Родники рождаются в горах

— Ты же видишь, сколько там людей! До свидания! — крикнула я и побежала через лужайку. Мне хотелось сегодня пройти по полю одной, подумать обо всем хорошенько.

Мне помешал Мажид.

— Чем ты так озабочена, Патимат? — спросил он, догнав меня.

— А я вовсе и не озабочена, — ответила я резковато. После моих ночных раздумий мне пока не хотелось разговаривать с Мажидом.

— Посмотри, Патимат, сегодня я первый день снял повязку. — Он показал мне большой красный рубец на голове.

— Чем ты был ранен, Мажид? — вскрикнула я.

— Осколком от бомбы!

— И на ноге у тебя тоже такая рана?

— Рану на ноге я тебе не покажу, Патимат, — он вздохнул. — Ты не можешь себе представить, как я на фронте тосковал по такому тихому дню. Наше поле, наши горы все мерещились мне. Ведь от этой крутой тропинки до границы Германии тянулась моя дорога. Мечтал дойти до Берлина, но народная пословица гласит: «Не знает сабля сожаленья, у пули не бывает зренья». Я не дошел…

Я с сочувствием смотрела на него.

— Ну, хватит про войну, — он будто от чего-то отмахнулся. — Поговорим о веселом. Кем ты хочешь быть, Патимат?

— Не знаю… Еще не знаю.

— Я думаю, что ты станешь артисткой.

— Артисткой?!

— А почему ты удивляешься? По-моему, у тебя большие способности к этому.

— Откуда ты это взял?

— Я видел, как ты репетировала роль Умайганат. Но не смог понять, кто твой Айдемир.

— Ты это скоро поймешь! — сказала я, немного рассердившись.

Мы действительно репетировали пьесу Гамзата Цадасы «Айдемир и Умайганат». Роль главной героини досталась мне, а Алибег должен был играть Айдемира. Я готовилась к спектаклю, как к большому событию. Перед сном и до школы три-четыре раза я повторяла свою роль. «Как Мажид мог это узнать? Неужели он за мной подглядывает?»

— Почему ты так смутилась? Ты же не для себя учишь роль, выйдешь в конце концов на сцену.

— Вот и подождал бы, пока я выйду на сцену! Нечего было следить за мной. Если ты уж так хочешь знать, кто Айдемир, сейчас же скажу. Это Алибег. Как ты об этом не догадался с твоими способностями разведчика?

— Вот ты и рассердилась. Напрасно я тебе сказал. Теперь уже больше не увижу тебя в окне.

— Да, наперед буду умнее! — я улыбнулась. Должна же была я догадаться, что против моего окна веранда разведчика!

Расхохотавшись, я пошла вперед, но Мажид не побежал за мной и не крикнул «подожди!». Он медленно шел следом, на одной руке нес свой китель, а в другой держал мою сумку.

— Отдай сумку! — я обернулась, раздосадованная тем, что он не попытался меня задержать.

— Отними сама! — он помахал ею, смеясь, но вдруг побледнел, рука его так и застыла в воздухе. С большой связкой сена за спиной к аулу шла Пари. Мажид сел на траву, рядом с ним села и я.

— Переждем, Патимат, пока она пройдет. Не могу я смотреть на ее печальное лицо. Если бы меня девушка так полюбила, как Пари Сайгида, не жалко было бы за нее жизнь отдать.

Я, не отвечая, смотрела в сторону аула. Алибег стоял на крыше своего дома и, приложив руки к глазам, как в бинокль, глядел на нас.

Мама постоянно хвалила Омардаду, перечисляя достоинства Халун, Мажида, покойного Сайгида.

— Что бы мы делали, если бы не Омардада! И Мажид весь пошел в отца, такой умный, добрый, отзывчивый…

— Уж очень ты, мама, часто последние дни напоминаешь мне о доброте Омардады. С какой стати ты решила взвешивать все его достоинства? — вспылила я, взяв в руку два кувшина, чтобы идти к роднику.

— Люди бывают разные, — продолжала мама, будто не замечая моей горячности. — В твоем возрасте так легко ошибиться. Чтобы угадать, каким будет сын, надо смотреть на отца.

Один кувшин выскользнул у меня из руки и разбился.

— Ой, мама! — вскрикнула я.

— Сама жизнь тебя учит, Патимат, — сказала она. — Нельзя в одной руке удержать два кувшина.

Рано утром я пошла косить. К полудню вернулась домой с охапкой травы. Нажабат поставила на керосинку вчерашний суп из чечевицы, отложив чулки, которые штопала для младшей сестренки.

— Тебя Асият встретила? Она побежала за тобой. Уже три раза звали на репетицию. Сегодня вечером спектакль. Ты что, забыла? Почему так долго задержалась в поле?

— Хотелось все закончить…

Не успела я умыться, как вошел Алибег.

— Патимат еще не пришла? — спросил он, не заметив меня.

— Пришла, а что? — ответила я.

— Ты, я вижу, совсем не волнуешься! Собирайся, сейчас будет генеральная репетиция в клубе.

— Подожди, умоюсь.

Вдруг керосинка вспыхнула, пламя поднялось до потолка. Нажабат отбежала в угол комнаты.

— Бегите на веранду! — крикнул Алибег.

Он схватил керосинку, казалось, что он держит в руках огненный столб.

— Алибег! — завопила я.

— Бросай! Бросай! — кричала Нажабат.

Алибег через открытое окно прыгнул на веранду и выбросил пылающую керосинку на улицу.

— Ой, как испугалась! — Нажабат подскочила к Алибегу.

Я тоже бегала вокруг него.

— Жить тебе, что ли, надоело? Руки-то у тебя целы? Брови и ресницы опалил.

— Если бы не выбросил керосинку, дом сгорел бы! — он размахивал покрасневшими руками.

— А если бы ты сам сгорел?! — сердилась Нажабат.

— Умайганат осталась бы без Айдемира! — вздохнул Алибег, печально взглянув на меня.

— Снимай быстро рубашку, постираю! Она вся в копоти. — Я налила в таз воды.

— Я сбегаю домой переодеться.

— Подожди здесь, пока постираю, — я ласково посмотрела на Алибега. Он сразу преобразился. «Люби меня, люби меня», — молили его глаза. Словно не к рубашке, а к раскаленным углям прикасались мои руки.

Склонясь над тазом, я опасливо оглядывалась вокруг, а почему — сама не понимала.

— Откуда дым, продохнуть невозможно? — спросил Мажид, входя в комнату.

— Керосинка взорвалась! Если бы не Алибег, мы бы все сгорели, — объяснила Нажабат.

— С такими вещами не шутят, — покачал головой Мажид.

— У него вся рубашка была в копоти, — сказала я, будто оправдываясь, — вот я ее и стираю.

— Был бы он сам невредим! А копоть всегда можно отстирать.

Мажид вышел.

— Ты, кажется, смущена, что Мажид застал тебя за стиркой моей рубашки? — подбородок Алибега дрожал, он выхватил у меня из рук мокрую рубашку. Неожиданно он стал похожим на своего отца. Во мне вспыхнула ненависть к Жамалу, но тотчас погасла.

— Подожди, я высушу ее и поглажу! — кричала я вслед Алибегу, но он даже не оглянулся. Навстречу ему по лестнице поднималась моя мама.

— Мчится, как бычок, которого укусил овод, — сказала она. — Зачем он приходил?

— Если бы он у нас не оказался, наш дом сгорел бы.

— Да, я видела нашу керосинку на улице. Сколько раз я вам говорила, что нельзя ее долго оставлять зажженной. Не слушаете вы меня, а потом получаются неприятности. А ты, Патимат, уже совсем взрослая девушка. Да, да, я знаю, что говорю! Пора тебе разбираться в людях — кто плох, а кто хорош. Держись от Алибега подальше, как небо от земли.

— Я от него ничего дурного не видела. Он мне всегда помогает…

— Я ни разу не слышала, чтобы из вороньего яйца вылупился орленок. Посмотри на Жамала. Все мужчины воюют, а он в ауле отращивает себе брюхо!

— Патимат! Быстро иди в клуб! Тебя там ждут! — крикнули мне с улицы.

Когда я увидела, что клуб переполнен, у меня даже ноги подкосились от страха. «Сумею ли я хорошо сыграть свою роль!»

…Перед сценой на скамейках сидели женщины, несколько стариков, подростки да два-три инвалида, вернувшихся с фронта. В углу я увидела и Мажида.

Когда раздвинулся занавес, я смутилась, но постепенно осмелела.

…Вот мачеха и отец избили меня за кувшин, разбитый не мной, а их дочерью Симисхан. Сквозь слезы я пела свою последнюю песню. Чем каждый день терпеть оскорбления, лучше умереть. Я накинула веревку на гвоздь. Из зала послышались тревожные крики. Я забыла обо всем — мне казалось, что я действительно Умайганат. Не знаю, могла бы я в самом деле надеть себе на шею петлю, но была близка к этому. В эту минуту на сцене появился Айдемир.

— Что с тобой?

Я не могла вымолвить ни слова. Громко прозвучала подсказка суфлера, И за ним я была не в состоянии ничего повторить.

— Патимат, ты все портишь! — кричали мне из-за сцены участники спектакля.

— Алибег, — промолвила я дрогнувшим голосом.

— Айдемир! — поправил разозленный суфлер.

— Патимат, я хочу с тобой поговорить! — произнес, наконец, Алибег — Айдемир.

— Умайганат! — выкрикнул суфлер в бешенстве.

— Умайганат! Умайганат! — решил Алибег исправить оговорку. Лицо его сияло счастьем. «Любишь? Любишь?» — спрашивали меня его глаза. «Люблю», — говорили мои в ответ.

Не знаю, долго ли мы стояли так, молча глядя друг на друга, аплодисменты зала вывели нас из забытья…

Когда мы с Нажабат возвращались домой, еще во дворе мы услышали мамин крик. Мы ворвались в дом. Мама держала в руках молоток, от нее к стене медленно отступал Жамал.

— Подлец! В гнездах, которые покидают орлы, каркают вороны. Тебе теперь в самый раз вместо папахи надеть женский платок.

Я растерялась, а Нажабат схватила стул и бросилась на Жамала.

— Подлец! — громко прозвучал голос моей храброй сестры.

Жамал выскочил во двор. Мама, спрятав лицо в ладонях, горько заплакала.

Я не могла двинуться с места. Алибег, который еще час назад был мне таким близким, вдруг отодвинулся далеко-далеко.

Утром, уходя косить сено, я захватила с собой ягненка — подарок Тажудина младшей сестричке. В поле я задержалась дольше всех. Хорошо было, окончив работу, сидеть на только что скошенной, ароматной траве и любоваться резвым ягненком.

— Ты собирала букет? — услышала я голос Мажида.

Губы его улыбались, но глаза были грустными.

— Ты же не видишь у меня цветов!

— Может, ты их спрятала. Хотя обманывать — не в твоем характере, — он усмехнулся.