Родники рождаются в горах

Она бросила косой взгляд на Сурхая, жадно посмотрела на кольцо, но пошла за зерном, не вымолвив ни слова.

— Нет, Сурхай! — заволновалась мама. — Именем хлеба клянусь, ни одного зернышка я не возьму даром. Время весеннее, откуда у вас лишнее зерно?

— Послушай меня, Парихан, не было — не дал бы. А на кольцо не обменял бы все равно. Если соберешь урожай — вернешь мне долг осенью. Пусть аллах пошлет вашей семье счастье, пусть каждое зернышко принесет целую мерку!

— Спасибо за добро! — сказала мама, принимая из рук рассерженной жены Сурхая пшеницу. — Осенью я вам все верну.

Домой мы пришли, когда совсем стемнело, Нажабат успела приготовить поесть.

А когда вставшая из-за гор луна осветила утесы, мама сказала «Лахавлавала», и мы вдвоем направились к нашей делянке.

На меже мама сбросила чувяки и прочитала молитву. Надевая ярмо на шею быка, проговорила:

— Буду сама пахать! На шапку того подлеца не променяю я своего платка!

— Мама, у него не было шапки, — вспомнила я.

— Пошли аллах на него свой гнев! Пусть у обманщика никогда в жизни не будет на голове шапки!

Мама улыбнулась, и я не могла понять — шутит она или говорит серьезно. При свете луны она мне показалась такой молодой и красивой, что я долго не могла отвести от нее взгляда.

Мама пошла за плугом, а я вела быков. В земле оставалась ровная, глубокая борозда. Пока мы перепахивали делянку, луна спряталась за хребет. Посеять мы не успели и рано утром опять были на своей делянке.

— Пусть из одного зерна вырастет сто, — приговаривала мама, разбрасывая семена. — Пусть стебель вырастет высоким, а колос созреет обильным!

— Ты, Парихан, уже успела выйти в поле! — крикнула со своей делянки Хуризадай. — Пошли аллах, чтобы болезнью ты искупила все свои грехи!

— Спасибо за добрые слова! — отозвалась мама. — Пусть аллах пошлет и тебе здоровья. А я, видишь, только начинаю…

Последние мамины слова перевернули мне душу. Как же ей тяжело! И как нелегко было мне самой!

— Мама, когда я стану совсем взрослой, буду все сама делать, чтобы ты, наконец, отдохнула, — сказала я.

— Что ты, моя доченька! У тебя будет другая жизнь. Тебе не придется переносить то, что выпало на мою долю. Ты окончишь школу и поедешь учиться дальше. Твой отец мечтал, чтобы ты стала доктором.

— Нет, мама! Я хочу пахать землю, выращивать хлеб, как Омардада.

— Ну что ж! Это еще лучше. Будешь ты у меня агрономом.

— Омардада тоже агроном?

— Омардада, может быть, даже больше, чем агроном, доченька! Но когда он был маленьким, нас, аварцев, нигде не учили. Омардаду жизнь научила, а любовь к земле у него в крови.

— А у меня, мама, она в крови? — спросила я с надеждой. Так мне хотелось, чтобы у меня в крови было то же, что у моего любимого Омардады.

— Да, да, и у тебя тоже в крови, — ласково успокоила меня мама. — А если еще к этой любви прибавятся и годы учения, совсем будет хорошо.

От маминой улыбки и от сознания, что я буду знать так же много, как Омардада, на сердце у меня стало тепло. Я видела в мечтах созревшие колосья, зерна которых я посеяла своей рукой.

Теперь, став взрослой, я поняла, что нет ничего на свете чище и слаще детской мечты!

Сегодня последний экзамен перед летними каникулами! Раньше всех пришла я в школу. С математикой я всегда была не в ладах и этого экзамена очень боялась. Алибег увидел меня, одиноко стоящую у окна.

— Я знал, что ты давно пришла, — сказал он, улыбаясь.

— Я тоже знала, что ты скоро придешь, — я улыбнулась, совсем не желая этого.

— Ты не волнуйся, Патимат.

— Уж не желаешь ли ты помочь мне? — спросила я вызывающе.

— Не напрашиваюсь. Не хочешь, не буду помогать. А почему ты разговариваешь со мной так грубо?

«Правда, почему? — подумала я. — Он всегда готов прийти мне на помощь, а я, вместо того чтобы поблагодарить, обижаю его».

…Мы сидели с ним за одной партой. Обычно он сначала помогал мне, а только потом принимался за свою задачу.

— Алибег, сперва реши свою, — не раз говорила я ему.

— Когда я вижу твои испуганные глаза, я забываю о себе, — возражал он.

Однажды был случай, который заставил нас обоих смутиться. На уроке русского языка я услышала голос учительницы:

— Лучше бы Жамалов писал сочинение, а не рисовал.

— Моя работа уже готова! — заявил Алибег.

— Посмотрите, ребята, на его работу, — Татьяна Александровна высоко подняла тетрадь и показала всем. На обложке было изображено сердце, насквозь пробитое стрелой.

Класс захохотал.

— Я знаю, чьей стрелой ранено его сердце! — крикнул с задней парты Хазами.

— Патимат целит без промаха! — добавил кто-то. — Алибег всегда таскает ее портфель!

Татьяна Александровна с трудом успокоила развеселившихся учеников. Я плакала, уронив голову на парту. Алибег стоял рядом, потупившись. На другой день нас рассадили.

Теперь у меня был новый сосед — молчаливый увалень. Он всегда что-то жевал, спрятав голову под партой. «Ни с губ слова, ни с рук дела», — говорят про таких. Еще в первом классе получил он от ребят кличку «Дубовый пень». Вот тогда-то я почувствовала, как привыкла к Алибегу, как скучно мне без него. Но когда была у нас очередная контрольная, Алибег умудрился передать мне решение задачи. Я его аккуратно переписала в тетрадь. Учитель после проверки роздал нам работы — я получила «отлично», а Алибег — «посредственно». Недолго думая, я решительно пошла к столику преподавателя.

— Вы неправильно поставили оценки, — пролепетала я, сама не понимая, куда девалась моя храбрость. — Мне и Алибегу, — добавила я, помолчав.

— Как это может быть? — удивился учитель.

— Жамалов прислал мне правильное решение, а сам, наверное, в своей тетради сделал ошибку.

— А, понимаю! Тебе — баранья туша, а хозяину барана — селезенка! Сейчас мы все исправим. За то, что ты хотела меня обмануть, я ставлю тебе «плохо». «Плохо» получит и Алибег за оказанную им медвежью услугу. Но ты, Патимат, молодец, что призналась во всем.

Ребята смеялись.

— Ну что?

— Добровольно получила двойку!

— Вот чудачка!

Алибег, краснея, повторял с улыбкой:

— Как все это на тебя похоже, Патимат!

…Вот и сегодня Алибег волнуется за меня. Но волнуется напрасно. Недавно к нам назначили нового учителя — он вернулся с фронта без руки.

Новый преподаватель был очень внимательным и терпеливым. Как-то сразу многое изменилось у нас в классе. Даже те, кто раньше терпеть не мог математики, стали увлекаться этим предметом.

Алибег прислал мне две записки, предлагая помощь, но я отказалась. Справилась сама. Из школы мы возвращались вместе. Алибег рассказывал о своих планах.

— Обязательно буду летчиком, — он вытащил из портфеля вырезанные из газет фотографии Героев Советского Союза Валентина Эмирова и Магомеда Гаджиева.

А я не решилась говорить о себе — конечно, больше всего мне хотелось стать агрономом. Но иногда я изменяла этой мечте. Встречу Анну Петровну, вылечившую мою маму, и думаю — буду врачом, ведь и отец этого хотел. А когда строгая, но порою такая веселая Татьяна Александровна входила в класс — я мечтала стать учительницей.

Мы не сразу заметили идущих нам навстречу Жамала и Сакинат. Жена Нурулага, сладко улыбаясь, что-то говорила спутнику, он отвечал, размахивая руками, и тоже улыбался. Алибег, увидев отца, даже чуть-чуть побледнел и быстро спрятал фотографии в портфель.

— Ну что, сдал экзамен? — спросил Жамал у сына сухо.

— Сдал! А ты и сегодня не поехал к маме? — в голосе Алибега слышался упрек.

— У меня нет времени, мы идем получать инвентарь для фермы. Ты теперь взрослый, сам можешь навестить мать. — Жамал поспешил за ушедшей вперед Сакинат.

— Где твоя мама, Алибег? — спросила я.

— Дорогу в горах прокладывает вместе с другими. Вот уже неделя прошла, как она уехала, и отец ни разу там не побывал.

Остальную часть пути он молчал. У переулка, где мы обычно расставались, Алибег сказал:

— Ты завтра, Патимат, узнай наши отметки, а я съезжу к маме.

Но не успела я еще и пообедать, как с улицы услышала голос Хуризадай:

— Бедная Шумайсат, неужели это правда?!

— Да, я видела своими глазами! — кричала Хандулай. — Шумайсат отвезли в больницу. Ее чуть совсем не засыпало щебнем. А Жамала разыскать не могут!

Я выскочила на веранду. Алибег бежал по дороге к больнице. Я хотела догнать его, чем-нибудь помочь, но мама, вошедшая с охапкой травы во двор, меня удержала.

— Предоставь это мне, — сказала она и, вымыв руки, тоже пошла к больнице.

На другой день я вешала белье во дворе и увидела идущего мимо нашего дома Алибега.

— Как здоровье твоей мамы? — спросила я, выбежав за ворота.

— Немного получше. Я всю ночь просидел около нее. Только утром пришел домой, а отца нет. Ты его случайно не видела?

— Нет, не видела. Хочешь, я тоже пойду навестить твою маму?

— Не надо, Патимат. Я постараюсь отыскать отца. Ты никому не говори, что он не ночевал дома. Это я только тебе сказал…

IX

Вдруг свет погас. И тьма раскрыла пасть, Чтоб на меня и на весь мир напасть. Но кто-то спичку тонкую зажег И высветил вокруг себя кружок. И малый огонек в секунду ту Всесильную осилил темноту. Есть даже в спичке очень яркий свет, Когда вокруг большого света нет. * * * Кто реку перешел, тому Росы бояться ни к чему. (Пословица)

Мама вывалила в дуршлаг из кастрюли галушки и слегка ударяла по его краю пальцами, чтобы стекла вода.

— Почему не идет Асият? — Она посмотрела на дверь.

Мы послали Асият к Халун за кислым молоком, чтобы добавить в растертый чеснок. Я хотела сбегать за сестренкой, но Асият сама ворвалась в комнату, хлопая в ладоши. Кувшинчика в ее руках не было.

— Дядя Мажид приехал, дядя Мажид приехал! — кричала она, прыгая.

— Какой Мажид? — не сразу поняла мама.

— Мажид, сын Омардады. Неужели забыла? — смеялась Асият. — У него и пистолет есть и звездочка на шапке. Тетя Халун так плакала, так плакала, когда его увидела!

Мы побежали через дорогу, даже забыв закрыть дверь. Мажид сидел посреди комнаты, не сняв с головы военной фуражки. Халун обнимала сына и причитала:

Ты у меня теперь кукушкино яйцо, Словно один глаз на лице. Того, кто в беде был нашей стеной, Того, кто в нужде был нашей опорой, Нет его, правой нашей руки! И могилы нет, чтобы плакать Над ней!

Моя мать тоже заплакала и бросилась к Мажиду. Я стояла у двери, не смея подойти. Нажабат вошла в комнату с кувшином, полным молока. Видно, она подоила корову Халун. Сестра ловко процедила молоко, налила в большую кастрюлю и поставила на очаг. Я позавидовала ей, она держалась в этом доме как хозяйка. А меня смущало присутствие Мажида.

— Отец идет! — сказала Халун. — Слышите, скрипят ворота?

Мажид встал и пошел к двери, сильно прихрамывая. Омардада по своей привычке с шумом бросил на пол лопату и тяпку и появился на пороге. Все молча смотрели на него. Омардада растерялся было, потом овладел собой и со всегдашним спокойствием произнес:

— Ассалам алейкум, с приездом, сын мой!

— Валейкум салам, отец! — голос Мажида дрожал.

— Что ты так неожиданно? — в глазах Омардады показались слезы, но, не желая, чтобы их заметили, он нагнулся и стал развязывать чарыки. — Алхамдулиллах, слава аллаху, что хоть один живой вернулся, — шептал он. Кивком головы он показал на ногу Мажида. — Ранен?

— Ранен, отец, — ответил Мажид, снимая фуражку. Голова его тоже была перевязана.

— Ой, и голова разбита? — вскрикнула Халун.

— Пустяки!

— Слава аллаху, Халун, что вернулся. Ведь сын твой был не на свадьбе, — старался улыбнуться дрожащими губами Омардада.

Мы возвращались домой поздно. Гремел гром, молнии пронизывали темноту.