Айн Рэнд

С самого начала романа автор убеждает читателей, что Таганов – думающий, сложный человек. Он гордится причастностью к делу партии, строящей новое общество, он убедителен как большевистский агитатор в бою, по партийному заданию партии участвует в карательных акциях в Поволжье. Но герой меняется. Он трогательно ухаживает за возлюбленной, дает большую сумму денег, дарит зажигалку, чулки, наручные часы, золотой браслетик, флакончик французских духов, красное платье. Только мысли о возлюбленной помогают ему переносить атмосферу ГПУ. Вместо заседания партийной ячейки он идет с Кирой в ресторан на крыше гостиницы «Европейская».

Андрею сначала стыдно, что он, член партии, пришел в ресторан в «Европейской»; он успокаивает себя, что это жертва ради любимой. Но теперь ему нравится быть с ней в ресторане, нравится музыка. Он хотел бы, чтобы у Киры когда-нибудь были забавные маленькие шляпки, туфли, драгоценности, бриллианты. Благодаря хлопотам Таганова Кира устроилась лектором и гидом в Музей революции. И однажды герой делает для себя открытие о возможности другой жизни – «когда живешь только ради собственного счастья». Это Кира научила его жить настоящим, считает Андрей. По замыслу автора, удивительный герой был готов даже уехать с любимой за границу.

Таганов живет во флигеле в безлюдном саду дворца. Он «устал уже думать о своей партии»; он знает, к чему пришла великая революция: расстреливают одного спекулянта, а сотня других активно жирует; уничтожаются целые деревни; крестьян, сошедших с ума от нищеты, расстреливают из пулемета; коммунисты ходят в гости к человеку с алмазными запонками на манжетах.

Так остро ставятся в романе вопросы социальной справедливости. Уже первый большой диалог Киры с Андреем Айн Рэнд превратила в психологический поединок идеологических соперников. Кира и тогда, и потом не выбирала выражений: «Мне отвратительны ваши идеалы». Заявляет, что утверждение коммунистов, будто человек должен жить для государства, превращает коммунистический «рай» в ад. Герою Гражданской войны она задает серию риторических вопросов и предвидит, что ему еще многому предстоит научиться. Он и станет учиться.

Чуть ли не в первую встречу с Кирой, отбиваясь от ее нападок, Андрей искренне заявляет: «Сознательные коммунисты не жалеют времени, чтобы разобраться в том, чего они не понимают», – конечно, в первую очередь говоря о себе. Кира демонстрирует нежелание бороться ни за, ни против кого бы то ни было, она хочет просто жить: «Редкий дар – уважать себя и свою жизнь, желать самого лучшего, самого высокого в этой жизни только для себя! Представить себе рай небесный, но не мечтать о нем, а стремиться к нему, требовать!» Безусловно, в этих словах читатель слышит голос автора, транслирующего свою теорию разумного эгоизма. Устами Киры, накинувшейся на Таганова после ареста ее любовника Лео, писательница обвиняет всё Советское государство в том, что у его граждан нет права на личностную самореализацию, что для этого государства личность ничего не значит.

Таганову непросто отбиться от обвинений Киры: «Вы пришли и запретили живым жить… вы определили критерии новой жизни, влезли во всё естество человека, каждый ее час, каждую минуту, каждый нерв, каждую потаенную мысль и заявили, что теперь обязаны жить иначе… от ваших тесных оков у нас лопаются вены». Эти жесткие слова Киры автор заставляет коммуниста Таганова повторить в его последнем докладе товарищам по партии, проиллюстрировав их фактами крестьянских террористических актов. Он знает, что партия дала людям, которые до революции прозябали, возможности для образования, получения профессии и карьеры, но тоже приходит к выводу: человек живет только для себя, и рано или поздно партия должна ответить на острые вопросы: «А не выхолащиваем ли мы жизнь, для того чтобы увековечить ее? Что мы делаем? Хотим ли мы накормить умирающих от голода для того, чтобы спасти им жизнь? Либо мы собираемся лишить их жизни для того, чтобы накормить досыта? (курсив наш. – Л. Н., М. К.)».

Айн Рэнд привела своего героя к высокой гуманистической идее, что человеческая жизнь – это высшая ценность. После такого выступления он лишается должности и служит библиотекарем в ленинском уголке кружка домохозяек в пригороде Ленинграда. Конечно, из-за своей строптивости он не прошел бы ближайшую «чистку» в партии. И Таганов покончил с собой выстрелом из пистолета, в предсмертной записке никого не обвинив и тем самым предоставив партии возможность устроить ему громкие похороны и даже опубликовать некролог в «Правде».

Трудящиеся Ленинграда хоронили товарища Андрея Таганова, 1896 года рождения, члена партии с 1915 года, бывшего красноармейца, в холодный день на площади Жертв Революции в Ленинграде. Под звуки «Интернационала» «трехкилометровый поток фуражек, косынок, сапог и знамен» (этим выражением автор снижает пафос похоронной истерии) следовал за красным гробом, нести который удостоились чести самые близкие его соратники, в том числе, конечно, Павел Серов и Виктор Дунаев. Отправленные на похороны многим незнакомого большевика ленинградцы ворчат на собачий холод, называют процессию «демонстрацией», правильно расшифровав идеологическое действо коммунистов.

Один из лозунгов этой трагической демонстрации – «Всесоюзная коммунистическая партия готова отдать жизнь каждого ее члена за дело революции» – звучит иронически, если не издевательски. Как сказал бы Т. Карлейль, «трещины замазаны праздником». В прощальной речи Павла Серова развенчано «Я» как самое опасное и коварное слово и вознесено «Мы» как девиз коллективного будущего. А Кира, тоже пришедшая проститься с Андреем Тагановым, размышляла, кто его убил – она сама или революция.

К трагическому завершению жизни Айн Рэнд привела и саму героиню, чьи молодые прекрасные ожидания не оправдались.

Вспомним, что в 1920-е годы, учась в Институте экранного искусства, Алиса попробовала написать произведение, которое, при поверхностном прочтении, прославляло коммуниста, но настоящим героем был его политический оппонент. Можно предположить, что в романе «Мы живые» Айн Рэнд вывернула данную задумку наизнанку: главным мужским персонажем вроде бы является Лео, но на деле им становится коммунист Таганов.

Разрыв с Лео Коваленским – «великим альфонсом СССР», ошеломляющий уход из жизни Андрея Таганова и фальшивое многолюдье похоронной процессии заставили Киру немедленно начать подготовку к отъезду за границу. Однако, в отличие от Айн Рэнд, ее героиня не смогла получить заграничный паспорт. Ее мать Галина Петровна назвала стремление дочери бежать из СССР безрассудством и даже была готова поспорить, что из этого ничего не выйдет, и больше того, заявила: «Будет еще хорошо, если тебя просто пристрелят при переходе границы» – и как в воду глядела!

Ни с кем не попрощавшись, Кира пытается перейти границу с Латвией в одиночку, пешком, до колен увязая в снегу, зажав в руках подол подвенечного платья, надетого, чтобы быть незаметной на снегу, периодически проверяя, не потеряла ли спрятанные на груди деньги. Кира не могла сдаться, пишет автор. Ради жизни надо двигаться вперед. Она – хороший солдат…

Но другой хороший солдат, пограничник Иван Иванов, выстрелом смертельно ранит Киру. С именем Лео на устах героиня умирает и слышит беззвучный гимн своей мечте бежать из СССР. Таков в романе Айн Рэнд итог нравственно-философской проблематики жизни и смерти, государства и личности, человека в революции.

Кстати, около 1930 года Айн Рэнд рассказывала своей голливудской приятельнице Миллисент Пэттон, будто сама попробовала подобным образом пересечь советскую границу: «ползком по снегу, через колючую проволоку». Пэттон была не очень уверена, что всё правильно запомнила; но, по ее мнению, Айн Рэнд сделала это, чтобы почувствовать на себе, что должна была испытывать Кира Аргунова.

Главные проблемы романа раскрываются на фоне повествования о судьбах второстепенных персонажей. Интересно, что для автора деление героев на положительных и отрицательных не зависит от их идеологических позиций.

Красный балтиец Степан Тимошенко знает, что «революцию в белых перчатках не сделаешь», и всё же не спешит вершить суд над молодыми беглецами из Петрограда. Он прошел «полный срок» Первой мировой войны, служил под командованием адмирала Коваленского, и это сближает его с Лео и Кирой, которую он прозорливо предостерегает: «И никогда больше не пытайтесь покинуть страну. Вы живете здесь, в Советской России. Можете ненавидеть ее, можете задыхаться здесь, но не пытайтесь отсюда бежать».

В кульминационный момент сюжета Степан явился к Андрею Таганову с предупреждением: в начавшейся «чистке» первым из партии вылетит он сам, следом – его молодой друг Андрей. По мнению Степана, победу в революции одержала «большая, толстая, медлительная вошь! Она породила ничтожеств, гуттаперчевых, двуличных созданий». В итоге Тимошенко покончил с собой, в прощальной записке выразив надежду, что Андрей не последует за ним «слишком быстро».

Сложны отношения с Советами у сироты Саши Чернова, у которого в мире нет ни одной родной души, кроме возлюбленной Ирины Дунаевой. Молодой человек убежден, что рабочий класс – не животное, которое облизывает свое ярмо, в то время как из него выбивают мозги. Он вступает в тайную организацию, ставящую цель свергнуть правительство большевиков. Иного способа решить судьбу этого молодого человека, как отправить вместе с Ириной в сибирскую ссылку, писательница не нашла (мы уже говорили, что этот эпизод основан на реальных событиях).

Другой враг советской власти на фронте Гражданской войны – белый офицер Красавин, в коротком эпизоде поединка с Тагановым мужественно принимающий свое поражение, своим достойным поведением вызывает уважение Андрея и восхищение читателей.

В противовес симпатичным и сильным героям Айн Рэнд создала сниженные образы красных и белых приспособленцев. В тот момент, когда дочь буржуя Кира и сын царского адмирала Лео вынужденно покинули студенческую аудиторию, Виктор Дунаев, сын бывшего богатого меховщика, поставщика царского двора, не был исключен из института – покровители поручились за его «пролетарский дух». Очень скоро он как один из самых молодых и талантливых инженеров назначен на ответственную должность в Волховстрое – грандиозном объекте советской гидроэнергетики. Об этом назначении сообщалось даже в главной газете СССР – «Правде». Карьера Виктора, как он сам публично заявляет, оглядываясь на тех, для кого это говорится, – «его долг перед обществом». Он «руководствуется духом взаимопонимания и сотрудничества», так что за него голосуют и соратники, и противники. Он может быть удивительно органичным в любой компании, в любой ситуации. Лучше всего Виктора характеризуют его высказывания: «В наше время человек должен быть здравомыслящим»; «С жизнью надо примириться». Омерзение вызывает отношение Виктора к молодой жене, с которой он вступил в брак по идеологическому расчету.

Биографии бывшего приказчика бакалейного магазина, а ныне коммуниста Павла Серова, «самого лучшего борца в рядах пролетарских студентов», «героя Мелитополя», и Андрея Таганова пересекались с детства. Павел не подвергал сомнению важность Андрея для партии, не забыл, как они вместе сражались под красными флагами, и изо всех сил стремился стать с ним вровень. Он старательно укрепляет свое положение в партии, а в пьяном состоянии даже выражает уверенность, что скоро станет великим человеком. На собрании «толпы кожаных курток и красных косынок» Серов делает доклад о необходимости «чистки» в партии, но одновременно вещает о причинах нэпа, о новой форме индивидуального обогащения. И вскоре некоторые товарищи по партии даже восхищаются тем, «как этот парень делает деньги». Столкновение двух коммунистов – Серова и Таганова – неизбежно. Налицо соперничество в большевистском лагере, и победил в этом идеологическом и нравственном противостоянии Павел Серов.

Товарищ Соня, женившая на себе Павлушу, – выразительно выписанный автором образ коммунистки, набирающей силу в женском движении. Она, к примеру, на благо коллектива снимает с должности нуждающуюся в работе девушку. Под ее руководством находятся две профсоюзные организации и пять женских кружков. Товарищ Соня на глазах обюрокрачивается, становясь партийной леди.

Подводя итог анализу содержания и способов выражения авторской позиции, подчеркнем главное: писательница продемонстрировала категорическое неприятие революции и большевистского государства, противостоящего личности. Хотя идейное кредо персонажей для Айн Рэнд не всегда имеет значение, антикоммунистическая направленность ее первого беллетристического произведения однозначна.

Такая концепция углубляется темой будущего, пронизывающей весь текст. «Буржуи» Аргуновы и Дунаевы ждут помощи Европы. Дунаев-старший хорошо осведомлен, где находятся отнятые у него вещи, и уверен, что в случае поражения большевиков вернет их. Он считает, что будущее есть всегда. Кира и Лео в начале своих отношений уверены, что еще будут танцевать в ночном ресторанчике, с бокалами шампанского, в дорогих одеждах. Будущее Киры Аргуновой, ее рай – это автомобили, бульвары, огни, помада и шелковые чулки, шампанское, радио, джаз – по-большевистски, мещанство. Когда она понимает, что путь к любимой профессии инженера для нее закрыт навсегда, она связывает мечты о будущем с заграницей. Лео Коваленский не знает, есть ли у него будущее. К концу романа даже истинный ленинец Андрей Таганов вынашивает идею поехать за границу по секретному заданию ГПУ и навсегда вырваться из России, «пока не сошел с ума от всего, что нас окружает». Лидия Аргунова слышит голос Всевышнего, что спасение России не за горами. А большевик Степан Тимошенко, опытный взрослый друг Таганова, знает, что у них нет будущего и что он не сможет спасти Андрея, и после трудного разговора покидает его дом по мраморным лестницам бывшего дворца, «уходившим далеко вниз».

Тему будущего Айн Рэнд углубила детской темой, конечно, идеологической направленности. Товарищ Соня провозглашает, что их с Павлом Серовым будущий ребенок станет новым гражданином нового государства и она с самого его рождения запишет его в пионеры. Как родители героя пушкинской «Капитанской дочки» Петруши Гринева еще до рождения записали его сержантом в Семеновский полк, так и эта ленинградская мадонна первых лет СССР видит будущее своих детей в пионерии – «детском саду партии».

Как мы уже говорили, роман «Мы живые» – своеобразный социальный заказ оставшихся в России родных и друзей Алисы Розенбаум. Нет сомнения, что умирающая на границе с Латвией Кира Аргунова декларирует мысли самой Айн Рэнд: жизнь возможна. Образ одиноко стоящего на заснеженной пограничной равнине деревца с редкими веточками легко расшифровывается: даже оно напряженно ждет будущей весны. Однако писательница вложила в уста истинного большевика Таганова вопрос: «Как жить человеку в государстве, которое не дает ему права на жизнь?»

Экранизация и переиздание романа

Роман «Мы живые» не принес Айн Рэнд коммерческого успеха и взлета на вершину литературного олимпа. Причин тому было несколько. Во-первых, как мы упоминали выше, антисоветизм был тогда в Америке не в моде. Во-вторых, издательство не приложило практически никаких усилий, чтобы должным образом провести рекламную кампанию. В-третьих, отклики на книгу в большинстве были резко негативные: рецензенты не только не поняли ее основного философского посыла, но и не оценили важности правдивого рассказа о тяготах жизни в СССР. Один из них прямо заявил: «Автор выливает на нас свою ненависть к коллективному существованию». Что ж, в этом он был прав: книга просто вопиет о том, что чрезмерное упоение коллективизмом безжалостно уничтожает личность. Достаточно критической была и оценка литературного стиля автора: критики сразу распознали, что английский не является ее родным языком. Особенно удивил Айн Рэнд негативный отзыв Ирины Скарятиной, также недавно бежавшей из СССР и написавшей о своих страданиях в нескольких книгах[345]. Несколько лет спустя Айн Рэнд встретила Скарятину во время одной из вечеринок. Писательница вспоминала:

«Она подошла ко мне и разразилась потоком похвал о том, какую замечательную книгу я написала. Я сказала жестко и холодно: “Почему вы не написали об этом в рецензии?” Она сконфуженно хихикнула, пожала плечами и поменяла предмет беседы».

Через год после публикации книга неожиданно стала раскупаться. Люди, прочитавшие ее, рассказывали о необычном произведении знакомым, и те тоже начали приобретать роман. По такой же схеме будут расходиться и все последующие произведения Айн Рэнд: медленно, из уст в уста, будет распространяться информация о них; книги начнут обсуждать, и их продажи станут расти в геометрической прогрессии. Однако роману «Мы живые» не суждено было стать бестселлером по банальной технической причине: выпустив три тысячи экземпляров, руководство издательства «Макмиллан» решило, что на нем больше не заработать, и дало указание рассыпать типографский набор. Если не считать небольшого аванса, Айн Рэнд заработала на своем первом романе… всего 100 долларов.

Но это не стало окончанием истории произведения. В 1937 году роман был опубликован в Лондоне издательством «Касселл», а потом его начали переводить на другие языки. Именно роман «Мы живые» стал первым экранизированным произведением Айн Рэнд. Правда, произошло это достаточно неожиданно для нее и даже без ее ведома. История создания и выхода на экран фильма «Мы живые» похожа на детектив. Опубликованный в 1937 году итальянский перевод романа был принят читателями, пожалуй, более благосклонно, чем оригинал. Киностудия «Чинечитта» в 1940 году попыталась договориться с автором об экранизации, однако переговоры закончились неудачей. В следующем году Италия и Америка уже были в состоянии войны, так что дальнейших переговоров не последовало. Тем не менее в 1942 году роман был экранизирован в фашистской Италии известным режиссером Гоффредо Алессандрини (1904–1978). Четыре часа экранного времени пришлось поделить на две части: «Noi vivi» («Мы живые») и «Addio Kira» («До свидания, Кира»). С кинематографической точки зрения фильм удался; особое правдоподобие ему придавали сцены с участием героев второго плана, которых играли жившие в Италии белоэмигранты. К сожалению, для придачи фильму пущего эффекта в уста персонажей были вложены пропагандистские фашистские фразы, которых, естественно, не могло быть в романе.

Фильм произвел настоящий фурор. Обе части вышли в прокат одновременно, так что зрители, посмотревшие первую часть, тут же бежали смотреть вторую. Вскоре фильм был показан в Берлине министру пропаганды Третьего рейха Йозефу Геббельсу. Тому фильм не понравился – по его мнению, Советы были изображены недостаточно негативно. Действительно, там нет ни антисемитской риторики, ни демонстрации расовой неполноценности славян, ни других избитых клише нацистской пропаганды. А что было бы, узнай Геббельс, что литературной основой картины послужил роман, написанный еврейкой?..

Итальянским властям наконец-то стало понятно, что роман осуждает не только сталинский СССР, но и все тоталитарные режимы, включая фашизм. Взбешенные, они приказали уничтожить все копии фильма. Так бы он и перестал существовать, если бы одна копия не была спрятана кем-то из членов съемочной группы. После окончания войны, в 1946 году, Айн Рэнд узнала о фильме и была в ярости; она связалась со своим адвокатом, чтобы обсудить возможность предъявления судебного иска. Еще через год она впервые посмотрела фильм. В июле 1947-го в США приехала итальянская кинозвезда Алида Валли, сыгравшая роль Киры в обеих частях фильма. Она-то и рассказала писательнице историю его создания во всех деталях. Выяснилось, что фильм посмотрел сам Бенито Муссолини[346]. В 1950 году Айн Рэнд подала иск против итальянского правительства, однако удовлетворен он был лишь в 1961-м. Итальянская сторона была вынуждена заплатить ей 23 тысячи долларов США (около 300 тысяч по современному курсу).

Было непонятно, где искать пленку с фильмом. В 1966 году Айн Рэнд рассказала об этом своим друзьям Генри и Эрике Хольцер, и те после долгих поисков смогли выкупить пленку в Италии и привезти ее в США. В 1969 году началась работа над редактированием фильма: надо было, во-первых, сократить его продолжительность; во-вторых – удалить профашистские пропагандистские реплики; в-третьих – перевести диалоги и продублировать на английском. К сожалению, по ряду причин сама Айн Рэнд, поначалу участвовавшая в редактировании фильма, не смогла продолжить эту работу. В результате картина появилась в кинотеатрах лишь в 1986 году – спустя 44 года после создания! В 1988 и 1989 годах она шла одновременно в семидесяти пяти кинотеатрах США и была показана на многих кинофестивалях[347]. Вскоре она была включена в перечень классических фильмов итальянского кинематографа и появилась на видеокассетах и лазерных дисках.

В 1959 году роман был переиздан в Америке. По словам самой Айн Рэнд, она лишь слегка подредактировала его; тем не менее внимательный анализ показывает, что правка была довольно серьезной и затрагивала не только стилистические, но и идеологические вопросы. В частности, из-за общего разочарования к тому моменту философией Ницше она удалила многие «ницшеанские» фразы и идеи. Кроме того, значительно менее смелыми стали эротические сцены.

Судьбы близких, оставшихся в СССР

Еще в 1926 году, сразу после отъезда Алисы, Нора и другие члены семьи Розенбаум писали ей о желании покинуть СССР. Уладив свои финансовые дела и получив официальный юридический статус, Айн Рэнд пыталась добиться разрешения на выезд в Америку для своих родственников. Впервые она попробовала сделать это в марте 1934 года, написав генеральному комиссару по иммиграционным делам по квоте для иммигрантов о своем желании пригласить родителей и сестер. Как на ее письмо отреагировали власти США, неизвестно. Во всяком случае, Элеонора Дробышева сообщает, что сестра послала ей анкету для поступления в один из калифорнийских колледжей. (Впрочем, из комментариев С. Макконнелла явствует, что Нора сама написала письмо в колледж и получила ответ[348]. В этом случае не очень понятно, какую роль сыграла в этом Айн Рэнд.) В мае 1937 года советское правительство ответило отказом, что, впрочем, неудивительно, учитывая тогдашнюю атмосферу в стране[349]. Напротив, удивительно, что Розенбаумы не подверглись репрессиям в связи с тем, что предпринимались попытки вывезти их из СССР.

Американские родственники десятилетия спустя стали упрекать Айн Рэнд в том, что она не описала им во всех деталях тяготы жизни семьи Розенбаум в СССР. По их словам, если бы Алиса это сделала, они любой ценой вытянули бы Розенбаумов в Америку еще в 1920-е годы[350]. На наш взгляд, эти упреки беспочвенны: во-первых, мы знаем, что иммигрантка постоянно жаловалась им на страшный советский тоталитаризм; во-вторых, далеко не факт, что все Розенбаумы захотели бы уехать из СССР: обе сестры писательницы вскоре вышли замуж, а у матери были работа и квартира с телефоном в центре Ленинграда.

Несмотря на недостаток времени, Айн Рэнд постоянно отправляла оставшимся в СССР родственникам длинные подробные письма, объем которых порой доходил до сорока страниц[351]. Энн Хеллер сообщает, что иногда она писала им на английском, чтобы попрактиковаться в письменном языке. К примеру, известно, что она пересказывала им произведения Синклера Льюиса и своего любимого О. Генри.

К сожалению, все эти послания писательницы были безвозвратно утрачены во время Великой Отечественной войны. А вот полученные ею письма родственников (около 1140) за период с 1926 по 1936 год[352] прекрасно сохранились и ждут своего исследователя в личном архиве писательницы в Институте Айн Рэнд в США. Эти письма, среди прочего, повествуют об ужасных условиях жизни в СССР, отсутствии нормальных продуктов, одежды, предметов быта, карточной системе распределения товаров повседневной необходимости и многом другом. К примеру, в одном из писем Зиновий Захарович рассказывает, как в течение нескольких недель безуспешно пытался приобрести лампочку. В другом письме Анна Борисовна жалуется, что члены семьи не могут отправлять письма из-за отсутствия конвертов. Просто удивительно, что Розенбаумы так откровенно писали обо всём за границу, не опасаясь спецслужб. По словам Энн Хеллер, они посылали письма не прямиком в США, а через какого-то посредника в Финляндии. Правда, не очень понятно, как это могло помочь, учитывая, что корреспонденция, идущая в Финляндию, тоже перлюстрировалась.

Айн Рэнд не только писала в ответ, но порой помогала родственникам. В частности, она высылала матери новые американские книги, переводя которые, та зарабатывала на жизнь для всей семьи. Однажды она послала матери и сестрам рекламки с образцами модной одежды, чтобы они имели возможность сшить такие же платья. В другой раз Айн отправила Наташе и Норе по пижамному комплекту. Те, однако, посчитали пижамы слишком роскошными, чтобы носить их в домашней обстановке. В результате Наташа перелицевала пижаму в платье, а Нора носила ее на вечеринки как экзотический наряд. Известно также, что старшая сестра послала Наташе портмоне, а Норе – обувь[353] (в те годы любой из этих предметов был дефицитным). Из своих произведений она успела послать родным лишь рукопись пьесы «Легенда пентхауса» (передавать роман «Мы живые» не стала – слишком уж антисоветским было его содержание), а в 1926 году – пьесу «Радиобалет», написанную, по-видимому, по-русски. Пьесу взяли для постановки в театре «Кривое зеркало», но захотели внести в текст какие-то изменения, и Айн Рэнд отказалась от этого проекта.

Отдельный интерес для биографов представляют сотни набросков и рисунков Норы, которыми та – заочно – иллюстрировала американские приключения сестры. В 1937 году правительство США официально предупредило своих граждан, что их письма в СССР могут стать поводом для ареста их советских знакомых и родственников. Поэтому Айн Рэнд перестала писать, несмотря на послания от матери с мольбами об ответе. Переписка окончательно прервалась со смертью родителей.

Чем занимались Розенбаумы в это время? Зиновий Захарович, приблизительно с 1925 года работавший врачом в Государственном институте медицинских знаний, не позднее 1933 года сменил место службы – теперь оно находилось по адресу: улица Калинина, дом 3. Мать продолжала преподавать во 2-й школе рабочих подростков и заниматься переводами для издательства «Время»[354] (мы уже упоминали, что Айн Рэнд посылала ей книги на английском языке).

Изначально это издательство занималось выпуском научных книг, однако, пользуясь временной свободой эпохи нэпа, с 1924 года стало печатать беллетристику, в том числе американскую. В основном это были достаточно примитивные, но чрезвычайно популярные романы, которые принято называть бульварным чтивом. К настоящему моменту нами обнаружены три произведения, переведенные Анной Борисовной и вышедшие в 1927 году: «Знак Зорро» Джонстона Мак Кэллэя (МакКалли), «Ментрап» Синклера Льюиса и «Перелла» Уильяма Локка (под редакцией известного литератора Николая Николаевича Шульговского)[355]. В 1928 году для издательства «Мысль» она перевела приключенческий роман Рафаэля Сабатини «Морской ястреб»[356]. Остается только догадываться, чего ей стоило, продолжая преподавать, перевести за два года сразу четыре пухлых романа. Чтобы сдать переводы в срок, Анна Борисовна привлекала всю семью: сама переводила и редактировала текст, Наташе доверяла переводить некоторые страницы, Норе – записывать переведенные фразы и искать неизвестные слова в словаре; даже отец, не знавший английского, выполнял некоторые задания[357].

По словам Элеоноры Дробышевой и Энн Хеллер, Анна Борисовна также перевела для издателя Златкина «Американскую трагедию» Теодора Драйзера, однако среди переводчиков этого романа, выпущенного в СССР в 1920–1930-е годы, нет фамилии Розенбаум.

Кое-что известно о судьбе объекта первой, безответной любви Алисы Розенбаум Льва Беккермана (кстати, в своих письмах она называла его не Лео, а Лёлей), адресата одного из немногих сохранившихся писем Айн Рэнд на русском языке, отправленного из Чикаго 28 августа 1926 года. В письме она, изрядно рисуясь, рассказывает о своих первых сногсшибательных впечатлениях от Америки. Из письма явствует, что Беккерман сам написал ей в Чикаго; более того, он планировал в какой-то момент вырваться в Америку. Айн Рэнд ответила: «Готова встретить тебя на вокзале, даже если ты приедешь в 1947 году»[358].

Вскоре, однако, в ее жизни появился Фрэнк и страсть к Беккерману, навеки оставшаяся в ее сердце, отошла на второй план. В том же 1926 году она пишет рассказ «Муж, которого я купила». Леонард Пейкофф и Барбара Брэнден полагают, что рассказ был написан ею, чтобы окончательно вычеркнуть из своего сердца неразделенную любовь и двигаться дальше[359]. Тем не менее Айн Рэнд продолжала следить за его судьбой. В конце 1920-х Беккерман женился на советской подданной, бывшей финской баронессе, изобретательнице Лили Марии Пальмен. Сестра сообщила Айн, что жена Льва – совершенно не привлекательная и интеллектуально не выдающаяся «домоседка». По ее словам, в браке и вообще в жизни он был «ужасно несчастлив». Эти новости огорчили Айн, для которой он продолжал оставаться героем, не подчинившимся советской уравниловке. По ее мнению, Лев «сознательно отдал себя посредственности, так как более высокие ценности ему не были доступны»[360]. Насколько она была права, судить трудно, однако известно, что в 1933 году этот брак распался по инициативе Беккермана, который при этом увел от мужа некую Ату Рис[361]. Впрочем, Айн помнила, каким успехом Лео всегда пользовался у женщин.

К счастью, она так никогда и не узнала, какая трагическая судьба постигла ее первую любовь. Лео работал в Ленинграде руководителем моторной группы завода имени Ворошилова и проживал по адресу: 7-я Советская улица, дом 6, квартира 9. 18 января страшного 1937 года он был арестован выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР. Пункты 7, 8 и 11 стандартной для того времени 58-й статьи содержали такие абсурдные обвинения, как «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы», «террористические акты, направленные против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций» и др. 5 мая 1937 года Лев Борисович Беккерман был приговорен к высшей мере наказания; его расстреляли там же, в Ленинграде, на следующий день после вынесения приговора[362].

Вскоре стала нести потери и семья писательницы. Первым от сердечного приступа 22 января 1939 года скончался Зиновий Захарович. Он умер скоропостижно, сидя на кушетке и беседуя с женой. Нора описывала его легкую смерть как «поцелуй Бога»[363], что в учении каббалы обозначает слияние души с Богом. Вскоре после начала блокады Ленинграда, 15 ноября 1941 года, умерла Анна Борисовна. Супруги были похоронены на еврейском Преображенском кладбище в одной могиле, украшенной массивным памятником из черного базальта. Место их захоронения дошло до наших дней в хорошем состоянии, посещается родственниками и поклонниками творчества писательницы. Официальный сайт кладбища указывает ее точное местоположение: Санкт-Петербург, Преображенское кладбище, Заборная 7-я, место 784.

Рисунок, присланный Норой Розенбаум сестре в США. Конец 1920-х гг. Предоставлен Архивом Айн Рэнд (Ayn Rand Archives)

Средняя дочь Розенбаумов, Наташа, поступила в консерваторию, где проучилась с 1922 по 1929 год под руководством профессора Н. И. Голубовской (1891–1975). Она дважды выходила замуж: в 1929 году – за некоего Исидора, в 1939-м – за Володю (фамилии обоих неизвестны). Наташа погибла в Ленинграде в июне 1942 года во время авианалета, гуляя по Михайловскому саду возле храма Спаса на Крови[364].

Лучшая подруга и кузина Алисы Нина Гузарчик, эвакуированная из Ленинграда 15 июля 1942 года, по сведениям Элеоноры Дробышевой, была убита при бомбежке парохода немцами в Астрахани в 1944 году[365]. Знакомая Нины, Женя Минц, писала о ее трагической судьбе: «Нужно было пережить такую зиму в Ленинграде, чтобы потом погибнуть у устья Волги!» Остальные Конгеймы и Гузарчики умерли во время блокады[366] за исключением Володи Конгейма и Веры Гузарчик, с которыми Айн Рэнд продолжала общаться и после войны.

О смерти родителей писательница узнала только в 1946 году от своей бывшей учительницы английского, а о гибели сестры и кузины – еще позднее, в 1948-м[367]. В результате ее единственной близкой родственницей осталась Нора. В 1931 году она вышла замуж за Федора Андреевича Дробышева, а в июне 1942-го вместе с мужем была эвакуирована из Ленинграда. По словам самой Норы, после войны она получила от Айн Рэнд и Володи Конгейма посылку с продуктами, однако потом родственники перестали отправлять им письма и посылки, опасаясь, что их получателей могут за это арестовать[368].

Глава шестая. Голливуд взят!

«Гимн»

Идея произведения «Гимн» пришла писательнице в голову еще в СССР. Эта небольшая повесть (иногда ее называют новеллой) была написана в промежутке между двумя романами – «Мы живые» и «Источник». В апреле 1936 года были опубликованы «Мы живые», в 1937-м написан «Гимн». Незначительный временной разрыв между выходом этих первых произведений позволяет предположить, что «Гимн» дал писательнице возможность до конца оформить мысль, не высказанную в полной мере в тексте ее первого романа. Вдохновленная и разгоряченная его успехом, Айн Рэнд спешила сделать это в следующем сочинении.

Рабочее название повести – «Эго» – напрямую указывает на ее индивидуалистскую направленность. Вспомним концовку романа «Мы живые». В уста большевика Павла Серова автор вложила такое толкование коммунистической идеологии: «Первый и основной [принцип] заключается в том, что мы изъяли из нашего языка самое опасное, самое коварное и самое порочное слово – слово “Я”. Мы переросли его. “Мы” – вот девиз будущего. “Коллективное” занимает сегодня в наших сердцах место старого чудовищного “личного”».

Троекратное повторение слова «самое» и использование выразительных оценочных эпитетов «опасное», «коварное», «порочное» не случайны – они выдают значимость для писательницы проблемы личности и коллектива. В «Гимне» Айн Рэнд нарисовала картину тоталитарного общества, в котором «нет людей, есть только великое Мы. Единственное, неделимое, вечное».

Главный герой до самого конца повести не употребляет местоимение «я»: «Наше имя Равенство 7-2521… Нам двадцать один год. Наш рост шесть футов… Мы родились проклятыми».

Тенденция развития героя – движение от «Мы» к «Я». Сюжет повести – незамысловатая история его жизни. Он родился «проклятым», непохожим на других даже телом, переросшим, пишет Айн Рэнд, тела его братьев. Равенство 7-2521 знает: «Нет страшнее преступления, чем действовать или думать в одиночестве. Мы нарушили закон…»

Читателю стоит большого труда адаптироваться к «Мы» применительно к индивидууму, чтобы отслеживать события, рассказанные от первого лица. Непросто перестроиться на стилистику чистой абстракции и умозрительно сконструированного мира, схожего с тем, который создал Евгений Замятин в романе «Мы».

Художественное пространство второй книги Айн Рэнд довольно примитивно. Очевидно, по этой причине «Гимн» не заинтересовал американских издателей; возможно также, что они не приняли «Гимн» потому, что это была социально-политическая фантазия, направленная против философии коллективизма. Один из рецензентов, которому была направлена рукопись, гневно отметил: «Автор не понимает социализма». Вот уж нет. В отличие от рецензента Айн вдоволь насмотрелась на социализм в его большевистском варианте.

Что же заставило Айн Рэнд обратиться к жанру антиутопии? Нам кажется, что ее мог заинтересовать роман ленинградца Евгения Замятина «Мы». Быть может, Айн Рэнд пыталась разработать аналогичный жанр, подсознательно подражая бывшему земляку.

Замятин положил начало расцвету жанра антиутопии в мировой литературе XX века. По понятным причинам роман не был издан на родине, но в 1924 году вышел в Нью-Йорке в переводе на английский Григория Зильбурга. Яркий критический текст русского автора мог привлечь внимание молодой писательницы Айн Рэнд. Еще до отъезда в США Алиса Розенбаум могла познакомиться с рукописью замятинского романа (работа над ней была завершена в 1920 году), а также с повестью петербургского журналиста Николая Федорова «Вечер в 2217 году» (1906), с социалистическими утопиями Александра Богданова «Красная звезда» (1908) и «Инженер Мэнни» (1911), повестью Александра Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920). Впрочем, утверждать это мы не беремся, помня, что русскую литературу она не любила в принципе.

Айн Рэнд описывает Город будущего, в котором живет изобретатель-самоучка Равенство 7-2521, обожающий «науку о вещах». Этот город, созданный американской писательницей, подобен тоталитарному Единому Государству, которое «поэтизирует» в своих записях талантливый строитель Д-503 из произведения Замятина. Повествование в «Гимне», как и в замятинском романе, ведется от лица героя – тот излагает историю своего чудовищного преступления, «преступления из преступлений, спрятанного под землей», раскрытие которого грозит ему десятью годами заключения в Исправительном Дворце: работая тайком, в одиночестве, в туннеле при свечах, украденных из кладовой Дома Подметальщиков, он открыл электричество!

Созданное писательницей общество, живущее по четкому расписанию, – это Начальники, Учителя, Братья, Дети, Ученики и Старики (как видим, социальные роли разных общественных категорий отражены даже в написании их с прописной или строчной буквы). Помимо Равенства 7-2521, в повести действуют Союз 5-3992, Интернационал 4-8818, Свобода 5-3000, Братство 2-5503, Солидарность 9-6347…

Начальники Города очень стары: «Волосы их были белы, а лица покрыты трещинами, как глина в русле высохшей реки. Они выглядели древнее мрамора храма Мирового Совета. Неподвижно сидели они перед нами. Ни одно дуновение ветерка не тревожило складок их белых тог. Но мы знали, что они живы, – палец руки старейшего поднялся, указывая на нас, и снова опустился. Это был единственный признак жизни». (Чем не Политбюро ЦК КПСС брежневского времени? Правда, повесть была написана в 1930-е годы, когда руководство СССР было еще относительно молодо.)

Школу как основу деградации Города Айн Рэнд изобразила карикатурно, создав злую пародию на учителей, главная задача которых – наказывать учеников: помещать их в подвал, запрещать им задавать вопросы и вообще думать. Главные объекты Города – Дворец Мирового Совета, Дворец Мира, Исправительный Дворец, Дом Детей, Дом Учеников, Дом Ученых, Дом Художников, трехэтажный Дом Начальников, Городской Театр, Дом Актеров, Дом Бесполезности (там живут Старики); за Городом находится Дом Крестьян; наконец, за оврагом – равнина, а за ней – Неведомый Лес, думать о котором запрещено. Вот и всё жизненное пространство героя.

Чем могла заполнить его молодая писательница, решая, прежде всего, задачу развенчания тоталитаризма? Рассказом о пытливом мальчике, живущем в такой системе, не знающем родителей, а только таких же братьев и карикатурных учителей. В городе, где он растет, каждую весну мужчин старше двадцати лет и девушек после восемнадцати лет посылают в Городской Дворец Спаривания, где Совет Евгеники каждому мужчине определяет женщину. Рожденное следующей зимой потомство отправляют в Дом Детей. В белой спальне на 100 кроватей, с пустыми стенами, Равенство 7-2521 провел пять лет. Следующий период его жизни – Дом Учеников, некий школьный комплекс из десяти корпусов, куда детей помещают на десять лет обучения. Все годы перед сном в большом зале он вслед за учителем проговаривал коллективную речовку: «Мы – ничто. Человечество – всё…»

Когда герою исполнилось 15 лет, он вместе с братьями явился на Совет по Труду, чтобы получить Мандат, определявший место работы на всю оставшуюся жизнь. Герой совершил очередное преступление – преступление Предпочтения. Он давно тайно мечтал, что его пошлют в Дом Ученых, ведь все великие изобретения совершаются именно там. Но голос старейшего из Совета по Труду не дрогнул: «Подметальщик». Теперь наш герой живет в Доме Подметальщиков, где, по мнению Совета, место способным творческим людям. Там еще более жесткое расписание: пробуждение по звуку колокола; завтрак в зале, где на пяти длинных столах стоят 20 глиняных тарелок и столько же глиняных кружек; пять часов работы метлами и граблями до получасового обеденного перерыва и столько же после него, часовой ужин. По сигналу колокола он в колонне направляется на Общественное собрание в один из Городских Залов, где после речей Начальников поет гимны: Гимн Братства, Гимн Равенства и Гимн Коллективного Духа. Впереди еще досуг – в Городском Театре, куда маршируют герой и его братья, а после, опять же строем, возвращаются на ночь в Дом Подметальщиков.

Примерно так Айн Рэнд рисует одномерное пространство Города будущего, вслед за Евгением Замятиным и другими авторами антиутопий демонстрируя способы государства жестко и тотально контролировать личность, исходя из представления, что у него есть на это право, что оно может формировать и регулировать даже частную жизнь своих граждан.

Но однажды «земля становится прекрасной и жизнь не кажется больше только нудной необходимостью, она становится удовольствием». Герой встретил девушку по имени Свобода 5-3000, полюбил ее, хотя в Государстве это запрещено, и даже придумал ей новое имя – Золотая. В тексте повести это самые эмоциональные страницы.

Единственный способ обрести свободу – бежать из Города в Неведомый Лес. И только там происходит «рождение слова» – ранее не произносимого героем «Я»: «Мои руки. Моя душа. Мое небо. Мой лес. Это моя земля». Завершая повесть, писательница публицистически открыто закрепляет свою формулу: есть слова мудрые, есть – лживые, «но только три святы: “Я хочу этого”». Конечно, Айн Рэнд старалась убедить читателя, что система тотальной социальной унификации чудовищна и преступна. Ради этой мысли создавалась книга.

Но можно ли назвать «Гимн» беллетристикой? Фантастическая греза о недопустимом грядущем – это некий американский лубок, идеологическое оружие писательницы, проводник ее идеи.

Конечно, повесть Айн Рэнд по сути являлась переделкой замятинского романа – естественно, без ссылки на него. «Математически безошибочное» счастье, любовь и дружба, душа и вдохновение, дети, настоящее и будущее, свобода и насилие, слово – всё это содержательные категории текста Замятина, скопированные Айн Рэнд, как и «нумера» – имена Д-503, О-90, 1-330 и недосягаемый Зеленый Лес.

Думается, в «Гимне» идет речь не только о Советской России, о ненавистном писательнице военном коммунизме, но и о тоталитарной системе в широком смысле: о рационализированном мире и принудительных методах управления, о любом механическом социуме – и здесь она тоже следует за Замятиным.

Проводившая экскурсии в Петропавловской крепости Алиса Розенбаум, наверное, не однажды рассказывала своим слушателям об одном из ее узников – Николае Гавриловиче Чернышевском, о его ответе на сакраментальный русский вопрос «Что делать?». И особенно часто должно было звучать упоминание о четвертом сне Веры Павловны.

Русскоязычный читатель даже в переводе с английского безошибочно узнает в строках Айн Рэнд аллюзии на произведение Чернышевского:

«На полях работают женщины, и их белые туники, развевающиеся на ветру, похожи на крылья чаек, бьющихся о черную землю… Они шли вдоль борозды, и тело их было прямо и тонко, как металлическое лезвие, твердые глаза блестели… В них не было ни страха, ни доброты, ни вины. Их блестящие волосы переливались золотом на солнце».

Так Алиса Розенбаум расставалась с Россией, с ее историей, чтобы на новом витке творчества писать об Америке. Но долгие годы воспоминания о родине будут проступать в ее художественных и философских произведениях.

«Гимн» был впервые опубликован в Великобритании в 1938 году. Восемь лет спустя, на волне успеха романа «Источник», повесть в несколько исправленной форме будет переиздана в США. В 1960-е годы эта книга станет частью обязательной программы в некоторых американских школах.

Новые пьесы и участие в президентской кампании

Начальные идеи и наброски первого монументального романа «Источник» появились еще в 1934 году, но окончательно сюжет и структура оформились лишь четыре года спустя; тогда же была написана первая строка: «Говард Рорк смеялся…» Поначалу писательница надеялась, что работа над романом пойдет очень быстро и что всё это время они с мужем смогут существовать на отчисления за постановку пьесы «Ночью 16 января».

Но к 1939 году от суммы, полученной за пьесу, практически ничего не оставалось. Суровая реальность всё чаще заставляла Айн отвлекаться от романа на написание пьес, которыми она надеялась подзаработать. Пьеса «Непокоренная» («Unconquered») представляла собой адаптацию романа «Мы живые». Знаменитая американская актриса русского происхождения Евгения Леонтович (1900–1993) прочла роман и, услышав о том, что на его основе создана, но еще не поставлена пьеса, сразу захотела сыграть роль Киры. Ранее ее уже пытался поставить бродвейский продюсер Джером Майер, но из этого ничего не получилось. Леонтович привлекла к пьесе внимание знаменитого продюсера Джорджа Эббота. У Айн Рэнд с самого начала были серьезные опасения относительно постановки «Непокоренной»: во-первых, Леонтович была уже не в том возрасте, чтобы играть юную Киру; во-вторых, Эббот был известен как постановщик комедий, а не серьезных произведений. В результате, как вспоминает сама писательница, с постановкой «Непокоренной» всё сразу пошло не так: подбор актеров был крайне неудачен, Эббот – некомпетентен; постоянно требовалось переписывать сцены, вносить нелепые изменения.

Премьера состоялась 14 февраля 1940 года в театре «Билтмор». На нее пришли множество знаменитостей, включая саму Мэри Пикфорд. Казалось, спектакль прошел успешно. Но следующий день принес газетные рецензии, совершенно разгромные и уничижительные. Этот день Айн провела, рыдая, в постели, и ни Фрэнк, ни его брат не смогли утешить ее. Спектакль был закрыт через пять дней.

Приблизительно в это же время Айн Рэнд попыталась добиться успеха с помощью написанной в 1934 году, но неопубликованной пьесы «Идеал» о судьбе актрисы Кэй Гонда, столкнувшейся с безразличием и лицемерием окружающего мира и нашедшей поддержку лишь у одного из поклонников. Однако и с «Идеалом» она потерпела фиаско: несмотря на интерес театра «Гильдия», пьеса так и не была поставлена.

Тем не менее Айн не оставляла попыток повторить успех «Ночью 16 января». Казалось, пьесе «Подумай дважды» в жанре интеллектуального детектива с непредсказуемым концом уж точно должно было повезти. В ней было всё: и элементы фантастики, и нацистский шпион (в более поздней версии переделанный в советского агента), и неожиданная развязка, и присущая писательнице критика альтруизма. Однако и эту пьесу Энн Уоткинс, литературный агент Айн Рэнд, не смогла продать.

А работа над «Источником» затягивалась. Оставалось одно – попытаться продать неоконченное произведение. Джеймс Путнэм, редактор издательства «Макмиллан», где вышел роман «Мы живые», заинтересовался ее новым произведением и даже предложил аванс в 250 долларов. Айн уже была готова принять это смехотворное предложение, однако потребовала, чтобы на рекламу книги было потрачено как минимум 1200 долларов: ей не хотелось, чтобы новый роман повторил судьбу «Мы живые» и канул в безвестность из-за отсутствия рекламы. Издательство на такие условия не согласилось.

Энн Уоткинс, прочитавшая первые три главы книги, стала предлагать их другим издательствам. Вскоре Айн подписала контракт с «Кнопфом», согласно которому должна была получить тысячу долларов аванса – но лишь после того, как сдаст полную рукопись романа, на завершение которого ей отводился год. Издательство также согласилось профинансировать рекламу книги.

Дни напролет проводила Айн за письменным столом, но через год было готово не более трети романа. В отчаянии она бросилась в издательство с просьбой продлить срок договора и выплатить ей хотя бы часть гонорара. Редакторы согласились на первое условие, но решительно отказались от второго. Вскоре по обоюдному согласию контракт был расторгнут.

Энн Уоткинс стала предлагать рукопись другим издателям, однако неизменно получала отказы: по их мнению, книга не имела никакого коммерческого потенциала. Нервы Айн Рэнд были на пределе; в отчаянии она стала срывать злость на человеке, значившем для нее больше всего на свете, – на Фрэнке, и тот порой не знал, как реагировать на эти взрывы беспричинной ярости. По мнению множества людей, общавшихся с четой О’Коннор в то время, именно тогда у Айн Рэнд появилась неприятная особенность поведения: внезапно разрывать отношения с друзьями и близкими людьми, обвиняя их в самом страшном для нее грехе – нерациональных, нелогичных поступках или моральном предательстве. Ее родственница Мими Саттон вспоминает, что стала невольной свидетельницей телефонного разговора, приведшего к разрыву писательницы с Евгенией Леонтович: «Они больше никогда не видели друг друга… Были также и другие хорошие друзья, но потом что-то случалось, и они исчезали»[369].

К осени 1940 года у семьи О’Коннор осталось всего 700 долларов. И тут, достаточно неожиданно, Айн решает посвятить три месяца совершенно новому для себя занятию – политике. В этом году, в нарушение существовавшей еще со времен Джорджа Вашингтона традиции занимать президентский пост только дважды, Франклин Делано Рузвельт пошел на выборы в третий раз. В приходе к власти Рузвельта, учитывая его симпатии к СССР и стратегию активного государственного вмешательства в экономику, Айн видела угрозу для Америки ее мечты – свободной демократической страны с независимыми от властей производством и бизнесом. Поэтому она решила принять участие в избирательной кампании противника Рузвельта, кандидата от Республиканской партии Уэнделла Уилки, стоявшего на значительно более либеральной идеологической платформе. Все три месяца перед выборами Айн и Фрэнк бесплатно работали в избирательном штабе Уилки. К их разочарованию, республиканец проиграл на выборах. В результате оставшиеся у четы О’Коннор 700 долларов были потрачены, а «Источник» так и не завершен.

Однако, на взгляд биографов писательницы, эти три месяца не прошли для нее даром. Во-первых, Айн получила бесценный опыт публичных выступлений в самых разных аудиториях, настроенных порой совсем не дружелюбно. Во-вторых, она приобрела влиятельных знакомых, которые в дальнейшем значительно повлияют на развитие ее карьеры и политических взглядов. Самой важной фигурой среди них оказалась Изабель Паттерсон (Пэт) (1886–1961) – журналистка, литератор и критик, в течение нескольких лет (до ссоры 1948 года) оказывавшая решающее влияние на становление Айн Рэнд как философа и апологета экономической доктрины laissez-faire[370].

Зима 1940/41 года оказалась крайне тяжелым периодом. Денег практически не осталось. У Айн не было другого выхода, кроме как найти работу – любую работу. Ей помог Ричард Миланд, редактор сценариев в знаменитой кинокомпании «Парамаунт Пикчерз», на которого сильнейшее впечатление произвели начальные главы «Источника». Узнав, что писательница страдает от безденежья, он тотчас предложил ей работать у него в качестве рецензента, оценивавшего кинематографический потенциал поступавших в «Парамаунт» книг. Ей должны были платить шесть долларов за короткую рецензию и десять за длинную. Айн надеялась, что удастся время от времени возвращаться к «Источнику». Однако теперь она была занята семь дней в неделю, по 12 или даже больше часов в день. В результате на роман не оставалось ни сил, ни времени.

В этот критический момент, узнав, что писательница решила расстаться со своим литературным агентом Энн Уоткинс, Ричард Миланд предложил помочь с поиском издательства. Для начала они отправили книгу в издательство «Литтл, Браун энд компани». Через шесть недель оттуда пришел отказ с достаточно странной формулировкой: по мнению рецензента, это гениальный роман, «который невозможно продать», так как для книг подобного рода «нет подходящей аудитории». Подобного же мнения о романе были и другие рецензенты.

После этого «Источник» был предложен издательству «Боббс – Меррилл компани», на котором остановила выбор сама Айн Рэнд, так как была уверена в негативном отношении его сотрудников к коммунистическим идеям (они, как мы помним, в тот период были довольно популярны в США). После встречи с молодым редактором Арчибальдом (Арчи) Огденом писательница заранее была готова к негативному отзыву. Уже через неделю в ее квартире зазвонил телефон – это был Арчи, к ее изумлению, взволнованным голосом сообщивший, что познакомился с великим романом, написанным в стиле настоящей литературы. Всё еще не веря своему счастью, Айн попросила выплатить ей аванс в 1200 долларов и предоставить год для завершения романа. И тут возникла заминка: Арчи сообщил, что, к сожалению, у него нет на это полномочий, но пообещал запросить головной офис компании в Индианаполисе.