Седьмая жена инквизитора

Хейди понимающе закивала. Сейчас между ней и Куртом словно протянулись незримые нити родства не по крови, а по духу — соединили двух людей взаимным теплом и пониманием. Недаром Курт привел меня знакомить именно с этой сестрой — я увидела и поняла, что он не один.

И я тоже не буду одна, вдруг подумалось мне. Это была нелепая в своей наивности мысль, нелепая и твердая. Между нами был только брак отчаяния — но он вдруг сделался чем-то намного больше заключенного контракта.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Хейди и, обернувшись ко мне, обратилась запросто и на “ты”: — А ты как? Все в порядке?

Мы с Куртом переглянулись и вдруг рассмеялись от всей души, настолько сердечно это было сказано — просто, душевно, без привязки к этикету, который четко предписывает не задавать вопросы одновременно разным людям. Хейди поддержала нас, у нее был очень приятный смех, словно колокольчик.

— Все хорошо, — ответила я, и Курт поддержал: — Все хорошо. Но я чувствую в себе какую-то возню. Как у дантиста: вроде бы сделан обезболивающий укол, но все равно ощущаешь, как он возится в зубах.

Хейди понимающе кивнула, и я вдруг окончательно осознала, что именно окутывало меня все это время — это был настоящий семейный уют, тот, который рисуют на милых картинках в книгах. Это было принятие тебя таким, каков ты есть, со всеми достоинствами и изъянами, со всеми радостями и бедами. Этого нельзя было объяснить словами, я просто наконец-то почувствовала себя правильно, вот и все.

Когда нас пригласили в столовую, то Курт негромко спросил, склонившись ко мне:

— Ты видишь, кто она?

Хейди и няня усаживали детей за стол. В тарелках уже дымился куриный суп с тонкой лапшой и морковными звездочками. Я всмотрелась в сестру Курта, но не заметила в ней ничего подозрительного.

— Не вижу, — призналась я.

— Она сильнейшая природная ведьма, но ее дар был окуклен в младенчестве, — объяснил Курт. — Спит в ней, так глубоко, что вряд ли когда-то проснется. Поэтому она не носит зеленую ленту, но рядом с ней всегда хорошо и легко, в этом ее магия.

Я зачарованно уставилась на Хейди. Ведьма, вот оно что… И я пришла в ее дом, словно в свой собственный, и мне сейчас так спокойно, как давно уже не было. Все наконец-то шло, как надо.

— А где Гораций? — поинтересовался Курт, когда няня и Хейди повязали детям салфетки. — Он вроде бы всегда приходит к обеду?

— Не сегодня, его отправили в командировку в Кертахен, — Хейди села за стол напротив нас и добавила: — Гораций это мой муж. Журналист. Это хорошие деньги, но ради своих статей он может улететь куда-нибудь из дома даже в новогоднюю ночь.

Суп был выше всех похвал. Когда наши тарелки опустели, и служанка принесла курицу, запеченную с начинкой в тесте, то Курт вооружился ножом — по традиции мясо всегда нарезает мужчина — и спросил:

— Кстати, что тебе подарить на новый год?

Хейди только плечами пожала, зато малыши, которые все это время ели в полной тишине, заголосили хором. Нужен был новый отряд кавалерии и два отряда бронированной пехоты, лентяй паровоз уже плохо ездит, к замку нужна еще одна пристройка, а куклы стали такие неряхи, что им непременно понадобятся новые платья. Курт кивал, раскладывая куски курицы по тарелкам, и было видно, что ему очень хорошо в этой большой семье — здесь было все, чего его лишило проклятие. Он и сам мечтал о том, чтобы в доме звенел детский смех, чтобы можно было заказывать и выбирать подарки, любить, быть любимым, носить детей на руках и обнимать жену…

Мне стало жаль его так, что я едва не расплакалась.

— А мне купи ройсмановский набор для шитья, свежий. Вышел два дня назад, там картина с кораблем в море, — с улыбкой сказала Хейди. Никаких шуб, никаких сертификатов в дорогие магазины — контраст с моим семейством был просто разительным. Моя мать думала о том, как бы побольше вытрясти из выгодного зятя, пока есть возможность, как и матери его прежних жен, а Хейди было дорого внимание, а не суммы на ценниках. Курт кивнул и, вооружившись ножом и вилкой, ответил:

— Все запомнил. Завтра отправимся по магазинам.

— А твоя работа? — уточнила Хейди.

— Шеф знает, что я сейчас не самый лучший работник. Дал мне несколько дней опомниться и прийти в себя.

— Ну как всегда, — кивнула Хейди. — Пара дней до заключения брака и пара дней после.

Она опустила голову к тарелке, словно поняла, что сказала очень ранящую вещь. Я видела, как она любит и жалеет брата, и на меня вдруг накатила волна такой тоски, что глазам стало больно и горячо. Но почти сразу же она схлынула — Хейди смотрела прямо на меня, и тьма отступала.

Ее магия заключалась лишь в том, что она была добра. Добра, искренна, и не скрывала своей доброты.

Расставаться с этой семьей не хотелось. Вроде бы не случилось ничего особенного — просто обед и светские беседы позже, в гостиной — но я буквально плыла в теплых волнах чужой дружбы, пронизанных летним солнцем. Будто бы и зимы не было — когда мы с Куртом распрощались с Хейди и детьми и вышли на улицу, я удивленно поняла, что идет снег и город укутывается в пушистую белую шаль, прячет в ней нос, засыпает до весны. Надо же, недавно я ждала новый год, потом вышла замуж и утонула в отчаянии, а теперь снова жду, потому что у меня есть надежда…

— Кажется, ты о чем-то мечтаешь, — произнес Курт, и на его губах появилась мягкая спокойная улыбка. Я неопределенно пожала плечами.

— Так… думаю о хорошем и ни о чем. У тебя замечательная сестра.

— Да, у нее уютно, — согласился Курт, открывая передо мной дверь экипажа. Усаживаясь на скамью, я невольно подумала, что хозяином летунницы может быть, например, этот извозчик. Он всюду ездит с Куртом, он все видит и знает. Или одна из служанок. Или дворецкий.

— Послушай, а есть ли какой-то способ принять чужой облик? — спросила я, когда экипаж мягко покатил в сторону Синих песков. — Стать оборотнем, но превращаться не в животное, а в человека?

Курт вопросительно поднял бровь.

— Оборотень-человек? Никогда о таком не слышал.

— Я просто задумалась над тем, что хозяин летунницы может предстать кем-то другим. Хоть этим извозчиком, — объяснила я. Курт пожал плечами, но в умиротворенном взгляде вспыхнул золотой огонек — мой муж по отчаянию моментально собрался и был готов к работе.

— Про летунницу я тоже не слышал, а она, как оказалось, существует, — произнес он. — Пожалуй, надо послать птичку Манфреду… возможно, его дедушка что-то такое рассказывал.

Глава 17

Курт

Я отправил птичку оборотню, пока мы ехали домой, и, войдя в гостиную, услышал ворчливый голос Евтея:

— Ну вот что ты за балда такая? Сразу видно, псина. Что с тебя возьмешь? Недоделанная вы порода, собаки!

Ага, значит, Манфред уже пришел — получил птичку и не стал медлить. Пришел и попал под обстрел нового обитателя моего дома, который никому не давал спуску, особенно если гость приходил без съестных подарков и кланялся недостаточно низко. Евтей держался с видом истинного хозяина: сидел в кресле, как на троне, и вел воспитательную беседу — Кайя даже улыбнулась, когда увидела его, и я невольно заметил, что ей очень идет улыбка. Манфред устроился на краешке дивана, угрюмо глядя в пол. Видно, на него повлияла обстановка: после работы в порту и оборотнической жизни, не самой сытной и богатой, он чувствовал себя неуютно среди ковров, зеркал, картин и шелка мебельной обивки. Да еще и Евтей, который не переставал ворчать и бубнить, добавлял неприятностей — оборотень даже почесывался.

— Что случилось? — удивленно спросила Кайя. Кот снисходительно мурлыкнул и сообщил:

— Нет, вы только посмотрите на него! Этот обормот купил себе ботинки вместо валенок. Вот есть у него ум, хочу я вас спросить? Нету ума, ни крошечки не дадено, псина бестолковая.

— Я не псина, — пробормотал Манфред. — Я волк, между прочим.

— А псины от кого произошли? — сварливо поинтересовался Евтей. — От волков и народились. Одна вы бесполезная порода. Ну вот как ты у себя в порту в ботинках зимой будешь? Говорю же: валенки надо, да повыше, да с галошами.

Я чуть не рассмеялся: когда-то отец точно так же отчитывал меня, если я тратил немногочисленные карманные деньги на то, что он считал ненужным. Оборотень покраснел.

— Это по моде. У нас в директорской знаешь, какая фифа сидит? У-у-у, не знаешь, — вздохнул он. — Какие в валенках, те к ней даже не суются. Она на них фыркает, вроде тебя.

— И ты решил, что она на тебя не будет фыркать? Ты хоть валенки, хоть ботинки, хоть что надень, все одно балда! И учиться не желаешь у тех, кто поумнее.

Кайя рассмеялась — подошла к креслу, села, и Евтей с грациозностью, невероятной для его массивного коротколапого тела, перебрался к ней на колени и провозгласил:

— Вот это приличная, порядочная девушка. Я сказал, что буду творог, так она мне утром его и принесла. Ценю. Ну а ты что? — кот уставился на меня и с крайне строгим видом поинтересовался: — Дома котинька голодает, исхудал уже да отощал, а ты ему что принес?

— Смею заметить, не голодает, милорд, — Уильям подошел ко мне с подносом для писем: сегодня там было приглашение на бал к семейству Линдмарк. Прекрасно, сходим вместе с Кайей. — С утра его милость изволил съесть три стейка и курицу. Я отправил Миллу на рынок, наш творог закончился.

— И это ты называешь “котинька голодает”? — скептически осведомился я. Кот пожал широкими плечами, спрыгнул с колен Кайи и походкой короля проследовал к своему месту у камина: там уже стояла большая корзина с одеялом и лежало что-то, подозрительно похожее на игрушку, которые хозяева покупают собакам. Должно быть, кто-то из слуг принес для развлечения владыки.

— Кот велик, и он не требует паюсной икры, — сообщил Евтей. — Ему вполне достаточно куриного крылышка.

— Вот и будет тебе крылышко на день, — ледяным тоном довел я до его сведения. — Веди себя прилично и не высказывайся по поводу моих гостей.

Евтей нырнул под одеяло, зажмурил глаза, и по гостиной почти сразу же разлился богатырский храп. Манфред уважительно покачал головой.

— Птичку-то я получил, — сказал он и продемонстрировал мое послание, — и сразу к вам. А он враз меня взял в оборот. Мол, что это ты, мил-человек, зимой в ботинках ходишь, а не в сапогах или валенках. Слово за слово, да и так расчистил меня, как разве что матушка с отцом вышивали гладью.

— Что поделать, плеймовы коты живут там, где выбирают сами, — вздохнул я. — И изгнать их нельзя, навлечешь неудачу на жилище, а у нас и без того хлопот полон рот. Скажи-ка вот что: есть ли у оборотней возможность превратиться не в зверя, а в другого человека?

— Чужой облик принять? — уточнил Манфред.

Я кивнул и заметил, как Кайя снова напряглась, будто в ней натянулась тонкая струна. Мне почти слышался далекий нежный звон. Оборотень посмотрел по сторонам так, словно кто-то мог нас подслушивать, и негромко сказал:

— Только Господом Богом вас заклинаю: никому об этом ни слова, ни полслова. Если наши узнают, что я вам что-то об этом рассказал, сожрут. В прямом смысле сожрут, с потрохами и шкурой.

Где-то в груди разлился холод, который тотчас же сменился жаром. Все, что случилось со мной за эти дни, было цепью случайностей, которая тянулась от Кайи — но все эти случайности вели меня к избавлению от проклятия. Неужели я и в самом деле скоро стану свободным? Исцелюсь от тьмы в душе, перестану жить с бесконечным чувством вины, начну то новое и хорошее, о чем мечтал все эти годы?

— Значит, способ есть, — негромко сказала Кайя, и оборотень кивнул.

— Есть. Наши его передают от отца к сыну, как одну из заветных тайн. Если хочешь перекинуться не в зверя, а в человека, то на растущую луну должен хлебнуть его крови и намазаться его жиром. Тот, в кого ваш лиходей перекинулся, давным-давно мертв. Но это очень плохое дело, гнилое. От такого нет ни прощения, ни покаяния. Сразу в пекло.

Я невольно посмотрел по сторонам, и над пальцами заструились нити боевого заклинания, готового к броску — они пробудились сами по себе, наполняя руку тяжестью. Человек, который меня проклял, мог сейчас быть в моем доме — и я верил ему, а он носил на себе чужой облик и все эти годы втайне смеялся над моим горем и наслаждался им.

— Как определить? — спросил я. Евтей всхрапнул в корзине так, что все мы вздрогнули. Манфред покачал головой: мол, силен котейко!

— Никак не определить. Разве что я пройду по дому, попробую вынюхать. Но это мне надо перекинуться.

Я кивнул, быстро сходил в кабинет за зеленым бланком и, вернувшись, принялся выписывать разрешение — пусть будет на всякий случай. Наверно, такого никогда не было и быть не могло: оборотень принимал животный вид с официального позволения инквизиции в целях расследования. Когда все закончится, оформлю для Манфреда представление к ордену. Пусть ему улыбнется та фифа, которая терпеть не может мужчин в валенках.

— Вот, — сказал я и протянул оборотню разрешение. Тот нахмурился, вчитался в написанное и удивленно уставился на меня. — Официально дозволяю тебе снять человеческий облик и применю ряд заклинаний для стабилизации.

Манфред смотрел так, словно никак не мог поверить в то, что все это происходит с ним здесь и сейчас. Я полностью разделял его растерянность.

— Только это, я тогда еще и ботинки сниму, — произнес он. — Жалко будет, если порвутся.

Я кивнул и указал Кайе на угол, в котором спал Евтей. Когда в доме оборотень, то лучше держаться у огня — оборотни его боятся. Кайя послушно встала там, где было велено, и я энергично растер ладони, активируя освобождающее заклинание.

Оборотень перекинулся так быстро, что я не успел отпрянуть. Вроде бы только что с дивана поднимался угрюмый растрепанный мужичок — и вот прямо передо мной воздвиглась громадина зверя.

Гостиную наполнило запахом шкуры. Оборотень медленно обнюхивал мое лицо, и я повторял себе: не бежать, не делать резких движений, не делать ничего, что может вызвать агрессию. Сейчас, в зверином виде, Манфред с трудом помнит то, о чем мы договорились, и надо удержать его в спокойном состоянии.

Евтей проснулся и с нервным визгом вылетел из корзины в руки Кайи. Моя седьмая жена прижала к себе кота — но страха в ней почти не было. Оборотень фыркнул и плавно скользнув в сторону, упругим шагом двинулся в сторону столовой. Я обошел его, пошел впереди и громко и отчетливо произнес:

— Идет особая операция под патронажем инквизиции. Всем оставаться на местах, не кричать, не дергаться!

Служанка накрывала на стол — не знаю, каким святым Господним чудом она удержалась на ногах и не выронила тарелку, которую ставила на скатерть. По ее лицу разлился ужас, зубы нервно заклацали. Уильям, который в этот момент выходил из кухни, застыл на месте, побледнел и медленно проговорил:

— У вас гость, милорд? Он будет мясо в меду?

— Не шевелитесь, сделайте милость, — произнес я. Из гостиной донеслось икание и жалобный голос Евтея: “Я спал, а он вдруг вон как, а я его псиной ругал, а он теперь вон что…” Манфред бесшумно шагнул к служанке, обнюхал ее лицо и руки и, покосившись в мою сторону, мотнул головой: нет.

Девушка рухнула в обморок, распластавшись на ковре. Манфред приблизился к Уильяму, шумно втянул воздух у его лица. Дворецкий держался с завидной стойкостью — он смотрел так, словно в столовую вошла не слишком воспитанная собака, а не существо, способное отхватить ему голову непринужденным движением челюстей. Когда оборотень вновь отрицательно качнул головой, Уильям прикрыл глаза и сказал:

— Позвольте, я приведу остальных слуг. Так будет проще.

Приводить почти никого не требовалось: все, кроме моего извозчика, уже толпились в дверях кухни, оторопело глядя на оборотня. Джереми, мой камердинер, нервно дергал узел темно-синего галстука и бормотал молитву трясущимися губами, экономка и кухарка покачивались, готовясь лишиться чувств. Уильям нервным движением провел ладонями по лицу и произнес:

— Джереми, иди. Не бойся, он не кусает.

На негнущихся ногах Джереми приблизился к дворецкому, и я мельком подумал, что в ближайшие пару дней некому будет чистить мою обувь: камердинер явно нуждался в помощи врача. Оборотень обнюхал его лицо, фыркнул и мотнул башкой: не то — Джереми вылетел из столовой с такой скоростью, что обогнал бы любого чемпиона на скачках.

— Клоди? — у Уильяма дрожали руки, но он всеми силами старался сохранять спокойный вид. Ну да, в столовой оборотень, так и что с того? Совершенно нечему удивляться и уж тем более не следует нервничать и плакать от страха. Дело житейское и самое обычное.

Экономка сделала шаг вперед, но Манфред даже принюхиваться не стал — он равнодушно посмотрел на нее и шагнул в сторону кухарки. Эмма издала короткий полувсхлип-полувздох и почти без чувств привалилась к дверному косяку. Оборотень обнюхал ее руки и вдруг зафырчал, заурчал и с грохотом обрушился на пол, приглашая кухарку погладить пузо.

— Маленький, ты кушать хочешь? — едва слышно пролепетала Эмма и объяснила, посмотрев в мою сторону: — От меня же едой пахнет, вот он и… Едулечки дать, маленький?

По столовой прошла волна ветра, Манфред поднялся с пола уже в человеческом виде и, обернувшись ко мне, поведал:

— Ваша милость, все они нормальные. Обычные люди.

Потом он повернулся к Эмме, поцеловал ей руку и почти пропел:

— Едулечки — да. Видите ли, милая красавица, голодный я — ну просто как собака!

Глава 18

Кайя

Потом, после сытного обеда, больше похожего на ранний ужин, Манфред обернулся еще раз — изучил слуг и кучера, но ничего не обнаружил. Евтей, которого оборотень впечатлил до глубины души, спрятался под диваном и бормотал оттуда:

— Вот тебе и псина… Да он зубищами клацнет, так и дух вон! И как это можно додуматься, такую харю в дом пустить! Тут теперь все собачатиной провоняет! Да он небось и по нужде ходит, где придется, а не где велено!

Манфред лишь улыбался на его ворчание да смотрел влюбленным взглядом на кухарку. Сразу было видно, что она покорила его до глубины души. Эмма, светловолосая пышная красавица, еще не до конца пришла в себя после встречи с оборотнем в доме и едва слышно говорила:

— От меня же едой пахнет… вот он и обрадовался. Ты кушай, кушай, не стесняйся.

— С удовольствием! — Манфред сиял, словно майское солнышко. — Из таких дивных ручек я, наверно, и уголь съем!

Курт выглядел разочарованным и усталым. За обедом он нарезал мясо, но не съел ни кусочка — мой муж по отчаянию смотрел куда-то в пустоту, словно пытался найти ответы на все вопросы и никак не мог этого сделать. Когда обед закончился и мы вышли в гостиную провожать оборотня, то я взяла Курта за руку и негромко сказала:

— Это же хорошо. Ты по-прежнему можешь им доверять.

Курт словно бы очнулся от моего голоса — он посмотрел на меня, кивнул и откликнулся:

— Да, но я все же ждал другого. Что все кончится прямо сегодня.

Я понимающе кивнула — чего скрывать, я ждала того же самого. С другой стороны, хорошо, что люди, которые жили в доме, все-таки были людьми, а не чудовищем, которое надело чью-то маску. Мне страшно было представить, что кто-то, переполненный лютой жестокостью, ходит в этом доме и смотрит на меня.