Седьмая жена инквизитора

— Можешь погладить, ведьма, ладно уж.

Я вынул бутылку молока и решил, что для такого, как Евтей, нужна не чашка или миска, а целая кастрюля. Кайя принялась ласково гладить кошачий живот и вдруг Евтей извернулся и схватил ее за руку всеми лапами.

— Попалась! — довольно воскликнул он. — Попалась в пузную ловушку!

Кайя рассмеялась, и я вдруг понял, что в моем доме никогда не смеялись вот так: весело, искренне, непринужденно. Черная вуаль, которую смерть набросила на мой мир, вдруг скользнула в сторону — не отступила, но показала, что может уйти навсегда. В мире было счастье, тихая радость, тепло домашнего очага, и все это было моим. Наконец-то было.

— Гладить можешь, где хочешь, но за лапы и хвост не дергать, — кот выпустил руку Кайи и с видом короля в изгнании проследовал к тарелкам с ужином. Оценив их содержимое, он вздохнул: — Скудное у вас житьишко, конечно, ну да ничего, наладится. Сейчас вот отдохнем, хозяйством обзаведемся, заживем.

— Это такой дом ты называешь скудным житьишком? — удивилась Кайя, глядя по сторонам. Кот склонился над мясом и начал есть: быстро, бесшумно, очень аккуратно.

— Он это для пущей строгости, — объяснил я, — чтобы мы с тобой быстрее поняли, кто тут настоящий хозяин.

— Кот это теплота и милота, — с самым важным видом сообщил Евтей. — Только вот у вас еще и оборотнем воняет.

— У меня есть знакомый оборотень, — ответил я. Кот прошел к молоку, и я понял, что правильно решил взять кастрюлю. Когда она опустела, Евтей очень выразительно посмотрел на меня и вздохнул.

— Вот как вы вообще такие живете? Ты инквизитор, она ведьма, и с вами еще оборотень приятельствует. Неудивительно, что скудненько тут у вас.

Кайя не дала коту разглагольствовать дальше: снова подхватила его на руки и принялась тискать, гладить и качать. Евтей сразу же забыл про все свои нравоучения: он прикрыл глаза, довольно замурлыкал и сообщил:

— Ничего-ничего. Я за вас возьмусь, как следует. Заживете, как в раю небесном.

— Это голые, босые и с одним яблоком на двоих? — не выдержал я, вспомнив историю о прародителях, которые ходили по райскому саду в своей первозданной наготе и делили пополам все плоды. Евтей посмотрел снисходительно, словно учитель на ученика.

— Веселый ты парнишка, — сказал он. — Это хорошо, это мне нравится. Там у вас в гостиной я диванчик заприметил, мне как раз подойдет. Только еще и одеяло принесите.

— Не наглей, — посоветовал я. Диванчик ему. Прошлого века, с золотой вышивкой по шелку. Да-да, только для кошачьей морды и покупалось. — И только попробуй когти о мебель точить, мигом на выход налажу. А то гляньте, житьишко ему не нравится. Будет тебе в сугробе житьишко, там покомандуешь.

Евтей смиренно вздохнул и посмотрел на меня, подпустив слезу в очи. Взгляните, люди добрые, как тут котиньку тиранят и обижают. Да-да. Изо всех сил тираним мясом и творогом. Кайя покачала его на руках, словно хотела утешить.

— А я все жду, когда же ты покажешь, кто в норе главный, — произнес Евтей. — Показал, молодец. За корм спасибо. А так знай: кот велик, и он не требует перин. Ему вполне достаточно угла.

Он спрыгнул с рук Кайи и величаво проследовал в гостиную, где в самом деле занял уголок возле камина — довольно вытянулся, раскидал лапы. Кайя не сводила с его восхищенного взгляда, и я был с ней согласен: такой суровый пушистый кот не может не нравиться.

— Спать буду тут, жить буду тут, ходить буду везде, — поставил нас в известность Евтей. — С оборотнем вашим познакомлюсь. А вот эту бабочку у тебя из груди надо выцарапать. Дрянная штука, сильнее всего воняет.

— Ты видишь летунницу? — спросил я. Кажется, в груди что-то шевельнулось, словно бабочка раскрыла и вновь сложила крылья. Кайя посмотрела на кота с удивленной надеждой.

— Конечно, вижу, что б мне ее не видеть? — Евтей потянулся всем телом, вытянул лапищи и заурчал. — У нас в степях много таких гадин было после войны. Ведьмы их очень любят, приходили собирать. И нас ловили, жирок наш им для зелий очень нужен.

— Война? — спросил я, понимая, что схватил нитку, которая приведет меня к правде. — Это Малая Мелетонская, когда орки вторглись из Гарахии!

Вот и степи, чей запах почуял Манфред…

— Не знаю, насколько она у вас малая, а нам по самые уши хватило, — буркнул кот. А я стоял, глядя то на него, то на Кайю, и во мне все дрожало и звенело.

Анжелина не подсаживала мне летунницу, она никогда не покидала родных краев. Это сделал тот, кто был в Парагонских степях сразу после войны с орками. Тот, кто увидел черных бабочек, чьи крылья отливали синевой.

Тот, кто взял их, чтобы отомстить своему врагу. Его горя и ненависти было недостаточно, чтобы породить летунницу — но он нашел, где ее взять.

Глава 15

Кайя

Персиваль Коллинз прислал птичку ранним утром — приглашал нас с Куртом посетить академию наук. Мой муж по отчаянию интересовал его как носитель уникального червя проклятия, а я — как та, которая сумела проявить эту дрянь.

Академия наук была огромным помпезным зданием в центре столицы. Когда наш экипаж остановился у изящных завитков ограды, и я вышла на тротуар, то невольно ощутила трепет, увидев величественную громаду, которая возвышалась над столицей. Огромные окна, бесчисленные статуи великих ученых в узких нишах стен, колонны, торжественно поднятые знамена — тут было, от чего оробеть. И было еще кое-что: от дворца академии наук шел тяжкий дух опасности, который заставлял опускать голову как можно ниже и смотреть себе под ноги, а не по сторонам. Я невольно сжала руку Курта, когда мы двинулись к ступеням. Здесь, в бесчисленных кабинетах и лабораториях, много веков пытали и изучали таких, как я.

Я читала об этом в книгах. Ученые пытались определить истоки и суть ведьмовства. Понять, как из обычного человека, наделенного волшебным даром, вдруг создается ведьма. Что такое случается, что его сила пропитывается злом и тьмой?

Во мне не было ни зла, ни тьмы. Я не колдовала и не собиралась этого делать, но какая-то общая память поколений замученных здесь ведьм подсказывала: веди себя тихо, очень тихо, и сможешь выбраться отсюда живой.

Даже Курт не поможет, если что-то вдруг пойдет не так. Я чувствовала себя мышью, которая шла в мышеловку и надеялась, что сумеет выбраться из нее живой.

— Волнуешься? — негромко спросил Курт, когда мы вошли в огромный светлый холл, пронизанный солнечными морозными лучами. Охранник взял наши документы и принялся переписывать имена в книгу приема посетителей. Я поежилась.

— Да, немножко есть. Все это очень давит.

— На меня тоже, — признался Курт, — но надо просто немного потерпеть. Потом обещаю придумать что-нибудь хорошее.

— Это радует, — я постаралась улыбнуться и выглядеть спокойно и непринужденно, как человек, который не замышляет ничего дурного и не привлекает лишнего внимания. Мы получили документы обратно и пошли к широкой лестнице на второй этаж. Обитатели дворца, ученые академики в дорогих темно-серых сюртуках, их слуги и помощники в белых халатах, смотрели на нас с нескрываемым любопытством, и мне показалось, что Курт ведет меня к зубному врачу. Обстановка там была примерно такая же.

Когда-то давным-давно, еще в детстве, меня ставили на учет. Мы с мамой пришли в академию, долго сидели в очереди у кабинета в компании других девочек и мам, и я успела испугаться так, что с трудом сдерживала слезы. Но все прошло совсем не так, как я успела себе навоображать. Не было ни пыток, ни инструментов для выдирания ногтей, ни ножей для срезания кожи — просто немолодой господин в белом халате поздоровался со мной и матерью, посветил заклинанием мне в глаза, заполнил карточку и дал петушка на палочке за то, что я не плакала. Сейчас, когда мы с Куртом поднимались по ступенькам из нежно-розового мрамора, детское воспоминание вдруг вернулось и заставило меня расправить плечи.

Я не делала ничего плохого ни тогда, ни теперь. Меня не за что было пытать и мучить.

Персиваль Коллинз оказался низеньким и тощим, похожим на сказочного гнома, который живет в часах. Судя по его лицу, он был ровесником моего отца — когда он увидел нас, то его бледные щеки разрумянились, в черных глазах появился энергичный блеск, а бесчисленные колокольчики в совершенно седых косах — а кос было не меньше дюжины — весело зазвенели.

— Доброе утро, доброе! — воскликнул он, поднимаясь из-за стола и крепко пожимая нам руки. — Кто бы мог подумать! Jankurano occolitucurs, чешуекрылое с полным превращением!

От него так и шел дух силы и желания исследовать неизвестное. Я представила, как Коллинз отважно идет по джунглям, прорубая себе путь через растительную стену коротким мачете и отгоняя ягуаров и пигмеев боевыми заклинаниями — он вдруг поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Что, ухватили нитку моего путешествия в Латуранию? Бывал, бывал там, как раз изучал occoliticurs manthia, но им, конечно, далеко до тех красавиц, которых прислал ваш муж. Мантийные бабочки почти безвредны.

— Господин Персиваль всегда очень ярко думает, — объяснил Курт, опускаясь на небольшой диван. Я села рядом с ним — на стене как раз напротив нас красовалась деревянная маска какого-то монстра, и мне почудилось, что красный язык в его пасти шевельнулся. — Многие могут ловить его воспоминания.

— А, понятно, — ответила я, стараясь сохранять непринужденный вид, но честно говоря, это было очень трудно. Кабинет академика мог произвести впечатление. Были тут и бесчисленные книжные шкафы, и диковинки вроде масок невиданных чудовищ, и прозрачные шары, парившие над столами, которые были заставлены колбами, банками и пробирками всех размеров и форм. В шарах плавали крошечные существа с прозрачными крылышками — от их взмахов шар наполнялся золотым свечением.

Но и здесь чувствовалось, что новый год не за горами. На широком подоконнике красовался горшок с маленькой елкой. Коллинз украсил ее серебристой мишурой и алыми шарами размером с ноготь на моем мизинце. Возле основания елки были положены бумажные кубики с лентами — игрушечные коробки с подарками. Когда-то родители ставили такие же маленькие елки для нас с Мией — от кабинета теперь пахло не опасностью, а воспоминаниями детства и надеждой.

— Такую бабочку когда-то называли летунницей, — сообщил Коллинз. Пройдя к соседнему столу, он взял стеклянный квадрат, и я увидела, что к нему прикреплена одна из тех летунниц, которых Курт вчера передал в банке. Крылья бабочки были наполнены живым блеском, но сама она не шевелилась. — Несколько столетий никто о них не слышал, и все ученые уверены, что таких червей проклятия больше не существует. Считается, что они вымерли.

— Удивляюсь, как вы ее не заметили во мне и моих покойных женах, когда исследовали, — в голосе Курта звучал чистый мед, но было ясно, что он хочет поддеть академика, да побольнее. Но это не удалось: Коллинз потряс стекляшкой с летунницей и сообщил:

— Неудивительно, что мы ее не заметили! Вот, взгляните! Эти усики рассыпают заклинание маскировки! Это природная магия, и очень сильная. Все правильно, дорогой друг: летунница маскируется, чтобы попасть в жертву и не быть обнаруженной. Даже если ее будут искать уважаемые академики.

Курт поднялся с дивана и они с Коллинзом вооружились лупами и принялись изучать летунницу. Я машинально прижала руку к груди, словно летунница могла бы вырваться из своего стеклянного плена и атаковать меня.

Но получается, пока она этого не делает — я свободна? Я не умру, даже если за год не найдется средство избавиться от нее?

— Смотрите, вот они! — Коллинз выглядел полностью поглощенным своим исследованием. Бабочка захватила его и покорила. — Когда летунница находится в жертве, то эти усики ее маскируют. Видите, от них идет прикрывающий поток? Ваша супруга ведьма, и заклинания вошли в противоречие с ее магическим полем. Так она и проявилась, эта красавица. Нам очень повезло! Это огромное событие для мировой науки!

Курт отошел от стола — он был бледен, словно полотно. Я даже испугалась за него.

— То есть, — глухо произнес он, — если вы знаете, что она такое, то сможете меня от нее избавить?

Коллинз посмотрел на него с искренним сочувствием, и у меня что-то дрогнуло в душе. Мы были знакомы совсем немного, но я успела проникнуться к своему вынужденному мужу тем теплом, которое соединяет хороших людей.

Да, он был хорошим человеком. И да, мне было жаль его. Он не был негодяем или мерзавцем, он заслуживал понимания и любви. Курт сделал все, чтобы найти решение, и не его вина, что он не смог отыскать правильный ответ.

Как только я подумала о любви, то моя внутренняя дрожь сменилась жаром. Нет, я, конечно, мечтала о любви, как и все девушки, но сейчас, в нашей ситуации, о ней было слишком страшно думать.

Курта ведь можно полюбить. Я это чувствовала.

Но нет, нет. Не надо.

— Убрать летунницу можно только если знаешь движения магического поля того, кто ее подсадил. Или убить его. В архиве остались оттиски Анжелины, этого хватило бы, но… — Коллинз сделал паузу и добавил: — Это не она. Вас наградил этой пакостью кто-то другой, прикрываясь тем, что ведьма проклинала вас с костра. Ему выдался случай, и он его не упустил.

Курт понимающе кивнул. Справившись с волнением, я подумала, что теперь обретение истинной любви не сработает. Надо было искать другой способ избавления от летунницы.

— Я примерно представляю, кто это может быть. Мужчина, бывший военный с сильным даром, но законопослушный, нигде и никогда своего дара не проявлял, сражался во время Малой Мелетонской в Парагонских степях. У меня есть свидетели того, что в то время там было очень много летунниц. Он подобрал одну из них.

Коллинз торжествующе улыбнулся.

— Тогда чего же проще, друг мой? Отправляем официальный совместный запрос в следственный комитет и ищем того, кто подпадает под ваше описание и тогда жил в тех местах, где отметилась Анжелина. Придется, конечно, подождать, но голубчика сцапают, а там и до вашего освобождения недалеко.

Курт понимающе кивнул. Бледность отступила, и мне вдруг очень захотелось взять его за руку. Просто для того, чтобы ему стало ясно: он не один. Мы обязательно выстоим и спасемся.

— Вряд ли он будет сидеть где-то на окраинах, — ответил Курт. — Он в столице, я в этом не сомневаюсь. Ему нужно смотреть на дело своих рук. Ему нужно видеть, как я хороню своих жен.

Он был прав: без личного созерцания горя Курта мститель бы не обошелся.

— Кто-то из слуг? — живо предположил Коллинз. Сразу было видно настоящего ученого — он тотчас же взялся за решение научной задачи и не собирался выпускать ее из рук, пока не добьется результата. — Или, может быть, какой-то из ваших коллег?

— Нет, — покачал головой Курт. — Если бы это был коллега, то в ней нашлись бы его оттиски. У нас, инквизиторов, особые нити магии. И слуги — тоже нет. Я знаю всех их много лет и доверяю каждому, как себе.

— Сосед? Слуга соседа? — спросил Коллинз. — Впрочем, это уже детали. Давайте-ка составим запрос, и пусть этим занимается следственный комитет. Это, в конце концов, их прямая задача.

На том и порешили. Мы с Куртом покинули академию — когда в лицо ударил морозный свежий ветер, то меня невольно окатило тем восторгом, который ощущаешь разве что в детстве, когда зима несет тебе катания с горки, сказки у камина, коньки и гадания на ореховых скорлупках, что обещают богатую жизнь и прекрасного принца. Что ж, у нас по-прежнему была надежда, мы хоть примерно знали, кого искать, и новые бабочки пока не выбрались из груди Курта.

— Если он рядом, то знает, что ты достал из меня летунницу, — сказала я, когда мы пошли по улице. — Мог выследить нас вчера, когда мы относили банку с бабочками.

— Это меня и пугает, — признался Курт. — Впрочем, это и хорошо. Раз он все видит, то обязательно совершит ошибку. На этой ошибке я его и поймаю. А сейчас, — он вынул из кармана луковку часов и, уточнив время, довольно кивнул, — как насчет хорошего обеда в приятной компании? У Хейди скоро будут накрывать на стол, и она всегда рада гостям.

Глава 16

Кайя

Я невольно разволновалась — все-таки знакомство с членами семьи моего мужа, настоящее знакомство, а не короткая встреча на горке, когда Курт ловил Манфреда и девочку. Дом сестры Курта располагался в Каларгане, очень приличном районе, где всегда жила столичная интеллигенция, писатели и актеры. Когда мы с Куртом вошли в просторную светлую гостиную, где на ковре играла малышня, то мой муж по отчаянию негромко осведомился:

— Робеешь?

— Немного, — призналась я. Я не была из тех барышень, которым сам бес не брат и которые открывают ногой двери в любое помещение. Когда ты ведьма, пусть даже законопослушная, то невольно будешь робеть, приходя к кому-то в гости. Меня еще немного тревожил вопрос: представлял ли Курт своих жен своим сестрам раньше?

Почему я вообще волнуюсь? Это просто некое подобие деловой встречи — я ведь не настоящая жена, это всего лишь брак отчаяния по контракту. Каждый получает то, что хочет.

Интересно, какие проблемы своих прежних жен решал Курт? Впрочем, нет, неинтересно. Когда ты ныряешь в брак отчаяния, то понимаешь, что можешь и не вынырнуть.

— И незачем, Хейди тебе понравится, — ответил Курт, и я невольно оценила такой подход. Не я понравлюсь его сестре, а она мне.

Я важна. Мои чувства и состояние были важны — и Курт посмотрел на меня так, словно я имела значение сама по себе, а не потому, что у нас договорной брак.

Это тоже было что-то такое, о чем я боялась думать.

Хейди вышла из маленького кабинета, примыкавшего к гостиной, с улыбкой обняла брата. Была она невысокая, светлокосая и улыбчивая — люди с таким добрым выражением лица не носят камня за пазухой. Хотя я, возможно, просто плохо понимала, как идут дела в свете.

В конце концов, причем тут камень за пазухой? Нам с Хейди нечего делить, я для нее всего лишь седьмая жена несчастного брата…

Я окончательно растерялась.

— Наконец-то ты зашел, — не переставая улыбаться, сказала Хейди, усаживая нас на диван, обитый голубым шелком с цветочной вышивкой. На пестром ковре перед нами развернулась целая баталия: двое мальчиков устроили штурм крепости силами игрушечных солдатиков, а девочки-близняшки, совсем еще маленькие, организовали лазарет — впрочем, они не перебинтовывали славных военных, а пеленали их, и от всей картины веяло таким домашним уютом и теплом, что я невольно успокоилась.

— Да, вчера мы увиделись мельком, и я вас так и не познакомил, — произнес Курт и указал на меня. — Это Кайя, моя седьмая супруга. Есть неиллюзорная возможность того, что последняя. Это Хейди, моя сестра. Это Берта и Беттани, Макс и Николас.

Макс помахал мне солдатиком, зажатым в руке, Николас последовал его примеру. Девочки улыбнулись и пропели:

— Дастуйте!

— Очень рада познакомиться со всеми вами, — ответила я. Семья Хейди мне понравилась. Спокойные, добрые, не заносчивые люди — от каждого из них шла волна мягкой тишины и принятия человека таким, какой он есть. Возможно, Багровый Первоцвет отдыхал с ними душой. Здесь, в этой гостиной, он был не чудовищем, а просто братом и дядей, просто человеком.

— Так что же оборотень? — спросила Хейди. Курт только рукой махнул.

— Выпил, хотя ему нельзя. Алкоголь вошел в конфликт с лекарством, и он обратился. Ничего плохого не замышлял, в самом деле решил покатать девочку с горки… и он помог мне с моей проблемой.

Хейди ахнула, прижала ладонь ко рту и дотронулась до колена брата. Когда-то все они так же сидели на ковре, погруженные в мир своих детских игр, и Курт был главным, тем, кто придумывал самое интересное и приходил на помощь, когда та была нужна. И вот теперь, когда он сам уже много лет тонул в своей беде, Хейди протягивала ему руку.

Он был не один. Он всегда это знал.

— Что-то удалось узнать? — встревоженно спросила она.

— Во мне червь проклятия, который размножается, перепрыгивая на мою жену, — четко отрапортовал Курт, словно находился на докладе у начальства. — Кайя оказалась ведьмой, он вступил с ней в конфликт и был обнаружен. Пока второй перенос не произошел, червь боится ее. Я примерно понимаю, как выглядит тот человек, который меня проклял.

Хейди снова ахнула.

— То есть, это не Анжелина? — спросила она. — Кто-то другой?

— Да. Военный, который сражался во время Малой Мелетонской в Парагонских степях. Он был свидетелем того, что случилось с Анжелиной. Он меня ненавидит, и я полагаю, что все это время он находится рядом. Ему надо смотреть и видеть, как умирают мои жены, и как я себя чувствую при этом.