Родники рождаются в горах

— Я тебя не понимаю.

— Вот поэтому я и хочу поговорить с тобой.

— Поздно уже, я и так засиделась здесь… Мама ждет.

— Я ее предупредил, что задержу тебя ненадолго. — Он снял китель, бросил его на траву и сел рядом.

— Ну что ж, я тебя слушаю, — сказала я, скусывая стебелек травы.

— Ответь, почему ты последние дни такая печальная? Почему избегаешь меня? — Голос его дрожал.

А мне было просто грустно.

— Мажид…

— Не печалься попусту. И запомни, что бы там ни было, ты мне не чужая.

— Мажид, Мажид, ты так добр ко мне, — только и смогла я произнести.

— «Ура» — мне, а любовь — другому… Ведь так получается, Патимат?

— В моем сердце вообще нет любви. Мне никто не нужен, — сказала я, вставая.

— А Алибег?

— И Алибега я не люблю!

— Побудь здесь еще немного. Если бы я мог помочь тебе… Ты со мной не откровенна… Не стесняйся меня, Патимат!

— Я ничего от тебя не скрываю, Мажид.

— Я ждал, Патимат, чтобы ты все рассказала сама — мне тяжело заводить этот разговор. У тебя не хватило мужества. Ты не опускай голову! Впрочем, у тебя все написано на лице.

— Мажид, перестань…

— Знай, что сговор наших родителей нас не связывает. Ты была еще ребенком, когда я уезжал в армию. Там я тебя вспоминал босую, с косами. Ты была чем-то похожа на стрекозу. Я вернулся, ты стала взрослой. Отец называл мне всех девушек аула, я молчал. Но когда я убедился, что отец от меня не отвяжется, я ему признался, что полюбил тебя. Ты знаешь характер отца, я даже не успел перемолвиться с тобой, мои родители пошли к твоей матери. А мне ведь ответ нужен был только от тебя. Я, по правде говоря, не думал, что ты кого-то уже любишь. Но, увидев тебя на сцене с Алибегом, я понял, что опоздал.

— Мажид, это ведь просто роль… В пьесе Гамзата Цадасы.

— Дело не в пьесе, а в твоей игре. Потом я видел, с какой любовью ты стирала рубашку Алибега. Не думай, что я следил за тобой. Все это нечаянно вышло.

— Мажид…

— Не плачь, Патимат. Мы должны серьезно думать о будущем. Семья… Это так сложно. Береги свою любовь…

— Любовь! Где найти ее, любовь?

— Ты вот выслушай меня. Я понимаю, что тебе не легко рассказать все моим родителям и своей матери. Не так еще свободен от предрассудков наш быт. Не так еще вольна в своих поступках наша женщина. Но ты не волнуйся. Я все беру на себя. Нам, мужчинам, легче…

Его доброта меня унижала. Было бы проще, если б он ругал меня, а не был так ласков…

— Что же ты сделаешь?

— Предоставь все мне. Самое главное, чтобы ты знала — я тебе ни в чем не помешаю. Послушай еще моего совета. Не бросай учиться… Поезжай в город.

— Ну это-то я могу обещать…

— Знай, дорогая, что с сегодняшнего дня ты — моя сестра.

Мажид поднялся, стряхнул с кителя налипшие травинки.

«Сестра, сестра, сестра», — повторяло мое сердце.

— Мне больше всех жаль свою маму, — добавил Мажид. — Она радуется, что все уладилось, и часто говорит: «Зачем мне ставить на полку чужую глиняную тарелку, когда есть своя, фарфоровая?» Надо будет подготовить ее постепенно.

Мажид пошел вперед.

Будто стопудовую гирю положил он мне на сердце. Я медленно доплелась до дома, но почувствовала, что нет сил открыть ворота. Ягненок, тихо блея, прыгал вокруг меня. И тут мне пришло на ум, что Омардада, когда ему тяжело, уходит в поле…

Спустившись на нижнюю делянку, я снова села на скошенную траву. Темнело. Ягненок присмирел и, прижавшись ко мне, смотрел в лицо, как будто хотел утешить… Я гладила его по курчавой мягкой шерсти. Если бы можно было стать снова веселой и беззаботной, как в детстве.

Тихий, спокойный вечер… Я ловила дыхание засыпающей земли и постепенно успокоилась. «Все пройдет, все печальное минует», — будто кто-то нашептывал мне… И я, забыв о своих горестях, вдруг начала думать совсем о другом… Сколько звезд на небе? Вечно ли оно было таким, как сейчас? Хорошо полететь ввысь! Я оттуда бы принесла маме в подарок полный подол звезд. Где ночует солнце? Куда уходит гулять луна днем? Надо поговорить об этом с Омардадой!.. Омардада! Воспоминание о нем, как молния, расщепило мне сердце. Он не будет больше меня любить… Дорогие мои старики, я не могла поступить иначе.

Ягненок вскочил на ноги и заблеял. Я почувствовала, что мы не одни в поле. Да, рядом снова был Мажид. Он подошел совсем близко.

— Ты, Патимат, вроде домой собиралась! — весело сказал он, будто ничего не произошло.

— Ты, Мажид, тоже отправился домой! — в тон ему постаралась ответить я.

— Я просто вышел покурить, — вытащив кисет, он начал скручивать папиросу. — Погуляю еще, а ты, Патимат, иди домой. Мама, наверное, волнуется…

— Спокойной ночи! — крикнула я уже издали.

Ягненок покорно бежал за мной.

XI

Мой горский намус, суровый намус, Выше гор, тоньше лезвия кинжала, Если затронут тебя вдруг, Сердце нежное превращается в сталь. * * * Как много папахи носящих, Как мало мужчин настоящих! (Пословица)

Наша соседка получила похоронную — на фронте погиб ее сын. Крики и плач слышны были у нас сквозь закрытые окна.

— Если бы я могла пойти туда и горевать вместе со всеми! — сказала мама. Она взяла кружку, рука дрогнула, вода разлилась. Мама о чем-то спросила Хуризадай, забежавшую к нам.

— Да, это правда! — ответила та. — Он вышел со склада, в руках у него было чохто[9] с твоих волос. Это видели многие! А людям дай только зернышко, они мигом наполнят сплетнями мешки.

— Не могу поверить, Хуризадай! Он все-таки мужчина…

— Мужчины — на войне! — возразила маме Хуризадай.

— Не знаю, как быть! Я забыла обо всем, покрылось пеплом все, что я испытала за эти годы. Думаю только о своем позоре. Лучше бы мне было умереть.

— Ты так не убивайся! Нет горы без вершины, нет поля без края. Против сильного льва найдется лев посильнее. Даже осел не может поднять груз, который ему не под силу.

— За что мне это новое испытание?

— Ты, Парихан, не убивайся… Пройдет время…

Мы чувствовали, что у мамы какое-то горе и она скрывает его от нас. Я, Нажабат и даже маленькая Асият говорили шепотом.

— Что вы совсем умолкли? Патимат, поставь на огонь молоко, — сказала мама ласково.

— Мы не голодны, — проговорила Нажабат.

— Где это вы успели поужинать? Готовьте еду.

— Если только ты будешь есть с нами, — сказала я, снимая с молока сливки.

— И я тоже буду, конечно!

Мама помолилась.

— Аллах, побереги моих детей, пожалей их!

Мы ужинали, когда вошел Омардада.

— Посиди с нами. — Мама, чтобы освободить место на столе, взяла глиняную миску с маслом и не смогла удержать ее в дрожащих руках. Миска упала и разбилась вдребезги.

— Ой, как я из осторожна! Собери, Патимат, куски масла, что почище, в другую тарелку.

— Почему ты не садишься, Омардада? — спросила я, подвигая стул.

— Садиться я не собираюсь, думаю о разбитой миске. Теперь ее, как ни старайся, склеить нельзя. Ее надо было держать покрепче в руках, Парихан. — Омардада прищурил глаза.

Мама вспыхнула.

— О чем ты, Омардада?

Старик, не ответив, подошел к стене, резко сорвал со стены портрет моего отца и, сутулясь, вышел. Мы молча смотрели ему вслед.

— Кушайте, дети! Омардада сегодня не в духе, — сказала мама, стараясь улыбнуться. Она притворялась, будто ест вместе с нами, стуча пустой ложкой о тарелку.

— Парихан! Парихан! — услышала я с улицы голос Пари и выскочила на веранду.

— Поднимайся к нам! — радостно предложила я и подумала: «Сейчас в доме станет не так мрачно».

— У меня ни минуты времени! Скажи маме, чтобы она вышла на собрание. Приехал представитель из района. Говорят, будем переизбирать председателя.

Я передала маме слова Пари.

— Хоть мне и нездоровится, но пойду, — сказала мама, немного оживляясь.

Проснулась я оттого, что скрипнула дверь. С собрания вернулась мама. Вместе с ней пришла Хуризадай.

— Хорошо, что ему люди все высказали! — торжествовала соседка. — Ты видела: он то бледнел, то краснел? Морда-то прямо как у буйвола.

— Он привык считать, что колхоз его собственность. Сначала готов был всех проглотить, кричал. А потом утих, как улей, брошенный в реку.

— Ведь недаром старики говорят: «Ударишь медведя веткой, он разозлится. Ударишь палкой — он покорится!» Когда Жамал понял, что все его проделки известны, из него прямо масло потекло…

— Ничего другого ему и не оставалось! Весь колхоз выступил против него!

— Вот только не понравилось мне, Парихан, что ваш Мажид отказался быть председателем.

— Его ни за что не отпустит военкомат. А ты не волнуйся, Сапинат будет хорошо работать, она быстрая, умелая!

— У меня против нее нет камня за пазухой. Но все-таки мужские руки остаются мужскими. Ну, прощай, я пойду, Парихан. — Хуризадай приоткрыла дверь.

— Прошу тебя, ради аллаха, переночуй у нас. Мне как-то не по себе, — удержала ее мама.

— Нет, сегодня никак не могу. Я видела, что ты себя неважно чувствуешь, вот и проводила тебя домой. Спокойной ночи.

Мама стояла у двери, пока не утихли шаги Хуризадай. Потом начала молиться. Я не спускала с нее глаз. То, прося помощи у земли, мама головой касалась пола, то, умоляя о чем-то небо, поднимала кверху руки.

— Зачем матери рождают таких сыновей? — шептала мама. — Эти люди приходят на землю только для того, чтобы портить жизнь другим. Почему я, несчастная женщина, попалась ему на пути? Аставпируллах, аставпируллах! Прости меня, аллах, за жалобы! Очень уж я несчастлива. — Мама тихонько подошла к нашей постели, нагнулась над нами. — Дочки мои золотые, одна лучше другой! Дети любимого мною Ахмеда. И на вас может упасть пятно из-за подлого Жамала. Ради вас мне нужно и с себя смыть этот позор. Человек умирает только однажды. И мне не написано на роду умирать десять раз, — она взяла лампу и вышла в другую комнату. Я подкралась к двери и заглянула в щелку.

«Почему она говорит о своей смерти?»

Мама искала что-то под постелью отца. Вот она вынула кинжал Омардады. Этот кинжал старик положил у люльки моего брата Магомед-Жавгара, когда тот появился на свет. «Пусть сон его будет спокойным и сладким», — сказал тогда Омардада.

Мама, зажав ножны между коленями, с трудом вынула кинжал, внимательно его осмотрела и снова сунула в ножны. Потуже завязав платок, она направилась к двери. Я быстро юркнула в постель и накрылась одеялом.

Потушив лампу, мама поставила ее на окно и, произнеся «лахавлавала», тихонько притворила за собой дверь на веранду.

«О каком позоре говорит мама? О каком пятне?» — спрашивала я себя. Было ясно только одно — над нами нависла новая беда. Все это связано с Жамалом. Какое зло опять причинил этот ненавистный мне человек?

И вдруг я вспомнила чей-то рассказ о девушке, повесившейся ночью в сарае, — не могла вынести сплетен, которые разнесли о ней по аулу кумушки.

Я даже не заметила, что натянула на себя платье наизнанку. При неярком свете месяца я увидела маму — она медленно шла по улице, останавливалась, потом снова продолжала путь. Постепенно шаги ее стали увереннее. Я, прячась в тени заборов, кралась за нею. Она остановилась у ворот дома Жамала. «Что она задумала?» Я хотела окликнуть ее, но не успела. Мама проскользнула в ворота. «Что будет?» Я по стене влезла на крышу и, с трудом удерживаясь на ней, заглянула на веранду. Руки мои дрожали, каждую минуту я могла соскользнуть вниз.

Мама довольно долго простояла на ступеньках, потом резко повернулась и пошла к воротам. Я осторожно спустилась с крыши.

Мама была такой жалкой, что я решила подойти к ней и увести домой. Двурогий месяц спрятался в облака.

Вдруг я услышала нечеловеческий крик матери. Я бросилась к ней и тут же отскочила. Облака разошлись — привалившись спиной к забору, стоял Жамал: он держался руками за живот.

— Аллах! — кричала мама во весь голос. — Аллах! — она выронила кинжал из рук.

— Пари… хан, — с трудом произнес Жамал. — Я… тебя… — и рухнул на дорогу.