Родники рождаются в горах

— Дождик! — радовалась Асият, шлепая босыми ногами по лужам.

Когда мы легли, по крыше вдруг так загрохотало, будто там топтался табун лошадей.

— Неужели град? — мама выбежала на веранду. — Аллах, как не вовремя! Ведь зерно сейчас наливается. Каждая градина с куриное яйцо!

Мама не была суеверной при жизни отца. А теперь узнала множество примет.

Она варила первое снесенное курицей яйцо. Если острая сторона оставалась пустой, «не надо спешить с пахотой, — говорила мама. — Иначе урожай будет плохой».

Если резали барана, она, посмотрев на вываренную лопатку, предсказывала хозяину, что его ждет, родится ли в этом доме сын или разразится несчастье. Загадывала она, будет ли богатым урожай, ждет ли счастье ее подрастающих дочерей. В полях она искала целебные растения. Если кто-нибудь порежет палец, она прикладывала к ранке какую-то траву; если на лице появлялся лишай, она тоже знала лекарство среди растений…

И сейчас мама старалась предотвратить грозу. Она читала молитву, подбрасывала камешки, размахивала топором. Не знаю, до каких пор она занималась заклинаниями, мы уснули. Утром я ее уже не застала. Дрожа от холода, я вышла во двор — промозгло, сыро! С улицы доносились стоны, плач.

— Последняя надежда была на урожай!

— Что теперь будет с нами?

— Все несчастья в наш век! — слышала я голоса.

Еще вчера такие зеленые, поля белели от нерастаявшего града. Колосья безнадежно полегли. Сунув ноги в мамины шлепанцы, я побежала к нашей делянке. Все стебельки до единого были прибиты к земле. Мама стояла на коленях, стараясь поднять поверженные колосья. Ее слезы падали на землю. Сейчас она сама показалась мне похожей на побитую градом травинку.

— Что теперь будем делать, мама? — спросила я.

— Не знаю, доченька, не знаю! — ответила она в отчаянии.

Засучив брюки до колен, шагая прямо по нерастаявшему граду большими босыми ногами, поднялся к нам с нижней делянки Омардада. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, играли в капельках, застрявших в лохматой шерсти его папахи. С одной руки на другую он перебрасывал сломанные градом колосья.

— Что делать, Омардада? — мама широко раскинула руки.

— Вслед за горем всегда приходит радость. Будем ждать, Парихан. — Он приложил руку к своему здоровому уху, как бы прислушиваясь.

— Когда же, Омардада, придет эта радость? Аллаха мы, видно, прогневали!

— Парихан, терпение — ключ от рая. Ты только посмотри, как терпелива земля. Чувствуешь, как она плачет?

Удивленная словами Омардады, я старалась услышать плач земли. Но ничего не слышала.

— Земля молчит, Омардада.

— Если бы, доченька, она плакала громко, об этом знали бы все, все, — он погладил меня по голове и пошел дальше по полю.

Солнце пригревало. Пригнутые к земле колоски поднимались у меня на глазах, цветы раскрывались, но картина поникшей зелени по-прежнему вызывала печаль. Вдруг откуда-то донесся стон, и я решила, что плачет земля. Сама того не замечая, я начала громко всхлипывать.

— Патимат, как ты близко все принимаешь к сердцу, совсем как взрослая! — мама вытерла мне слезы. — Еще наплачешься, успеешь. Идем домой, дочка!

На большом камне у аула стоял Мажид и смотрел в поле. У него немного отросла борода. В выутюженной, парадной военной форме он показался мне прекрасным.

— Ты видишь, сынок, разбита земля, погиб урожай, — сказала ему мама.

— Я страшнее видел, Парихан! Мне приходилось топтать израненную, сожженную огнем землю…

— Чтобы аллах послал каменный дождь на Гитлера, который принес людям столько горя! Когда наступит конец этой войне?

— Скоро, Парихан, скоро!

— Ох, забыла я, Патимат, иди одна! Мне надо забежать за бельем, военные меня просили постирать, — сказала мама и пошла по дороге в крепость.

Мажид молчал, и я решила потихоньку уйти домой.

— Подожди! — он повернулся ко мне. Но я не успела и шагу шагнуть, как поскользнулась на размокшей глине и упала. Мажид помог мне подняться. Я смутилась.

— Патимат, я только сегодня заметил, как ты выросла. Когда я уезжал, ты была еще ребенком.

— Прости меня, я побегу! Как я платье испачкала!

Мне очень понравились его слова, что я стала взрослой.

Я прибежала домой, отчистила грязь и подошла к ведру, стоявшему на окне. Там уже завивались стебельки фасоли, а кое-где между листьями прятались цветы.

Вот их град никогда не побьет! Не только фасоль, но и пшеница может расти в комнате!

К возвращению матери из больницы все наши окна были заставлены старыми мисками, кувшинами, треснувшими чашками. Всю свободную посуду я наполнила землей и посадила бобы, зерна пшеницы, даже картошку.

Мама, увидев все это, промолчала, только улыбнулась краешком губ. Но когда вечером пришел Омардада, я от него услышала совсем не то, что ждала.

— Не дело ты задумала. Комнатный огород — это красиво, но бесполезно. Уже не раз я тебе говорил — надо любить птицу в небе и цветок в поле. Вырастить цветок в горшке дома нетрудно, надо научиться выращивать колос на воле, чтобы не боялся ни дождя, ни ветра. Сейчас люди этим-то и заняты. Человек умнее природы — он действует разумно. Скоро мы будем хозяевами и над градом и над дождем…

— А разве, Омардада, все это не воля аллаха? — спросила я робко. — Ты даже за плуг не берешься, не помолившись…

В глазах Омардады зажегся и погас какой-то огонек.

— Конечно, все от аллаха, помимо его воли и волос с головы не упадет. Но я ведь не аллах и не пророк его, а, бывает, могу предсказать, когда ждать дождя, а когда сухого ветра. И без вареного яйца могу посоветовать — пора приступать к пахоте или надо повременить…

— Так откуда ты все это знаешь?

— Это мне, дочка, сама природа подсказывает. Надо только уметь смотреть и слушать. Учиться, дочка, нужно. Без знаний даже аллах не поможет.

— Я забываю о нашем горе, только когда есть работа, — сказала мама, вынимая из мешка груду белья. — Подогрейте, дети, воду. Будем стирать.

Мы с Нажабат теперь часто помогали маме. Сегодня она устала быстрее обычного.

От пота и пара лицо ее отекло и покраснело.

— Иди отдохни. Мы сами закончим стирку, — попросила я, выжимая рубашку незнакомого солдата.

— Не могу я, дети, бросить работу на половине. Вместе взялись, вместе и закончим. Но посмотрите, кувшины пустые, воды нет, — она вздохнула.

— Это из-за тебя, ты сказала, что хватит, — зашипела на меня Нажабат.

— А если ты знала, что не хватит, почему не сбегала к роднику?

— Сбегаю. Я не такая трусиха, как ты, — она взялась за кувшин.

— Я хуже тебя, что ли?! — схватив пустой кувшин, я пошла следом за сестрой.

На улице было темно и страшновато. Когда мы вошли в ущелье, почему-то стало светлее. Но меня пугал каждый куст, каждый камень.

— Смотри, Нажабат, там кто-то идет, — прошептала я.

— Чего ты боишься? — смеялась Нажабат. — Хороша бы ты была на войне. Думаешь, наши в тыл к врагам ходят днем по шоссейной дороге? А вот я ничего не боюсь. Если бы меня взяли на фронт, я бы столько убила фашистов!

— На войне и я не отстала бы от других! — ответила я решительно, но, как я ни старалась взять себя в руки, мне было очень страшно.

Когда мы дошли до утесов, в которых, подобно раскрытым ртам, зияли пещеры, Нажабат предложила:

— Давай-ка проверим себя!

— Как это «проверим»?

— Я пойду одна к роднику, а ты будешь здесь меня ждать. Потом я буду стоять, а ты сбегаешь за водой.

— Мама ждет, Нажабат, некогда. Лучше завтра…

— Омардада говорит, что не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Лягушке обещали завтра дать хвост, вот она без него и осталась…

Нажабат не спеша направилась к роднику.

Я закрыла глаза и считала: раз, два, три… Когда же я наконец услышу шаги Нажабат?

Она вернулась.

— Иди теперь ты.

Сперва боязливо, потом все увереннее и увереннее шагала я по скользкой каменистой тропинке. Ай! Что это такое? Под скалой я увидела великана, он двигался мне наперерез. Я громко закричала. Мой испуганный вопль повторили скалы. Вмиг рядом со мной очутилась Нажабат.

— У тебя сердце заячье! — сказала сестра сердито.

— Да, оно чуть-чуть не разорвалось! Я увидела такого страшилу.

— Никого тут нет! Ты просто трусиха! Думаешь, мне не больно, когда я втыкаю в кожу иголку? Дома я покажу тебе мою руку, только смотри маме не проговорись, что я собираюсь уехать на фронт, а то она раньше времени будет волноваться.

Мне стало стыдно. Младшая сестра готовится на войну! Я вспоминала ее поступки, которым прежде не придавала значения. Как-то рано утром я увидела Нажабат, босиком бегающую по снегу. Я тогда ее расспрашивала, она сказала, что мне померещилось. Сколько раз она уходила ночевать к Омардаде, а теперь я узнала, что она одна бродила по лесу, карабкалась по скалам.

Дома Нажабат засучила рукава: кожа повыше локтя была в красных крапинках.

— На, воткни сюда! — протянула она мне иголку.

— Ты что, с ума сошла?

— В газете было написано, как фашисты одной школьнице загоняли под ногти иголки, а она молчала. Вот посмотри, — сказала она и поднесла иголку к руке.

Я зажмурилась и прикусила губу.

— И ты попробуй! — настаивала сестра.

— Нет! Лучше ночью снова пойду в лес.

— Правда? — крикнула она, и в ее глазах блеснула радость. — Теперь будем ходить за водой только по ночам. Сегодня пойдем со стороны дома Исы.

Я согласилась. Одержимость сестры меня пугала больше, чем ее мечта убежать на фронт. Я, несмотря на свою робость, не хотела оставлять ее одну. Три ночи подряд мы ходили к роднику потихоньку от мамы. Наши «прогулки» постепенно затягивались. Нажабат заставляла меня взбираться на скалы, лазить в овраги. Сколько разных ролей мне пришлось сыграть в эти ночи! Чаще всего я была немецким генералом, допрашивавшим партизанку Нажабат.

Вот и сегодня мы вышли из дому. По составленному днем плану нам предстояло вброд перейти реку и подняться к лужайке у подножья горы. Оставив меня там, Нажабат хотела одна побывать в заброшенном доме Шабагилава. Трусила я все меньше, но боялась за сестру. Все-таки она была младше, как бы с ней чего не случилось. На этот раз она быстро прибежала назад, запыхавшаяся и испуганная. Потянула меня за руку, я, спотыкаясь, побежала за ней. Вскоре мы оказались у двери заброшенного дома.

— Молчи, Патимат, — шепнула мне сестра.

— Что такое? — Я изо всех сил сжала руку Нажабат.

В доме плакала женщина. И вдруг я услышала противный голос Жамала:

— Перестань! Если ты сама ничего не понимаешь, слушай других.

— Ты меня обманул! — задыхаясь, говорила женщина. — Я опозорила себя, свой род, весь аул… Убей меня! Лучше умереть, чем смотреть честным людям в глаза. — Рыдания звучали сильнее.

— Кто она? — спросила я.

— Не знаю!

Не оглядываясь, держась за руки, стремглав мы побежали в аул. Во дворе нас увидела мама — она вышла из хлева с зажженной коптилкой в руках.

— Ходила смотреть, не отелилась ли корова. А где вы пропадали?

— Гуляли, — слукавила Нажабат. — Воздухом дышали…

Я боялась новых вопросов и сказала первое, что пришло в голову:

— Скоро отелится?

— Думаю, что совсем скоро. Поди, Патимат, подогрей воду.

— Скоро у нас будет свое молоко, сыр, масло! — хлопала в ладоши Нажабат.

До восхода утренней звезды бегали мы то в дом, то в хлев к корове.

— Моя белолобая, рогатенькая! — приговаривала мама, поглаживая ее по вздутым бокам.

Вдруг корова громко замычала.