Родники рождаются в горах

Мамин крик собрал народ — сбегались и с верхних улиц и с нижних. Из дому выскочил Алибег, за ним Шумайсат.

— Что здесь такое? — она, еще ничего не понимая, впотьмах натягивала на голову соскользнувший платок.

Алибег, раздвигая плечами соседей, пробирался к отцу.

— Что с тобой, отзовись? — спрашивал он, склонясь над ним.

— Вот этим его зарезали, — сказал кто-то, поднимая кинжал, валявшийся рядом с трупом Жамала. — Вот, смотрите все! Он убит этим кинжалом.

— Нет! Нет! — вырвалось у моей матери.

— Это ты его убила, мерзавка. — Шумайсат кинулась на мою мать с кулаками.

Люди удерживали обезумевшую от горя женщину.

— Ты повинна во всех несчастьях, падаль! — вопила она.

Маму повели в сельсовет. Я бежала рядом.

— Отпустите мою маму! — просила я. — Она ни в чем не виновата. Куда вы ее ведете? Она его не убивала!

— Иди домой, к сестрам! — сказала мне мама. — Я скоро вернусь.

Подбежавшая Пари положила мне на плечо руку.

— Иди домой, Патимат… Аллах, зачем она его убила?

— Парихан здесь ни при чем! — крикнула из толпы Хуризадай. — Я вспорола этому подлецу живот.

Что было дальше, я помню смутно. Меня силой отвел домой Омардада.

— Нечего тебе здесь делать!

— Моя мама не убивала! Зачем ее увели? — повторяла я.

— Успокойся, — сказал Омардада. — Парихан выполнила свой долг.

Целую неделю Омардада не пускал нас в школу. Каждый вечер он приходил к нам, ночевал на веранде. Старик за эти дни помолодел, подтянулся.

— Старший сын мой убит, — говорил он Халун. — Зато Парихан теперь я называю мужчиной.

Халун недоумевала.

— Давно известно, что с человеком надо пуд соли съесть, только тогда его узнаешь. Казалось, Парихан хоть в рот палец положи — не укусит. Невозможно поверить, чтобы она могла убить.

— Если воробью совать часто палец в рот, и он разозлится. Не понимал Жамал, что можно, чего нельзя.

— Наверное, нет человека слабее меня, Омардада! В день его похорон я не знала, куда деваться. Мое сердце обливается кровью, Омар…

— Низкого человека всегда ждет бесславный конец. Ты думала, ему устроят торжественные похороны? Поверить трудно — мужчина убит женской рукой. Позор для горца — такая смерть!..

И правда, без всякого шума был предан земле Жамал — это как-то даже не вязалось с обычаями аула. К утру следующего дня уже умолк плач в его доме. В те годы женщины копали могилы умершим, но ни одна женщина даже не пришла на кладбище. Три старика да Алибег рыли землю.

— Не в отца пошел сын, — сказала Халун, вздыхая.

Я молчала, в моем сердце сострадание сменялось злостью, злость уступала место жалости.

— Халун! — крикнул Омардада, прикусывая конец уса. — Принеси-ка мне ножи, топоры и точило!

— Когда он не в поле, это истинное мучение для меня, — ворчала Халун.

— Что ты там бормочешь? — осведомился Омар, приложив ладонь к уху.

— Говорю, пошли аллах тебе здоровья!

— Ну то-то!

Вскоре Халун вернулась с огромным свертком. Омардада положил его на колени, снял промасленную тряпку…

«Харт, харт, харт!» — вскоре разнеслось по дому. И как-то все сразу стало легче, проще, спокойнее…

Я возвращалась домой. У ворот Омардады стояла толпа. Мажид пустил на полную мощность висевший на веранде репродуктор — громкие звуки собирали все больше народу.

Омардада шел к дому, придерживая под мышкой перевязанный веревкой сноп травы. Поравнявшись с толпой, старик бросил его на землю, расправил плечи, широко расставил ноги и прислушался. Когда голос в репродукторе умолк, Омардада спросил:

— Что они говорят?

— Скоро змею раздавят в ее норе, в самом Берлине, — ответил Мажид.

— Они же грозились взять нас голыми руками, — заметил кто-то. — А теперь, наверное, держат голову, как Надиршах, когда убегал с наших гор.

— Как бы враг ни держал голову, он разбит, — заговорил Омардада. — Козу до Мекки донесли бы ноги, да волки ей встретились по дороге. Когда слишком быстро бежишь за водой, есть опасность разбить кувшин! Пусть падут врагам на головы все беды, что они сами принесли народам…

— Надо сжечь у них все дотла! — воинственно крикнул какой-то старик. — Не оставить камня на камне!

Меня и Нажабат несколько раз вызывали в школу, но Омардада был непреклонен. «Не пущу их, пока вода не потечет по верному руслу», — говорил он.

Каждый день, засунув нож за голенище, он отправлялся в крепость — относил маме поесть. Я с завистью думала о том, что он увидит маму, и всегда провожала печальным взглядом старика, пока он не скрывался из виду. Сегодня, как только он вышел за ворота, я услышала еще чьи-то шаги. К Омардаде быстро подошла Сапинат — наш новый председатель.

— Никак времени не выберу, Омардада! Вчера еще хотела зайти к вам с Халун, да поздно вернулась с поля. Я все думаю о бедной Парихан и ее сиротах!

— Не знаю даже, дочка, чего и ждать! Пока все идет по-прежнему. А как у тебя дела? Халун сказала, что позавчера ты заходила.

— Я хотела посоветоваться с тобой, Омардада. Надо получше наладить помощь семьям фронтовиков. Я ведь на работе новый человек. Вы все должны мне помогать, иначе у меня ничего не выйдет.

— Правильно, доченька! Пока председатели советуются с народом, они на земле, стоит им от людей оторваться, это уже небесные светила. Самое хорошее дело — труд человека, всегда связанного с землей. Никто не назначает, никто и не снимает с этой священной должности. Пока земля жива и набухает в ней зерно, жив и пахарь! — Омардада улыбнулся.

— Правильно, Омардада! Передай Парихан привет. Скажи, что я обязательно приду к ней.

— Если тесен у тебя сапог, что тебе до того, что мир широк! — Омардада вздохнул и пошел по улице. Не любил он говорить с людьми о моей матери…

— Омардада! — крикнула ему вслед Сапинат. — Я хочу созвать сегодня правление. Хоть и неудобно мне в это трудное для вас время беспокоить, приходи!

— Созывай, доченька, созывай! Хоть рыба и спит на дне реки, но вода-то бодрствует!

Мне казалось в те дни, что на меня обрушился весь мир. Разговаривала я с трудом. Передо мною все время всплывало мамино измученное лицо. Стоило мне заснуть, я видела, что маму уносит река или она падает в пропасть с отвесной скалы. Нажабат так же, как и я, мало разговаривала, только плакала украдкой. Асият ходила с распухшим от слез лицом.

— Мама, моя хорошая мама! Когда же ты вернешься?

К нам заходил Мажид, молча обнимал Асият.

Мне и Нажабат он приносил книги, заставлял читать, спрашивал прочитанное. Иногда он рассказывал нам про войну, про своих друзей-героев.

Халун и Омардада звали нас к себе ночевать, но мы не соглашались.

Нажабат говорила:

— Когда мы дома, мне все кажется, что мама вот-вот постучит в дверь.

Наш дом был согрет теплом мамы — никуда не хотелось идти, я тоже каждую минуту ждала ее, но молчала.

Халун, Омардада и Мажид оставались у нас на ночь. Мне они порой даже мешали — одной можно было поплакать в подушку, когда никто не видит, не слышит.

Единственной моей радостью были грядки у дома, Я посадила еще ранней весной овощи и цветы. Утром я поливала свой огород, следила, насколько стали «мои посадки» за ночь больше или гуще. А к вечеру, когда с гор спускалась прохлада, я полола на грядках сорняки. За работой я отдыхала, ужасы последних дней иногда казались сном. Земля привязала меня к себе, я стала более скрытной с людьми. Во мне укрепилось желание стать агрономом, но с каждым днем эта мечта отступала все дальше, становилась недоступнее. Что будет со школой? За водой к роднику я тоже стала ходить одна. Мне теперь было не до детских страхов! Я любовалась всем, что попадалось мне по дороге. Меня радовали даже пустующие участки земли. «Вот стану агрономом, посажу здесь деревья или посею пшеницу. Омардада похвалит меня, скажет, что я пошла по его пути».

Халун принесла нам хинкал с мясом и чесноком, накормив, ушла домой. Ночевать у нас остался Мажид, Мы легли спать раньше обычного. Я, как всегда, думала о маме, долго не могла сомкнуть глаз. Время тянулось медленно. Наконец я заснула, но перед рассветом проснулась снова. Я быстро оделась, и вот уже ворота, тихо скрипнув, захлопнулись за мной.

Лик неба был еще бледным. «Как у заплаканной девушки, которую против воли выдавали замуж», — мелькнуло у меня в голове. На ноги с цветов и трав падали слезы, а вытирал их подол моего платья. Кое-где в небе догорали бледные, мелкие искры звезд — свидетели померкшего ночного величия.

Я сняла чувяки и босиком побежала по дорожке. Куда? Я сама не знала. Вон доберусь до той горки! Совсем рядом, могучим течением раздвигая древние скалы, ревела река. Она мчалась бешеным галопом, как необузданный, упрямый скакун.

Я залюбовалась потоком. Он ударился о панцирь громадного утеса, и на моих глазах происходило чудо — вместо мутной, строптивой реки вырастал молочно-белый столб, отвесно падающий в таинственные недра, куда я никак не могла заглянуть. Река, сама рожденная солнцем и ледяной горой, щедро раздающая по дороге воду деревьям, травам и цветам, здесь, на краю пропасти, вызывала к жизни водопад. В этом перевоплощении мне чудилась особая торжественная закономерность. Если бы не неумолчный грохот, можно было бы услышать, как ниже, там, в ущелье, настойчиво и безотказно постукивают мельницы. И замри, по приказу могучего волшебника, водопад хоть на час, прервут эти мельницы, неустанно, неутомимо служащие человеку, свою необходимую нам всем работу.

Как не любить природу, если столько в ней чудес! Как не стараться постичь ее законы!

— Ты всегда верна себе! — рядом со мной стоял Мажид.

— Ты что, приставлен ко мне? Зачем ты пришел сюда?

— Как зачем? Отец и мать посылают меня на ночь охранять вас. И что же — просыпаюсь, и вдруг — нет тебя. Я испугался. Тебе следует быть осторожной, пока не разобрались во всем этом деле.

— И все-таки нечего за мной шпионить!

— Ты еще так молода, а гордости у тебя на троих.

— Мне легче здесь, Мажид. Ты должен понять. Посмотри, как красиво вокруг!

— Да, наши горы прекрасны. Посидим здесь на камнях, Патимат. Утром я любовался твоим огородом, цветником. Ты, кажется, окончательно решила стать агрономом. Теперь я считаю это и в самом деле твоим призванием. Немало я об этом раздумываю. И даже мечтаю, что ты поступишь в Московскую Тимирязевскую академию…

— Я-то уж как раз не могу мечтать об этом. Мама…

— Вытри слезы, Патимат! Мама скоро вернется, все выяснится, жизнь у вас снова наладится. Вечером я тебе принесу интересную книгу об одном сельском агрономе. Судьба его была сложной, да ведь легких судеб и не бывает… Немало этому человеку пришлось потрудиться, пока он добился своего. Взгляни вверх! Видишь, летит орел…

Я подняла глаза и стала следить за полетом царственной птицы.

— Орел гонится за добычей, — сказала я.

Орел, набирая высоту, летит за облака. Он крыльями рассекает туман, молнией врезается в тучи. Воздух свистит от взмахов его крыльев. Но на этот раз не голод гонит его вперед. Им движет любовь. Он преследует орлицу…

Долго любовалась я брачным полетом птиц. Природа раскрывалась перед моими глазами все более многогранной, все более прекрасной. Мне помогали постичь ее законы и старый Омардада, и Мажид, и мама…

«Буду настойчивой, бесстрашной, буду смело идти к своей мечте», — давала я себе обещание.

— Патимат, я тоже хочу рассказать тебе, к чему я стремлюсь. Как только кончится война, я уеду отсюда.

— Куда, Мажид?

— Поеду в город, буду строить дома. Нога у меня уже скоро совсем заживет.

— Но когда кончится эта война?

— Скоро, Патимат, теперь уже совсем скоро. А сейчас идем домой. Солнце всходит. Нас хватятся.

— Идем, Мажид!

Почему сегодня мне так легко? Как будто крылья выросли у меня за плечами.

XII

Коль светит солнце золотое И все-таки тебе темно, Светильник зажигать не стоит: Он не поможет все равно. (Народная песня) Заставляет дров сухих горенье Пламенеть и мокрые поленья. (Пословица)

Омардада и Халун спозаранку собираются в район. Я слышу страшное и ставшее ненавистным слово «суд»…

Уже несколько дней, как Омардада разрешил нам с Нажабат ходить в школу. Там нас ни о чем не расспрашивали, одноклассники держались как обычно.

— Сегодня опять останься дома, Патимат! — мягко сказал Омардада.

— Я тоже пойду с тобой, — заявила я.

— Нет, ты там не нужна. Мы вернемся, все подробно расскажем.

— Я пойду! Я хочу увидеть маму. — Мой голос дрожал.

— Отец, возьми ее. Она уже взрослая. С Нажабат и Асият останусь я, — предложил Мажид.