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина, направить все свои усилия, весь свой творческий энтузиазм на решение важнейших проблем строительства коммунистического общества. Единство теории и практики, народность науки, ее методологическая целеустремленность должны стать руководящими принципами в научной, учебной и просветительной деятельности Университета. Решая эту основную задачу, научные работники Университета должны страстно и непримиримо бороться со всеми проявлениями метафизики и идеализма, в каких бы формах они не проявлялись, должны разоблачать и искоренять остатки вейсманистско-морганистской мистики, должны добиваться высокого идейно-политического уровня всей деятельности Университета»[391].

На филологическом факультете было проведено открытое заседание Ученого совета, где громились формалисты, как историки литературы, так и лингвисты. Не имея стенограммы или протокола этого собрания, ограничимся его описанием, зафиксированным О. М. Фрейденберг. Эти строки оказываются красноречивее стенограммы:

«На днях опять прошло факультетское заседание с “чисткой” всех кафедр. Предмет заседанья анекдотичный: об отношении сельскохозяйственной дискуссии к филологии.

Бердников произнес “тронную речь”, в которой не мог выговорить “Бодуэн де Куртенэ”, а шлепал “Кутрене”, “Кутрун” – и бросил. В публике раздался смех. Но оратор, не смутившись, продолжал критиковать “Крутрене”. Два стража находились здесь же: Дементьев – по литературе, Кацнельсон – по лингвистике. Я первый раз слушала Кацнельсона – чекиста, “марровца”, тяжело бездарного товарища. Оказалось, он не умел говорить по-русски. С сильно еврейским акцентом, картавя, он чувствовал себя ортодоксом и отчитывал специалистов по лингвистике. Что до Дементьева, то на сей раз он прикинулся простоватым мужичонком; изволил шутить, акать, мэкать; добродушно взывал – “товарищи, книжки пишите, будем печатать, давайте книжки, – где они книжки-то ваши? Почему не пишете? Не даете?”

Потомки никогда не поймут убийственного характера подобных “заседаний”. В каком напряжении сидели профессора! Каждый ждал, что вот сейчас его публично осрамят, бесцеремонно, оскорбительно. И каждого называли, срамили, оскорбляли. Я смотрела на седых, молчаливых людей; они сидели и делали вид, что спокойны, но уши у них горели, лица были бледны, и они старались скрыть волненье. Даже у Жирмунского сделался сердечный припадок. Эйхенбаум лежал с инфарктом сердца. ‹…›

Цинизм нападок на меня Бердникова не поддается описанию. Он хлестал меня весь вечер, но так как никакого материала у него не было, то он оперировал прошлогодней мелкой клеветой»[392].

Ораторы филологического факультета, если говорить о великом русском языке, отражали «дискурс» эпохи:

«Ни один человек не мог считаться ни умным, ни талантливым, ни благородным. Я хочу сказать: ни один имярек. Если побеждал футболист, шахматист ‹…›, музыкант, то это был не он, а сила Сталина, стоящий за ним “народ”, чьим он был лишь орудием. Все победы, все успехи, все достижения на войне и в труде шли в карман Сталина. Это отражалось в языке. Появился стоячий эпитет “сталинский”. Он прилагался ко всему положительному, к людям, событиям, временам года, вещам, местностям. Слово “хорошо” исчезло, потому что его, как понятия, не стало. Говорили “неплохо”, “не плохо”. В языке сказывалось подхалимство и взнуздыванье, вздуванье понятий о чинах: “верховное главнокомандованье” или “академик профессор такой-то”. Опошлялись высокие и сильные значенья слов: “неугасимое пламя соцсоревнованья”… Слова, как “родной”, “любимый”, “друг”, “отец”, “учитель”, прилагаемые ежеминутно к Сталину, стерлись и стали почти юмористическими (или “мудрый”). Таковы были значенья слов “подъем”, “воодушевленье”, “энтузиазм”, рыночные сталинские слова (“собрание с большим подъемом приняло обращение к товарищу Сталину” и другие клише). Язык стал содержать куски общих мест, полицейский эпический язык. Одинаковые мысли, одинаковые стоячие выражения никогда не грешили ошибками. Только письменные слова неизменно становились “грубейшей ошибкой”. Культура языка была низкой. Опошлились высокие смыслы. Масса безграмотной пошлости (“психует”, “ни в какую”, “на большой палец”, “она переживает” и тысячи блатных слов из воровского арго) вошла в язык наряду с газетным напыщенным стилем, невыносимо фальшивым. В научной литературе преследовались иностранные термины, а газета орудовала такими словами, смысла которых не понимала и я. А ударения! Гремели о великом русском языке, а Сталин говорил по радио “ко́лос на глиняных ногах” (вм[есто] коло́сс!)[393]. Эти нюрнбергские молодчики из Москвы заперли страну и хлеба не дали права кушать. Они назвали себя “министрами”! Косыгин, председатель этих министров[394], выступая по радио, начал: “По при́зыву великого вождя…” А дикторы произносили “Гете” (Гиоте), Кони́, Мусорогский, Ре́не, Шаляпинов. Французские имена получали ударение на предпоследнем слоге, немецкие – на последнем (последнее ударение было стихийно принято всей Россией и уже вошло в употребление).

Однако, если конкретный человек не мог быть ни умным, ни талантливым, – эти качества принадлежали одному Сталину, – то абстрактный “советский” человек не смел описываться ординарно. Несмотря на вопли о реализме, реализм карался ссылкой. Единственный жанр, который культивировался, была схематическая утопия. Все персонажи имели свои утопические маски: суровые, честные, мужественные борцы; гордые, целеустремленные, героические девушки; низкие, гнусные шпионы и предатели. Малейшая правдивость клеймилась как “клевета”. Русский народ изображался колхозным Ильей Муромцем»[395].

Зарождение дискуссии о языкознании

Ситуация в биологии, где после событий лета 1948 г. было устранено разномыслие, показала пример в наведении «порядка»: «кампания борьбы с учеными, хоть в чем-то выходившими за пределы установленных догм, была распространена на все науки, включая языкознание»[396].

В языкознании стали преследоваться оппоненты так называемого «нового учения о языке» Н. Я. Марра. Лингвисты Г. П. Сердюченко[397] (в Москве) и Ф. П. Филин[398] (в Ленинграде) возглавили масштабную работу по ликвидации оппозиции марризму в советском языкознании; они даже преуспели в этом, устранив за игнорирование яфетидологии одного из главных лингвистов страны – академика В. В. Виноградова.

Но через полтора года ветер неожиданно подул в другую сторону – 9 мая 1950 г. газета «Правда» сообщила о начале дискуссии по вопросам языкознания, поместив в качестве первого выступления статью академика Грузинской АН, антимарриста А. С. Чикобавы[399], а 20 июня напечатав работу И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», в которой корифей всех наук назвал сложившееся в языкознании положение «аракчеевским режимом», теорию Н. Я. Марра – антинаучной, а самого Марра – «вульгаризатором марксизма». Такой приговор обжалованию не подлежал.

До сих пор остается неясной причина, побудившая И. В. Сталина обратиться к этой области науки:

«Многое из того, что произошло, мы, конечно, никогда теперь уже не узнаем, и потому можно лишь строить более или менее правдоподобные гипотезы.

Не до конца ясны и фактические обстоятельства дела. Нет сомнений, что Сталин сам не мог обратить внимание на слишком частную область – языкознание. Кто-то должен был заинтересовать его этими проблемами. Здесь все существующие версии едины: решающую роль сыграл А. С. Чикобава, писавший Сталину о положении дел в советском языкознании.

Много лет спустя сам Чикобава подтвердил это в воспоминаниях ‹…›. Однако не по своей инициативе Чикобава написал свое письмо. Как вспоминает он сам, текст письма был составлен по предложению тогдашнего первого секретаря ЦК КП Грузии К. Н. Чарквиани, через которого затем переслан Сталину ‹…›. Может быть, инициатором был и сам К. Н. Чарквиани, который постоянно поддерживал Чикобаву. Но есть версия и о том, что он лишь выполнял приказ Сталина, который уже был осведомлен о ситуации ‹…›.

Письмо, содержавшее резкую критику марризма и состояния советского языкознания, было, по свидетельству его автора, написано в апреле 1949 г. После этого около года о результатах ничего не было известно, а “аракчеевщина” шла своим ходом»[400].

Как можно заключить из приведенных слов В. М. Алпатова, начало будущей «дискуссии по языкознанию» принято отсчитывать от письма А. С. Чикобавы, написанного в апреле 1949 г., в самый разгар кампании по борьбе с космополитизмом. Однако версию о том, что инициатором этого письма был К. Н. Чарквиани, мы не готовы признать состоятельной: хотя 1‐й секретарь ЦК КП(б) Грузии и был в прошлом 1‐м секретарем Союза советских писателей Грузинской ССР, вряд ли весной 1949 г. он стал бы инспирировать какие-то подобные мероприятия – после постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1949 г., знаменовавшего начало открытой фазы «ленинградского дела», руководители республиканских компартий старались вообще избегать проявления какой-либо инициативы, тем более направленной на дискредитацию ученого, которого И. В. Сталин лично канонизировал на XVI съезде ВКП(б).

Несомненно, просьба к А. С. Чикобаве изложить свою точку зрения на положение в языкознании была высказана со стороны К. Н. Чарквиани не по своей инициативе, а, судя по адресату, – по требованию Москвы[401]. Возможно, мнение грузинского лингвиста имело значение для ЦК не столько потому, что он состоял в оппозиции к новому учению о языке, сколько по причине удаленности А. С. Чикобавы от основных центров языкознания, а значит, с расчетом на взгляд со стороны.

Однако вопрос не в том, почему мнение А. С. Чикобавы заинтересовало весной 1949 г. Москву, а почему вообще вопросы языкознания получили такую актуальность; ведь во многих отраслях советской науки к тому времени также установились «аракчеевские режимы».

Вероятно, зарождение «гениального произведения И. В. Сталина “Марксизм и вопросы языкознания”» стоит отсчитывать не от апреля 1949 г. (письмо А. С. Чикобавы), а от осени 1948 г. Именно в это время в советском языкознании не только было установлено господство «аракчеевского режима», но и была сделана попытка окончательно изгнать из науки оппозицию учению Н. Я. Марра. Поводом к этому стала Августовская сессия ВАСХНИЛ.

Благодаря личному участию И. В. Сталина результатом сессии ВАСХНИЛ стало не только признание «вейсманизма-менделизма-морганизма» лженаукой, но и последовавшая чистка биологических наук, уничтожившая оппозицию «мичуринскому» направлению. Такой пример был соблазнительным и для других. Именно по этой причине внимание «корифея всех наук» попыталось привлечь и языкознание.

18 октября 1948 г. состоялось собрание парторганизации Института языка и мышления имени Н. Я. Марра, посвященное назначенному на 22 октября заседанию Ученого совета ИЯМ по обсуждению итогов сессии ВАСХНИЛ. Именно выводы из этой сессии открывали перед языкознанием новые горизонты. Как сказал член партбюро ИЯМ С. Д. Кацнельсон,

«всем известно, что акад[емик] Шишмарев В. Ф., чл[ены]-корр[еспонденты] Жирмунский В. М., Бубрих Д. В. и другие заявили в свое время о своем согласии с основными положениями Н. Я. Марра. Однако до настоящего времени эти ученые все еще не перестроились. В институтах (лингвистических) Академии Наук за последние годы получила необычное оживление пропаганда буржуазного индоевропейского языкознания, буржуазного космополитизма с проявлением низкопоклонства перед Западом, формализма, некритического отношения к наследию акад[емиков] Фортунатова и, в особенности, Шахматова (акад[емик] Виноградов В. В., акад[емик] Булаховский Л. А. и др.). В 1930–35 гг. перестройка и стройка нового учения шла более интенсивно. Необходимо бороться не только с врагами нового учения о языке, но и с примиренчеством в нашей собственной среде»[402].

В резолюции партсобрания отмечалось:

«Очистительная гроза, прошедшая в области биологии, помогает нам, языковедам-коммунистам, правильно оценить положение на лингвистическом фронте, покончить с примиренческим отношением к враждебным влияниям в нашей науке, шире развернуть борьбу за основанную Н. Я. Марром материалистическую лингвистику против реакционной идеалистической лингвистики, добиваясь полного идейного и организационного разгрома последней»[403].

В связи с этими событиями О. М. Фрейденберг отметила: «За волной в биологии пошла волна в лингвистике. Марр приравнен к Мичурину, Мещанинов к Лысенке»[404].

Чтобы «добиться полного идейного и организационного разгрома реакционной идеалистической лингвистики», после обсуждения итогов Августовской сессии ВАСХНИЛ группа коммунистов‐лингвистов Института языка и мышления, Института русского языка и Института востоковедения АН СССР во главе с А. В. Десницкой и Ф. П. Филиным приступили к подготовке большого секретного документа – «Докладной записки в ЦК ВКП(б) о состоянии и задачах советского языковедения». Этот документ готовился с конца октября и был закончен в ноябре 1948 г., подготовка его происходила в закрытом режиме, и обсуждение его не выносилось даже на закрытые партсобрания – последней инстанцией было партбюро ИЯМ, на заседаниях которого и обсуждался текст. Первое специальное заседание состоялось 6 ноября 1948 г.:

«Обсуждение проектов разделов докладной записки в Центральный Комитет ВКП(б)

СЛУШАЛИ:

1. Чтение раздела о состоянии изучения русского языка (Ф. П. Филин).

В основу раздела положена характеристика двух направлений в русской лингвистике – формалистического направления (Петерсон[405], Виноградов, Аванесов[406] и др.) и нового материалистического марксистско-ленинского языкознания, в основу которого положено Новое учение о языке (Марр, Мещанинов). ‹…›

2. Обсуждение раздела тюркологии (докл[адчик] А. К. Боровков[407])

Вопрос: Можно ли сказать, что все советские тюркологи стоят на позициях Марра?

Ответ: Конечно, нет. Многие наши тюркологи придерживаются традиционного формального метода. ‹…›

3. Сообщение о состоянии иранской филологии (Цукерман[408]).

Член-корр[еспондент] АН СССР Фрейман[409], стоящий во главе советской иранистики, стоит на платформе формалистического языкознания. Он не разрабатывает совершенно синтаксических проблем. Фрейман ведет и вел жестокую борьбу с учением Марра о языке. Зарубин[410] и Фрейман ведут между собою борьбу в недрах буржуазного языкознания. ‹…›

4. Сообщение Бокарева Е. А.[411] о состоянии лингв[истической] работы в кавказоведении. ‹…›

Аврорин[412]: Необходимо подчеркнуть, что на материалах кавказских языков возникло учение Марра, а между тем в современном кавказоведении установка на индоевропеизм. Надо подчеркнуть положительные портреты лингвистов‐кавказоведов (Яковлев[413], Жирков[414], Дондуа[415]) и представителей буржуазного индоевропейского направления в советском кавказоведении (Чикобава и др.)

5. Сообщение В. А. Аврорина о положении в науках о северных языках.

Наличие двух направлений в науке о северных языках – марксистского метода (Аврорин, Суник[416], Скорик[417]) и формального метода (Цинциус[418]). ‹…›

6. Сообщение А. В. Десницкой о положении теоретической работы в области сравнительного языкознания.

Дается характеристика последователей индоевропейской лингвистики в сравнительном языкознании и методов и задач исследования проблемы материально-исторических язык[овых] схождений в советском языкознании. ‹…›

7. Чтение раздела о недостатках в новом учении о языке.

Читал В. А. Аврорин. ‹…›

ПОСТАНОВИЛИ:

Редактирование всех разделов докладной записки поручить А. В. Десницкой. Всем авторам разделов представить отредактированные проекты к 10 ноября. Общее редактирование закончить к 13 ноября. Обязать С. Д. Кацнельсона представить материалы к 10 ноября»[419].

13 ноября 1948 г. состоялось второе и последнее заседание партбюро по этому вопросу:

«Обсуждение докладной записки в ЦК ВКП(б) о состоянии и задачах советского языкознания.

СЛУШАЛИ:

Чтение докладной записки. Читает Ф. П. Филин. В записке дается характеристика новому учению о языке и формалистическому направлению в языкознании.

ОБСУЖДЕНИЕ:

Тов. Боровков: Документ производит сильное впечатление. Тезис о двух направлениях в языкознании оправдывается. ‹…›

ПОСТАНОВИЛИ:

Одобрить текст докладной записки с предложенными и обсужденными поправками. Составить выводы, обеспечивающие коренное укрепление позиций нового учения о языке.

Поручить написать выводы комиссии в составе: Десницкой, Кацнельсона и Филина»[420].

Составление Докладной записки в ЦК ВКП(б) упоминается и в отчете о работе партбюро ИЯМ и ЛО ИРЯЗ:

«При постановке больших вопросов идейно-теоретической значимости партбюро привлекало коммунистов‐языковедов Ленинграда, не состоящих в партийной организации ИЯМ и ИРЯЗ. Так в составлении и обсуждении докладной записки “О положении в языкознании” участвовали зам. директора Института востоковедения АН СССР т. Боровков и зав. кафедрой русского языка ин[ститу]та им. Герцена т. Гринкова[421], а также группа московских языковедов‐коммунистов (тт. Гухман[422], Чемоданов, Базиев[423])»[424].

Как можно видеть из приведенных документов, «Докладная записка в ЦК ВКП(б) о состоянии и задачах советского языковедения» была готова в середине ноября и, по-видимому, поступила в ЦК в том же месяце.

Этот серьезный документ, объемом более пятидесяти машинописных страниц, состоял из девяти разделов, описывающих состояние советского языкознания с точки зрения партийных лингвистов: I. Два направления в языковедении; II. Ошибки и недостатки нового учения о языке на современном этапе его развития; III. Положение с изучением русского языка; IV. Изучение романо-германских языков; V. Изучение тюркских языков; VI. Языки народов Cевера; VII. Изучение кавказских языков; VIII. Изучение иранских языков; IX. Выводы.

Мы не знаем, каков был путь этой записки в аппарате ЦК. Но безусловно, что с ней должен был ознакомиться заведующий сектором науки Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Ю. А. Жданов и его непосредственный начальник секретарь ЦК М. А. Суслов. В результате же она должна была дойти до Г. М. Маленкова, который неукоснительно докладывал подобные вопросы генеральному секретарю ЦК ВКП(б).

То есть представляется несомненным, что И. В. Сталин узнал о документе. И, по-видимому, именно «Докладная записка в ЦК ВКП(б) о состоянии и задачах советского языковедения» положила основание будущим трудам И. В. Сталина по этому вопросу. Причем одностороннее изложение вкупе с дискуссионным разделом записки об ошибках и недостатках нового учения о языке могли спровоцировать И. В. Сталина вникнуть в этот вопрос. Мнение А. С. Чикобавы стало лишь подтверждением возникших у главы государства мыслей о «неудовлетворительном состоянии, в котором находится советское языкознание».

Стоит упомянуть и о том, что и в Президиуме АН СССР, и в аппарате ЦК происходили действия в этом направлении: 21 июля Президиум Академии наук рассматривал вопрос о ситуации в языкознании, а 10 ноября 1949 г. В. С. Кружков (заместитель заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК) и Ю. А. Жданов подали М. А. Суслову докладную записку, в которой отчитывались о том, что Отдел «в течение 1949 года провел проверку научной работы в области языковедения». Констатируя неудовлетворительное состояние разработки марксистско-ленинского языковедения, они сообщали, что в процессе работы «с целью привлечения научной общественности к обсуждению положения в области языкознания» были напечатаны статьи в центральной прессе (в том числе Г. П. Сердюченко) и т. д. Предлагалось провести совещание языковедов в Отделе пропаганды и агитации ЦК «с целью завершения работы по рассмотрению положения в области советского языковедения и подготовки предложений по улучшению исследовательской работы в этой области»[425]; предполагалось созвать его примерно 15–20 ноября, ограничившись двадцатью участниками. В числе возможных докладчиков они указали С. П. Толстова и Ф. П. Филина. Однако мероприятие не состоялось, потому как к тому времени участь марризма уже была предрешена.

Смерть А. А. Жданова

1 сентября 1948 г. Ленинград узнал о смерти А. А. Жданова:

«В глубоком трауре начал сегодня свой трудовой день Ленинград. Красные полотнища, окаймленные креповыми лентами, склонились над его зданиями, проспектами и площадями. Молча покидали станки рабочие ночных смен, молча приходили на их места заступавшие на вахту. Умер товарищ Жданов… Не стало того, кто воодушевлял ленинградцев на новые успехи в строительстве коммунизма»[426].

Первое сентября в школах оказалось днем траура:

«Задолго до начала занятий собиралась сегодня к своим школам ленинградская детвора. На школьных зданиях – траурные флаги. Весть о смерти Андрея Александровича Жданова глубоко опечалила ребят. Школьники постарше знают об отеческой заботе товарища Жданова о ленинградских детях»[427].

Академия наук СССР тоже скорбит:

«Более 1500 сотрудников ленинградских институтов и учреждений Академии наук СССР собрались вчера [1 сентября] в большой конференц-зале [sic!] на траурный митинг. На сцене – обвитый траурными флагами и цветами – большой портрет Андрея Александровича Жданова.

Выступает заместитель директора Института литературы профессор Л. А. Плоткин.

– Всем ленинградцам, – говорит он, – хорошо известны исключительные заслуги товарища Жданова перед трудящимися нашего города. В продолжение десяти лет Андрей Александрович возглавлял ленинградскую партийную организацию, сплачивал трудящихся на выполнение важнейших задач социалистического строительства. Многогранной была его деятельность в годы Великой Отечественной войны и героической обороны Ленинграда. Талантливый и чуткий руководитель, замечательный теоретик и пропагандист марксистско-ленинского учения, он был особенно близок нам, научным работникам Ленинграда. Многие из нас не раз слышали его проникновенные выступления на совещаниях по вопросам литературы, философии, искусства. Каждая речь Андрея Александровича, произносимая всегда с большевистской страстностью, являлась образцом сталинского анализа, открывала новые горизонты, показывала путь к общему подъему социалистической культуры»[428].

В тот же день состоялось траурное собрание ленинградских писателей:

«Андрей Александрович Жданов уделял много внимания ленинградскому отряду советской литературы. Литераторы города Ленина часто имели возможность беседовать с выдающимся деятелем советского государства, выслушивать его советы, указания. Они постоянно ощущали его заботу о развитии подлинно творческого и прогрессивного искусства.

– Мы потеряли великого друга, – сказал открывая траурное собрание в Доме писателя имени Маяковского поэт А. А. Прокофьев. – Нас вдохновляло на труды его живое слово, его большевистская страстность и непримиримость к враждебным течениям искусства. Я председательствовал на собрании в Смольном, когда тов. Жданов делал свой доклад о журналах “Звезда” и “Ленинград”. Нелегко было нам слушать от него слова осуждения. Но эти слова помогли нам со всей энергией взяться за работу по-новому.

– Хорошая книга – это выигранное сражение, образно говорил товарищ Жданов. Мы никогда не забудем этого замечательного поучения, проникнутого верой в высокое назначение искусства, – заявил писатель Юрий Герман. – Пусть вдохновляют нас эти слова товарища Жданова, пусть помогают они нам все чаще выигрывать сражения, создавать правдивые, сильные и яркие произведения для народа.

– Жданов и смерть – понятия несовместимые, – взволнованно говорит Ольга Берггольц. – Мы навсегда сохраним живой образ этого выдающегося революционера, который страстно добивался одного – чтобы наша литература жила интересами народа и беззаветно служила борьбе за коммунизм.

– Вся нынешняя и дальнейшая наша работа в области теории литературы, – сказал главный редактор журнала “Звезда” тов. В. Друзин, – немыслима без осознания того огромного богатства, которое внес в эту теорию товарищ Жданов»[429].

Первые дни сентября Ленинградского радио транслировало преимущественно траурные речи многих ленинградских партийных и государственных деятелей, работников литературы и искусства. 1 сентября Михаил Дудин прочитал в ленинградском эфире свое новое стихотворение[430]:

Реквием

В трауре сентябрьская Нева,Молчаливо стынут острова,Красный бархат боевых знаменТраурною лентой окаймлен.Ветер, ветер, как ты мог донестьНепомерно горестную весть.Ленинскою правдою великСталина вернейший ученик.Умер Жданов!Всех моих утратЭто горе горше во сто крат.В развороте небывалых делОн высоким пламенем горел.И солдат, и слесарь, и поэтБыл его вниманием согрет.

2 сентября состоялся траурный митинг на филологическом факультете: открыл митинг Г. П. Бердников, А. В. Западов сделал сообщение о жизни и деятельности А. А. Жданова, после чего с краткими речами выступили несколько студентов и преподавателей, в числе которых профессора Р. А. Будагов и Г. А. Гуковский[431].

Пушкинский Дом одним из первых откликнулся на смерть секретаря ЦК: 9 сентября в дневном выпуске новостей ЛенТАСС сообщалось:

«В Институте литературы Академии наук СССР, по инициативе партийной организации, началась подготовка к теоретической конференции на тему “А. А. Жданов о литературе и искусстве”. На конференции будут заслушаны доклады, посвященные отдельным работам и выступлениям А. А. Жданова»[432].

Старейший сотрудник Пушкинского Дома Н. К. Пиксанов выступил тогда в уже привычной роли, сделав доклад о выдающемся значении трудов А. А. Жданова для литературоведения, впоследствии напечатанный в «Известиях Отделения и языка АН СССР»[433].

Ленинградский государственный университет имени А. А. Жданова

В тот же день – 1 сентября 1948 г. – министр высшего образования С. В. Кафтанов подал на имя заместителя председателя Совета министров СССР В. М. Молотова докладную записку «Об увековечении памяти товарища А. А. Жданова», первым пунктом которой МВО СССР просило постановлением СМ СССР «присвоить имя А. А. Жданова Ленинградскому государственному университету»[434]. В. М. Молотов распорядился разослать копии записки секретарям ЦК Г. М. Маленкову и А. А. Кузнецову, а также А. А. Поскребышеву – для И. В. Сталина. И спустя почти два месяца, 22 октября 1948 г., председатель Совета министров СССР И. В. Сталин подписал постановление № 3956 «Об увековечении памяти Андрея Александровича Жданова», четвертый пункт которого гласил: «Присвоить имя А. А. Жданова: а) Ленинградскому государственному университету и впредь именовать этот Университет: Ленинградский государственный университет имени А. А. Жданова»[435].

23 октября 1948 г. об этом узнали в городе Ленина:

«Раннее утро. Первая радиопередача этого дня сообщила про постановление Совета Министров СССР об увековечении памяти любимца ленинградцев и всего советского народа Андрея Александровича Жданова.

Среди учреждений, которым присваивалось имя выдающегося деятеля партии и Советского государства, был назван и наш Ленинградский государственный ордена Ленина университет.

Эта весть быстро распространилась по всем аудиториям, институтам, лабораториям университета. Всюду шли оживленные беседы о той большой чести, которой удостоился наш университет.

В тот же день в актовом зале состоялся общеуниверситетский митинг, посвященный этому событию»[436].

Министр высшего образования СССР отправил в университет правительственную телеграмму:

«Ленинградский университет. Ректору университета товарищу Домнину.

Горячо поздравляю коллектив профессоров, преподавателей, студентов, рабочих и служащих с присвоением Университету имени Андрея Александровича Жданова, выдающегося деятеля большевистской партии и Советского государства, крупнейшего теоретика марксизма-ленинизма, пламенного борца за советскую социалистическую культуру. Выражаю уверенность, что университет будет с честью носить это славное имя и добьется новых успехов в развитии передовой науки и культуры, в подготовке кадров интеллигенции, воспитанной в духе великих идей Ленина – Сталина, преданной делу коммунизма, которому товарищ Жданов посвятил всю свою замечательную жизнь.

Кафтанов»[437].

В вечернем выпуске «Последних известий» Ленинградского радио сообщалось:

«Светлое имя выдающегося деятеля коммунистической партии и советского государства Андрея Александровича Жданова неразрывно связано с Ленинградом.

Вот почему трудящиеся Ленинграда с такой горячей благодарностью встретили постановление Совета Министров СССР об увековечении памяти товарища Жданова.

Никогда не забудут ленинградцы кипучей большевистской деятельности товарища Жданова, сплачивавшего нас на трудовые подвиги во имя победы коммунизма. ‹…›

Ректор Ленинградского государственного университета имени Жданова профессор Домнин сообщил нам:

– Сегодня в Университете был большой, торжественный день. Огромный актовый зал не мог вместить всех желавших присутствовать на митинге, посвященном присвоению нашему университету имени Андрея Александровича Жданова. ‹…›

Весь профессорско-преподавательский и студенческий коллектив с огромным воодушевлением воспринял постановление Совета Министров СССР. Имя Андрея Александровича Жданова дорого каждому советскому человеку. Его блестящие доклады по идеологическим вопросам являлись для нас программой и руководством к действию.

Андрей Александрович проявлял неизменный интерес к работе Ленинградского университета. Перед войной он посетил нас, а в годы блокады неоднократно принимал в Смольном работников университета, внимательно относился к нуждам ученых, оказывал им всемерную помощь.

Велика честь, оказанная университету, и велика ответственность, возложенная на всех его сотрудников и студентов.

В этот знаменательный для нас день коллектив университета заверяет правительство и лично товарища Сталина, что всей своей практической деятельностью он с честью оправдает славное имя Андрея Александровича Жданова»[438].

Научные сессии на злобу дня

Присвоение университету имени А. А. Жданова и обсуждение итогов Августовской сессии ВАСХНИЛ серьезно повлияли на ход ежегодной V научной сессии Ленинградского университета.

22 ноября Ленинградское радио сообщало:

«Сегодня открылась традиционная научная сессия Ленинградского государственного университета имени Жданова. Это – крупное событие в научной жизни Ленинграда.

В программе университетской научной сессии – доклады, освещающие состояние и задачи отдельных наук в свете постановлений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и прошедшей августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. ‹…› На сессии, которая продлится до 11 декабря, будут заслушаны 198 докладов»[439].