Родники рождаются в горах

— Скорее воды! — распорядилась мама.

Когда с помощью Нажабат я притащила полное ведро воды, дверь в хлев оказалась закрытой. Мы постояли в недоумении, но вскоре дверь распахнулась настежь.

— Посмотрите, какой славный теленочек, — сказала мама. Мокрый, лопоухий теленок, пошатываясь, стоял у стенки на тоненьких ножках.

— У него на лбу полумесяц! — крикнула Нажабат, нацеливаясь, как бы поцеловать его во влажный носик.

Утром, когда Асият проснулась, теленок, накрытый большой корзиной, грелся у очага.

— Асият, гляди! — я подняла корзину.

— Ой, теленок! — сестра быстро соскочила с постели.

— Теленок, теленок! — пританцовывала Нажабат.

— Дай аллах Омардаде, Халун и их сыну столько лет жизни, сколько шерстинок в шкуре теленка! — сказала мама.

— А мы-то забыли их обрадовать! Ведь теленочек родился у телки, что нам подарил Омардада! — Нажабат уже мчалась к ворогам. — Сейчас я скажу им, скажу о теленке!

X

Как рыба, скользкое Сердце мое. Чешуйками острыми Колет оно. Держи его крепче, А если выскользнет — Исчезнет, как в море, Уйдет на дно. * * * В бумагу огонь не завернешь. (Пословица)

За невеселыми холмами поднимались седые головы высоких суровых гор. Должно быть, им было скучно одним там, в вышине, и они порой роняли скупые, холодные слезы. Капли соединялись в ручейки, и вот на груди одного из великанов рождалась шумная река. Она с грохотом сбегала вниз, с разбегу ударялась о скалы, глотала небольшие валуны, с корнем вырывала и тащила за собой слабые, прицепившиеся к скалам кустики. Своенравная река думала, что все ей под силу. Но вот налетела она на крепкое ореховое дерево, не зная, как глубоко вошло оно в землю корнями, как широко раскинулись его ветви. С размаху ударившись о толстый могучий ствол, река отпрыгнула. Орех стоял недвижимо, ни один лист не дрогнул на ветке. Река, собрав силы, вновь атаковала дерево, и снова отпрянули усталые волны.

Я глядела на быструю горную речку, повторяющую свои наскоки, и вспоминала слова Омардады: «Дерево держат корни, а человека — люди».

У нас, школьников, сегодня экскурсия на строительство электростанции. Мы знаем со слов учителя, что скоро электростанция «войдет в строй» и в ауле зажгутся лампочки, заработает мельница. Но сейчас не это волновало меня. Я думала об экзаменах, вынула из сумки физику и стала учить.

Я оторвалась от учебника, чтобы отбросить мешавший мне камень, и увидела рядом с собою Алибега с белой повязкой на руке.

— Что с твоей рукой?, — спросила я.

— Ничего, — ответил он, покраснев.

— Если ничего, почему она забинтована?

— Просто так.

— Просто так ничего не бывает. Покажи мне…

— Сейчас еще не могу, потом, — сказал он, срывая травинки здоровой рукой.

— Ну и не надо! — обиженная, я снова опустила глаза в книгу.

— Все мои секреты связаны с тобой, Патимат, — начал он.

— Не мешай мне заниматься!

— Хорошо, не буду.

— Помогаешь только одной Патимат, — затараторила подбежавшая Хафизат. — Можно хоть одну минуту и о других подумать. — Она протянула ему листок с задачей по физике.

— Дай сюда! — сказал он не очень вежливо и, взяв бумажку, пробежал ее глазами. Я делала вид, что не обращаю на них внимания.

— Еще что тебе нужно? — спросил он, быстро объяснив решение и желая отвязаться.

— Ничего! — ответила Хафизат и, будто назло, осталась сидеть с нами.

Алибег сердито рвал траву, вскакивал, опять садился. Наконец отошел от нас к своему приятелю и шепнул ему что-то на ухо. Друг крикнул:

— Хафизат, иди сюда, ты мне очень нужна!

Она догадалась о хитрости Алибега, В глазах ее вспыхнула обида. Она убежала, а Алибег сел снова рядом со мной. Я не знала, куда мне смотреть, будто совершила что-то позорное. Мне не понравился поступок Алибега.

— Сидит на месте, хоть огонь под ней разводи! — сказал Алибег, глядя вслед Хафизат.

— Зачем ты ее обидел?

— Почему она, как телохранитель, всюду за нами таскается?

— Не желаю этого слышать! Сиди один! — Я вскочила на ноги, взобралась на холмик и снова раскрыла книгу. Хотя глаза мои бегали по строчкам, я ничего не понимала. Мне было жаль обиженную Хафизат. Надо бы подойти к ней, поговорить о чем-нибудь постороннем, немного успокоить. Но я твердо знала, что не сделаю этого. Хафизат самолюбива, нельзя показывать, что я заметила ее огорчение. Она и так никогда не забудет, что Алибег был груб с ней при мне.

— Патимат! — снова услышала я рядом голос Алибега.

Не успела ему ответить — он протянул мне руку, с которой снял бинт.

— Ты обжегся? — я с ужасом глядела на вздувшуюся, покрасневшую кожу.

— Посмотри повнимательнее!

У основания большого пальца я увидела татуировку: буква «П» была вписана в букву «А», будто обнимавшую ее.

— Зачем это? — только и могла я вымолвить.

— Сам понимаю, что это глупо.

Я отвернулась. Я не понимала, почему плачу. От моих слез покрывались расплывающимися пятнами страницы лежавшей на коленях книги. Какой-то неясный голос шептал на ухо: «Впереди счастье!»

Вечером, вернувшись домой, я бросила на стол учебник и взяла стихи.

О тростник, что растет на далекой земле! О тростник, с белым сахаром в белом стволе. Есть ли в мире хоть что-нибудь слаще тебя? Есть: Любовь, пришедшая в юности!

Мне казалось, что эти строки написал кто-то для меня, сейчас, сегодня, а не много лет назад! О, безыменный поэт прошлого, как ты мог угадать мои мысли, понять чувства? От лирических размышлений меня отвлек голос Омардады.

Старик зашел к нам вместе с Халун.

— Не спите еще, Парихан?

— Что вы, еще рано, — ответила мама.

— А где Патимат?

— Экзамены ее совсем замучили. Ни ночью сна, ни днем покоя! Пришла с экскурсии, занимается в той комнате.

— Молодец! — похвалил Омардада. — Человек с детства должен к любому делу относиться серьезно.

Мама вздохнула.

— Она такая же беспокойная, как и я. Всякая мелочь ее трогает. Ну, а как у вас? Я сегодня Мажида встретила рано утром в поле, а он ведь еще и на работу поступил. Что, если его раны от двойной нагрузки вскроются?

— Не хотел я, Парихан, чтобы он шел работать в военкомат, — сказал Омардада. — Если каждый, кто возвращается из армии, пойдет работать в учреждение, что будет с землей? Скучает земля по сильным мужским рукам…

— Ради аллаха, Омар, перестань, — перебила мужа Халун. — Как заведешь разговор о земле, конца не жди!

— Ладно, Халун, ладно! Мы, Парихан, сегодня не просто поговорить зашли. Сперва иголка, потом нитка. Мы к тебе по делу, сразу скажу. Если ты не против, и дочка твоя согласится, мы хотим, чтобы Мажид стал твоим сыном, а Патимат нашей дочкой.

— Ой, да Патимат еще ребенок! — вскрикнула мать. В ее голосе звучали гордость и растерянность.

— Конечно, Мажид намного старше Патимат. Но, Парихан, это не так уж плохо. Ты была моложе Ахмеда лет на десять, да и я старше Халун года на два.

— Года на два?! — возмутилась Халун. Возраст был ее слабым местом. Толком никто и не знал, сколько ей лет. В каждом новом году Омардада говорил: «Мы все стали старше на год, а Халун моя ровно на столько же моложе». И сейчас Халун не на шутку рассердилась. — Это самое малое, если ты старше меня лет на пятнадцать. Вспомни, ты совсем седым женился.

— Раз вышла за такого, значит, тебе нелегко было найти мужа, — шутил Омардада.

— Да я просто тебя пожалела!

— Благодарю тебя, Халун, если бы не ты, так и остался бы холостяком. Ну, об этом мы поговорим дома. Всему свое время. Парихан, прошу тебя быть откровенной, — голос Омардады прерывался. — Если тебе не нравится то, о чем мы с Халун говорим… Может, у тебя другие виды на будущее твоей дочери, скажи нам прямо! Не пойдем наперекор счастью Патимат, мы ведь родственники и друзья. Свою надежду мы тогда схороним. Будем считать, что между нами не было этого разговора. Мы тебе ничего не предлагали, ты ничего не слышала… И злости не затаим…

— Созревшими колосьями клянусь, я не могу представить другую девушку хозяйкой в нашем доме, — добавила Халун.

— Вай, вай, Омардада! Я никогда еще не думала, что Патимат уже невеста! — мама разволновалась. — Выросла она быстро, как трава на плодородной земле, а ум-то у девушек приходит с годами. После окончания школы она хочет ехать учиться. Если Мажид ей нравится, а она ему, я буду только радоваться… Ваш сын мне не чужой, а моя дочка вам как своя. Но много лет надо еще ждать.

— Нам сейчас ничего и не нужно, — ласково говорила Халун. — Пусть учится. Кто-кто, а мы не против знаний. Пока идет война, пока сын не совсем здоров — какая может быть свадьба. Он и сам так думает. Мы зашли просто поговорить.

— Зятя желаннее, чем Мажид, мне не найти, а родителей лучше, чем вы, дочка моя не сыщет. Пусть будет так, как вы хотите.

— Я знал, что ты мне так ответишь, — заметил Омардада. — Но я прошу об одном. Нельзя сговариваться за спиной у невесты. Теперь не старое время, ты спроси у дочери. Если она не против, будем считать дело решенным. Муж и жена, Парихан, как два крыла, если крылья не машут согласно, птица не полетит!

— Не хочется мне оглашать наше решение, Омардада! — сказала мама. — Пусть все останется между нами. Мне жаль одетую в траур Пари. Пожалеем ее, помолчим…

— Что поделаешь, Парихан, живые умирают, мертвые не встают. Я сказал матери Пари, что им пора выдавать дочь замуж. Я не хочу, чтобы из-за смерти моего сына вся ее жизнь была поломана.

— А я не теряю, Омар, надежду, пусть Пари еще подождет.

— Надежды никто не в силах отнять у лютей. Но нельзя и мешать счастью Пари из-за нашего горя. Положить на ее дороге камень я бы никогда не решился. Она живой человек. Жизнь и ей должна улыбнуться. Спокойной ночи, Парихан.

Я услышала скрип закрывающейся двери.

Мама вошла ко мне в комнату и посмотрела так, будто видела меня впервые. А в моем сердце слились в одну буйную реку сотни бешеных горных потоков…

Мне мерещилась рука Алибега, на которой огнем горели две буквы. Рядом возникал высокий, стройный, обычно молчаливый, но каждым словом метко попадающий в цель Мажид.

— Хватит тебе читать, дочка, — сказала мама, присаживаясь на моей кровати. — Вот приходили… Омардада и Халун…

Мама не стала продолжать, я ее ни о чем не спросила… Помолчав, она вышла.

Долго раздумывала я, но так и не решила, кого из двух я могла бы выбрать. Как родного, любила я Мажида, хранила его фотографию, вырезки из фронтовых газет, слушала его рассказы о войне. Засыпая, я представляла его военным полководцем Отелло, а себя скромной и благородной Дездемоной.

Но во сне я увидела Алибега. Мы ссорились. Вдруг он взмахнул рукой, и с нее, оставляя за собой хвост, как комета, соскользнула буква «П» и упала в реку. Алибег сорвал с себя одежду и с высокой скалы прыгнул вниз.

— Алибег! Алибег! — я проснулась от собственного крика. И решила сказать маме, что люблю только его.

Подперев подбородок рукой и думая о событиях вчерашнего дня, сидела я за партой и смотрела в окно. Голос учителя доносился до меня, как из другого, далекого мира. Я шептала строки любимых стихов:

Ты, птица, не знаешь, что значит беда, — Где выше гора, туда и летишь.

— Повтори, Ахмедова, что я сейчас объяснял, — услышала я голос учителя.

Ты, рыба, не знаешь, что значит тоска, — Где глубже река, туда и плывешь, —

сказала я вслух.

— Если так дальше пойдет, далеко ты оставишь за собой Гамзата! — под общий смех сказал кто-то из мальчиков.

— Садись, Патимат, и повнимательнее слушай, — рассердился учитель.

Руку подняла Хафизат.

— Я расскажу, хорошо?

Бросив на меня уничтожающий взгляд, она подошла к доске. «Вот я какая!» — как бы говорила она своей улыбкой. Хафизат была толстенькой и всегда напоминала мне поднявшееся на дрожжах тесто.

— Хорошо, Хафизат! — похвалил учитель.

Она снова окинула меня торжествующим взглядом и села на свое место. Я решила ей отомстить и, как только раздался звонок, крикнула:

— Алибег, пойдем домой!

Хафизат побледнела и вопросительно посмотрела на Алибега. Нет, теперь не гордая улыбка была на ее губах, они жалко скривились.

Алибег, опершись руками на две парты, прыгнул ко мне. Хафизат наклонила голову, притворяясь, что укладывает книги и тетради в портфель.

— Я пойду полем! — сказала я Алибегу.

— Я тоже с тобой! — отозвался он покорно.