Айн Рэнд

Глава пятая. Начало писательской карьеры

Американские пробы пера

Молодая семья переехала в меблированную комнату и начала новую жизнь. Вскоре после свадьбы Айн с помощью русского иммигранта, актера Ивана Лебедева, стала делопроизводителем в костюмерном отделе голливудской киностудии «Радио Кейт Орфеум Пикчерз» (РКО). Работа, увы, имела весьма отдаленное отношение к киноискусству, однако была постоянной и неплохо оплачивалась. Через полгода Айн добилась повышения жалованья с 20 до 25 долларов, а через год стала начальником отдела с зарплатой в 45 долларов в неделю. Кроме того, пользуясь связями на киностудии, она находила временные контракты для Фрэнка. Вскоре они переехали на другую съемную квартиру – возле главного офиса РКО, купили радиоприемник (не такая уж дешевая вещь в те времена) и подержанную машину. Отметим, что уже на раннем этапе их совместной жизни лидером и финансовой опорой семьи была Айн. В дальнейшем этот поведенческий паттерн будет развиваться по восходящей. Работа в РКО решила все их финансовые проблемы. Конечно, Айн не очень-то любила ее, однако понимала: в условиях стагнации во время Великой депрессии, когда миллионы американцев оказались на улице, надо радоваться, что у нее есть стабильный заработок.

Однако не этим жили ее душа и незаурядный интеллект. Чтобы увеличить словарный запас и поближе познакомиться с современной американской и переводной литературой, Айн много читала. Сильнейшее впечатление на нее произвели рассказы О. Генри, которому она будет подражать в своих ранних новеллах. Пришлись по сердцу также книги Синклера Льюиса – первого американца, удостоенного Нобелевской премии по литературе (1930). А вот роман «Прощай, оружие!» (1929) другого знаменитого американца, Эрнеста Хемингуэя, ей совершенно не понравился. Совершенно не в ее вкусе был и философский роман «Волшебная гора» (1924) немецкого классика Томаса Манна, отмеченный в 1929 году Нобелевской премией. Разочарованная Айн отправилась в книжный магазин и спросила продавщицу: «Есть ли у вас что-нибудь с хорошим сюжетом, но в то же время с серьезными идеями?» Та печально ответила: «Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Сейчас так больше не пишут». «Ну что ж, – подумала Айн, – тогда напишу я»[334].

Забегая вперед, отметим, что в более поздние годы она будет читать всё меньше и меньше, полагая, что в литературе осталось не так много хороших писателей, произведения которых она не читала. В ней будет расти раздражение по отношению к другим писателям и к современной литературе в целом: по ее мнению, там напрочь отсутствовал романтический образ «идеального человека», над которым она работала все годы своего писательства. Казалось бы, перед ней был богатейший выбор: в 1920–1930-е годы творили такие великие прозаики, как Герман Гессе, Владимир Набоков, Евгений Замятин, Исаак Бабель, Михаил Шолохов, Эрих Мария Ремарк, Джек Лондон, Михаил Зощенко, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Лион Фейхтвангер, Жан Поль Сартр, Альбер Камю, Джордж Оруэлл и др. Неужели же среди произведений этой плеяды гениальных авторов, многие из которых стали лауреатами престижнейших литературных премий, совсем ничего не пришлось по душе американской иммигрантке? Более того, многие из них писали и об «идеальном, романтическом человеке», и о давлении тоталитарного государства на индивидуума, и о борьбе талантливых одиночек со всепобеждающей посредственностью. Кажется, дело было совсем в другом. Если быть искренними, то надо признать: Айн Рэнд с детства не был привит вкус к хорошей литературе – как к прозе, так и к поэзии. Это, в сочетании с непомерным эгоизмом и представлением о себе как о носительнице истины в конечной инстанции, привело к отрицанию подавляющего большинства литературных достижений того времени. Русскую же и советскую литературу она, видимо, не читала вовсе.

Одним из самых любимых ее произведений вскоре стал роман «Калумет “К”», написанный в 1901 году Сэмюелом Мервином и Генри Китчелом Уэбстером[335]. Кто-нибудь слышал о нем раньше? Мы – нет. Это повествование о строительстве зернохранилища где-то на Среднем Западе Америки, полное описаний производства, денежных и деловых отношений, забастовок, на фоне которых развивается бурный производственный роман. В общем, эдакий «капреализм» (по аналогии с соцреализмом). И вот этот, весьма посредственный, роман Айн Рэнд возвела на самые высоты собственного литературного олимпа. И это неудивительно, ведь именно на сочетании любовной интриги и производственно-экономического процесса будут построены и два ее главных, с точки зрения коммерческого успеха, литературных произведения: «Источник» и «Атлант расправил плечи».

С 1926 по 1932 год ею было написано несколько новелл в стиле О. Генри, совмещающих драматизм, резкие сюжетные повороты, юмор и смех сквозь слезы. К сожалению, ни одна из них не была опубликована при жизни автора – слишком слаб был английский, на котором Айн только начинала писать; рецензентам также не понравился излишний мелодраматизм. Впрочем, в качестве первых проб пера новеллы достаточно неплохи[336]. Остается только пожалеть, что вскоре Айн Рэнд окончательно оставила малые формы творчества, полностью переключившись на крупные произведения. На наш взгляд, она могла достичь успеха в жанре рассказа в стиле О. Генри, оставалось только продолжать работать в этом ключе.

Она пыталась писать и большие романы, от которых до нас дошли лишь отдельные фрагменты. Один из них назывался «Осада» и был посвящен приключениям нескольких молодых американцев в Китае. От другого, с названием «Улочка», который она начала сочинять примерно в феврале 1928 года, сохранилось достаточно много набросков (позднее часть из них перекочует в «Источник»), демонстрирующих, что Айн собиралась развивать идею противостояния одинокого гения и злобной толпы посредственностей[337].

«Красная пешка»

В конце 1931 года Айн Рэнд решает написать сценарий, чтобы заработать побольше денег и бросить опостылевшую работу в РКО. Для начала она составила восьмистраничный синопсис, который пыталась продать нескольким киностудиям. Увы, киностудии одна за другой отказывались его принимать – слишком невероятны были события, слишком романтичны фигуры. Один из крупных сценаристов, отвергнувший синопсис, даже специально пригласил ее на собеседование и стал высокомерно разъяснять, что киностудии «заинтересованы в реалистических историях об обычных людях»: «Вот о чем вам надо писать. Пишите о людях, которых вы знаете».

(Такие претензии преследовали Айн Рэнд всю ее творческую карьеру: персонажи якобы слишком нереалистичны, сюжеты невероятны, и их невозможно продать. Но писательница каждый раз будет сокрушительно громить всех скептиков ошеломительным успехом ее произведений: все ее якобы «безнадежные» сюжеты и многостраничные романы будут прекрасно продаваться. Единственным неудачным в коммерческом плане станет роман «Мы живые» – несмотря на то, что это как раз была «реалистическая история об обычных людях».)

Сценарий, расширенный к 1932 году до масштабов небольшой повести, Айн Рэнд назвала «Красная пешка» – по той роли, которую должна была исполнять ее главная героиня, американка Джоан Хардинг, в руках советских («красных») властей. По сюжету американка приезжает на Страстной остров (видимо, прототипом для этого несуществующего острова явились Соловки), чтобы «ублажить» его коменданта Кареева[338], а на деле – чтобы вызволить своего мужа Михаила Волконцева, томящегося там в тюрьме. И тут образуется любовный треугольник, во многом похожий на коллизию романа «Мы живые». В процессе общения с Джоан пролетарий Кареев становится совсем другим человеком – и американка невольно влюбляется в него, продолжая любить Михаила. В результате они бегут с острова втроем. Сделать окончательный выбор Джоан мешает появление солдат – те арестовывают беглецов; Волконцев должен быть возвращен на остров и расстрелян, Джоан и Кареева ждет судебное разбирательство. В последний момент Кареев выдает себя за мужа Джоан и отправляется на смерть, в то время как супругов увозят в Нижний Колымск. Последнее, что видит Джоан, – Кареева с высоко поднятой головой увозят на расстрел.

Данное произведение, написанное, на наш взгляд, по всем законам голливудской мелодрамы (правда, без хеппи-энда), показывает, что к тому моменту Айн Рэнд уже блестяще овладела как литературным, так и разговорным английским, что, впрочем, неудивительно: ее окружение, за редкими исключениями, было англоговорящее, она проводила целые дни на работе, общаясь по-английски. Айн до такой степени овладела чужим языком, что, когда в послевоенное время писала родственникам по-русски, жаловалась, что это дается ей с трудом.

Почти все критики пишут, что Айн Рэнд до конца жизни говорила с «сильным русским акцентом». Безусловно, у нее был заметный акцент, однако разговорным языком она владела виртуозно. Это можно заключить на основании многочисленных телеинтервью, во время которых Рэнд безжалостно, умело и искусно, без всякой подготовки, ниспровергала своих критиков и журналистов, задававших каверзные, а порой и бестактные вопросы. Добавим также, что другой великий русский американец, Владимир Набоков, также не смог избавиться от акцента. Безусловно, стиль произведений Набокова гораздо выше, чем стиль романов Айн Рэнд, однако что касается устной речи, писательница значительно превосходила коллегу – тот, как известно, практически все интервью давал, записав ответы на бумаге и тщательно отрепетировав их. Айн в этом не нуждалась – столь виртуозен и цветист был ее разговорный английский. Тем не менее об акценте Набокова никто не говорит, а вот произношение Айн Рэнд почему-то стало притчей во языцех.

Синопсис «Красной пешки» вскоре привлек внимание компании «Юниверсал Студиос» (впоследствии – «Юниверсал Пикчерз»), заплатившей за будущий сценарий баснословные деньги – 1500 долларов! Айн Рэнд сразу же уволилась из РКО: теперь ей, начинающей, но уже успешной сценаристке, незачем было просиживать дни в костюмерном отделе. Казалось бы, всё было на мази: Айн подписала контракт на создание сценария для фильма «Красная пешка», в котором должна была сниматься восходящая звезда Тала Бирелл. Если всё пойдет удачно, говорили ей в «Юниверсал Студиос», она может получить место штатного сценариста кинокомпании.

Увы, Тала Бирелл не оправдала надежд, и сценарий «Красной пешки» положили на полку. Вскоре после этого представители «Юниверсал Студиос» обменялись с «Парамаунт Пикчерз» правами на «Красную пешку» и на другой сценарий, стоивший уже 20 тысяч долларов. Несмотря на некоторую досаду, что ее интеллектуальное имущество кочует от одного владельца к другому, Айн испытывала немалую гордость: вот как дорого теперь стоит ее слово! Компания «Парамаунт Пикчерз» решила, что снимать «Красную пешку» будет Джозеф фон Штернберг со знаменитой Марлен Дитрих в главной роли. Айн была просто счастлива, ведь именно эту актрису она изначально видела исполнительницей роли Джоан Хардинг. Более того, ее пригласили в «Парамаунт» для окончательной доработки сценария. «Я сидела в студии, зарабатывая сто долларов в месяц, не делая ничего», – будет вспоминать писательница.

К сожалению, вскоре опять начались проблемы. Дело в том, что последним фильмом, который снял фон Штернберг, была картина «Распутная императрица» («The Scarlet Empress»), посвященная Екатерине II. Фон Штернберг объявил, что не хочет снимать еще один фильм на русскую тему; и сценарий вновь положили на полку, где он лежит и по сей день.

Основанная на сценарии повесть была опубликована только после смерти Айн Рэнд: в 1984 году – английский оригинал, в 2012-м – русский перевод[339]. Из предисловия к повести, написанного наследником писательницы Леонардом Пейкоффом, мы узнаём, что в первоначальном варианте героиню звали Таня и она была русской княжной, а ее муж носил имя Виктор и тоже принадлежал к русской аристократии. Дворянами были также большинство заключенных Страстного острова. Позднее, редактируя синопсис произведения, Айн Рэнд изменила имена и социальное происхождение персонажей[340].

«Ночью 16 января»

Казалось, личная жизнь супругов О’Коннор складывалась неплохо. Они по-прежнему всё время были вдвоем, и Айн всё так же обожала своего красавца-мужа. Однако чем больший успех имели произведения начинающей писательницы, тем более призрачными были шансы ее мужа сделать актерскую карьеру. Несмотря на то, что он по-прежнему получал небольшие роли, и порой даже в заметных фильмах, было ясно, что масштабного актера из него не получится. Постепенно он начал терять надежду стать кем-либо – и смирился с ролью супруга при гениальной и неплохо зарабатывающей жене. Более того, стало очевидно, что в интеллектуальном смысле Фрэнк был совершенно не ее тип: он мало читал, не интересовался политическими или философскими разговорами, был спокоен и несколько замкнут. Айн же жаждала продолжительных жарких дискуссий, интеллектуальных битв и философских баталий. Достойного собеседника она нашла в Нике, старшем брате мужа. С ним она была готова ночи напролет обсуждать социальные и философские проблемы, требуя, чтобы Фрэнк, которого обыкновенно тянуло в сон от их дискуссий, присутствовал при этих разговорах. Однако пока семейный горизонт был безоблачным и ничто по-настоящему не угрожало их счастью.

Однажды вечером, который Айн будет называть поворотом в своей карьере, они с мужем были на спектакле «Суд над Мэри Дуган», действие которого происходило в зале судебных заседаний. Писательница вспоминает:

«Мне спектакль не очень-то понравился, но я подумала, что по форме он весьма драматичен. Я подумала: было бы любопытно, если бы кто-то написал драму, происходящую в здании суда, с неопределенным финалом, в котором присяжные заседатели были бы взяты из числа зрителей, которые бы определяли, виновен обвиняемый или нет. Моей следующей мыслью было: а почему бы мне не написать такую пьесу?»[341]

Вторым фактором, повлиявшим на ее выбор, была реальная история шведского «спичечного короля» Ивара Крёгера (1880–1932), застрелившегося в номере парижской гостиницы. С использованием двух этих линий – спектакля «Суд над Мэри Дуган» и самоубийства миллионера Крёгера – и была написана пьеса «Легенда пентхауса», позднее переименованная в «Ночью 16 января».

Шел 1934 год. Экономический кризис был в разгаре. Деньги от продажи «Красной пешки» были давно истрачены, и чета О’Коннор жила в основном на мизерные гонорары, получаемые Фрэнком за исполнение эпизодических киноролей. Айн была близка к отчаянию.

И тут совершенно неожиданно она получила предложение о сотрудничестве от Эла Вудса, знаменитого нью-йоркского театрального продюсера, решившего приобрести ее пьесу. Контракт с Вудсом означал бы постановку на Бродвее, известность и финансовый успех. Однако Айн Рэнд отклонила это предложение. Но почему? Дело в том, что Вудс настаивал на своем праве вносить изменения в текст пьесы, в то время как Айн всегда резко пресекала любые сторонние попытки делать поправки в ее произведениях, поскольку считала свои работы совершенными.

Отказ работать с самим Элом Вудсом не принес ей денег, но принес известность. То, что начинающий драматург отказала «самому Вудсу», стало настоящей сенсацией, о которой много говорили в окололитературных и театральных кругах. Вскоре Айн Рэнд получила от актера Эдварда Клайва предложение подписать контракт на постановку пьесы. Тот часто ставил малобюджетные спектакли в небольшом театре «Холливуд Плейхаус». Конечно, это предложение не шло ни в какое сравнение с условиями контракта Эла Вудса, однако писательница приняла его.

В октябре 1934 года состоялась премьера пьесы «Женщина в суде», на которую пришли многие знаменитости, в том числе Марлен Дитрих, одна из самых любимых актрис Айн Рэнд. Атмосфера премьеры была ей по душе, но не слишком понравилась игра актеров и еще меньше – резкие рецензии, которые продолжали выходить, несмотря на то, что спектакль был довольно тепло встречен публикой и весь сезон собирал почти полный зал.

По окончании сезона было объявлено, что спектакль снимается с репертуара, и Эл Вудс возобновил попытки приобрести права на постановку пьесы. После длительных и изматывающих переговоров с Айн Рэнд он внес изменения в ту часть контракта, где говорилось о его исключительном праве на внесение поправок в текст, и в результате контракт на постановку пьесы на Бродвее был подписан.

Так как Вудс хотел максимально быстро заняться постановкой, вскоре после подписания контракта, поздней осенью 1934 года, семья О’Коннор отправилась в Нью-Йорк, чтобы Айн могла начать работу у Вудса. У них в тот момент было около сотни долларов – деньги, полученные от Вудса за первый месяц работы над пьесой. По дороге чета оживленно строила предположения, что их ждет в Нью-Йорке, о новой жизни и новых знакомствах. Увы, как только их старенькая машина покинула пределы Голливуда, у нее отказали тормозные накладки, а потом вышел из строя аккумулятор. Они чудом не попали в аварию. Починить автомобиль стоило так дорого, что они предпочли продать его за гроши ремонтной мастерской и добрались до Нью-Йорка на автобусе.

Несмотря на то что О’Конноры приехали в Нью-Йорк практически без денег, Айн была счастлива оказаться в этом городе ее мечты, наслаждалась видом небоскребов и ярких огней. К тому же там жил Ник, брат Фрэнка, по ночным дискуссиям с которым она очень скучала. Ник вскоре начал помогать бедным родственникам, одолжив деньги и разделив с ними стоимость совместных ужинов, на которые он приходил на квартиру к Айн и Фрэнку.

И тут семья узнала об очередном неприятном сюрпризе: Эл Вудс не смог найти достаточно средств, чтобы запустить пьесу в ближайшее время. По этой причине Айн продолжала получать всего лишь 100 долларов в месяц. В дополнение к этому она нашла себе фрилансерскую подработку – рецензентом для кинокомпаний РКО и «Метро-Голдвин-Майер». Ее задачей было прочтение книг и рукописей, краткое изложение прочитанного и оценка их потенциала для последующей экранизации. Ей платили два доллара за краткое резюме и пять – за более пространное. Писательница вспоминала:

«Только немногие из них были длинные, так как материал был ужасен. Моим плюсом было то, что я могла читать по-французски, по-русски и достаточно хорошо по-немецки, так что мне передавали зарубежные произведения, иногда даже советские пьесы»[342].

На эти деньги Айн и Фрэнк жили в течение целого года. Сложилась парадоксальная ситуация: с одной стороны, Айн была молодым одаренным сценаристом с хорошей репутацией, чья пьеса вот-вот должна появиться на Бродвее; с другой – ее заработков едва хватало на еду и на плату за аренду квартиры, составлявшую 40 долларов в месяц. Айн Рэнд рассказывала:

«Однажды у нас осталось всего 50 центов на двоих, и нашей единственной пищей было то, что оставалось в коробке с овсяной крупой. Это напоминало Россию…»

Наконец-то летом 1935 года начались репетиции «Легенды пентхауса». Под давлением Вудса Айн со скрипом согласилась переименовать пьесу в «Ночью 16 января». Именно под этим названием она станет известна всему миру. Период с лета до ноября, когда спектакль был показан, стал для молодого драматурга временем настоящей пытки. Она была недовольна Вудсом, актерами, отношением к ее тексту, попытками ввести в спектакль новых персонажей и многим другим. На премьере усталая и измученная Айн сидела в одном из последних рядов зрительного зала. По ее собственным словам, она не чувствовала ничего, кроме страшной скуки. Для нее пьеса была мертва – там не осталось ничего от того идейного содержания, которое она вкладывала в диалоги и монологи действующих лиц.

Тем не менее спектакль оказался весьма успешным – был сыгран 283 раза и собирал почти полные залы. Благодаря этому Айн и Фрэнк наконец-то разбогатели: в иную неделю авторские отчисления составляли до 1200 долларов. Впервые со времени Октябрьской революции Айн в финансовом отношении чувствовала себя спокойно. Вскоре они переехали в новую удобную квартиру на Парк-авеню. Айн, всё еще не до конца веря, что это финансовое благополучие надолго, начала посещать магазины и приобретать новую и удобную одежду, чего не могла себе позволить с 1917 года.

Пьеса «Ночью 16 января» пользовалась (и всё еще пользуется) успехом как в Америке и Великобритании, так и в других странах. Особенно часто ее играют в летнее время. Летом 1936 года, к огромной радости автора, пьесу поставил летний театр в городке Стони-Крик в штате Коннектикут. Одну из главных ролей там играл Фрэнк. В 1941 году компания «Парамаунт Пикчерз» выпустила кинематографическую версию пьесы; естественно, она не содержала самого интересного хода – судебного решения, выносимого зрителями. Увы, Айн Рэнд была страшно недовольна первой киноадаптацией ее произведения и охарактеризовала фильм как «дешевый, дрянной и вульгарный». В России, насколько нам известно, пьесу пока не ставили – во всяком случае, в крупных государственных театрах.

В 1930-е годы Айн отправила Норе (по другим данным – Наташе) экземпляр пьесы, а та, по сведениям Энн Хеллер, по каким-то причинам спрятала его и никому не показывала. Тем не менее матери удалось завладеть текстом и перевести его на русский, чтобы Зиновий Захарович и другие родственники, не владевшие английским, смогли его прочесть. После этого отец восторженно написал дочери, что ее стиль по выразительности и лаконичности напомнил ему Шекспира (не лучший комплимент, учитывая, что Айн Рэнд терпеть не могла английского драматурга). Нора прислала ей эскиз театральной афиши с именем «Айн Рэнд», расцвеченным сверкающими огнями. Мать предоставила сделанный ею русский перевод пьесы известному советскому театральному режиссеру Н. П. Акимову (1901–1968), который, однако, ее так и не поставил[343].

Первый роман

В 1929 году Айн начала новый проект, явившийся стартом ее писательского успеха, – книгу «Airtight». Это название в зависимости от контекста можно перевести как «Непроницаемый (-ая)», «Недоступный (-ая)», «Непреодолимый (-ая)» и даже «Удушье». Позднее появилось новое название – «We the Living» («Мы живые»).

Пожалуй, сложно найти более неподходящее время для создания этого произведения. В 1930-е годы политические элиты Америки, люди искусства, ученые и литераторы, разочарованные финансовым кризисом, испытывали глубокие симпатии к Советскому Союзу. Американское десятилетие с 1930 по 1940 год даже принято называть «Красной декадой» – так сильны были просоветские и прокоммунистические настроения. Известный писатель Гранвиль Хикс (1901–1982) открыто заявил: «Чтобы быть хорошим писателем, человек сначала должен стать настоящим коммунистом». А его коллега Дороти Паркер (1893–1967) торжественно сообщила: «Нет больше “Я”, есть “МЫ”! Время личности прошло».

Именно в это время Айн Рэнд решила выступить со своим первым романом, обличающим жизнь в СССР. В отличие от пьес, которые ей давались довольно легко, создание прозы отнимало много времени и сил. На создание романа ушло целых пять лет! Хотя об этом почти не упоминают биографы писательницы, мы считаем крайне важным отметить участие Фрэнка в работе над этим и последующими произведениями: Айн всегда читала незаконченные рукописи мужу, который наверняка помогал ей как носитель языка.

В 1934 году объемистый роман был закончен. Однако что делать с рукописью? Если в кинематографическом мире она имела достаточно много контактов, то в мире издательском их почти не было. Одним из немногих знакомых в этой среде оказался весьма известный в то время автор Говернер Моррис (1876–1953), с которым она подружилась во время работы над «Красной пешкой». Он порекомендовал роман, показавшийся ему весьма любопытным, своему нью-йоркскому литературному агенту Жану Уайку. Рукопись кочевала от одного издателя к другому, каждый раз встречая непонимание и отказ. В конце концов, Уайк откровенно признался Айн, что дело не столько в литературных недостатках ее детища, сколько в нежелании публиковать произведение антисоветской направленности.

Однако Айн не сдалась и передала рукопись своему новому литературному агенту Энн Уоткинс. Та нашла крупное издательство, после долгих дебатов решившееся, несмотря на протесты писателя-коммуниста Хикса, опубликовать ее. В апреле 1936 года произведение появилось на полках книжных магазинов Америки. Так Айн Рэнд сделала первый шаг к тому, чтобы стать знаменитым прозаиком.

«Петербургский текст», антисоветский контекст

Неудивительно, что первый беллетристический текст начинающей писательницы был самым автобиографическим в ее творчестве. Примеров, когда содержанием первого творения молодого автора становится собственная биография, предостаточно. Но как минимум три вещи заставляют нас обстоятельно поговорить о первом романе Айн Рэнд. Во-первых, это был ее первый опыт не просто художественного обобщения пережитого, но и фиксации начальных понятий ее будущей философской концепции. Во-вторых, это роман о России начала 1920-х годов, тогда как последующие художественные произведения Айн Рэнд были основаны на американском материале. Наконец, мир, описанный в романе, содержит красноречивые аллюзии к петроградскому и крымскому периоду жизни семьи Розенбаум, давшему будущей писательнице первый опыт осмысления большевизма, легший в основу ее будущей философской доктрины.

Этот роман может обратить на себя внимание читателя уже тем, что тридцатилетний автор Айн Рэнд берется по горячим следам художественно осмыслить сложнейшие идеологические проблемы кардинального переустройства государства, коренной ломки прежних социальных отношений. Такие актуальность и новизна темы, свежесть материала сопоставимы, пожалуй, только с шолоховским «Тихим Доном» или с «Собачьим сердцем» Булгакова. Об установлении большевистской власти в Петрограде, бегстве на Юг не принявших ее, окончательной победе Советов писательница рассказала, основываясь не на оценках эпохальных событий историками, а на непосредственном, живом личном опыте.

Чем еще уникален роман? Ему практически нет аналогов. «Мы живые» без прикрас, в мельчайших деталях описывает повседневную жизнь Страны Советов начала 1920-х годов: голод, холод, грязь, унижения, хамство, отчаяние, репрессии… Те, кто остался в СССР, по понятным причинам не могли написать и уж тем более опубликовать такое произведение. Те же, кто, как Владимир Набоков, покинул Россию во время Гражданской войны, имели очень приблизительное представление о том, что происходит в отчизне. А таких, как Алиса Розенбаум, – сумевших уехать из СССР и обладавших талантом, чтобы описать советскую повседневную жизнь, – пожалуй, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Легенда гласит, что создание романа было выполнением обещания, данного Алисой перед отъездом из Ленинграда. Якобы на прощальном вечере, устроенном ее родителями в конце 1925 года, был один малознакомый гость, который, понимая, что Алиса уезжает навсегда, попросил ее рассказать миру, что «Россия – это огромное кладбище» и что «мы умираем здесь». Расчувствовавшись, она поклялась, что сделает это. Быть может, отсюда и название романа – попытка доказать, что в СССР еще есть ЖИВЫЕ люди, не желающие мириться с атмосферой тоталитарного государства.

Молодая беллетристка поднимает в романе проблему отношений человека и государства, которую так ярко обозначил Пушкин в «Медном всаднике», но делает это не в связи с природным катаклизмом в «Петра творенье» и сумасшествием «бедного Евгения», а на материале планетарной человеческой стихии и умопомрачения целой нации на примере истории своего родного Петербурга – Петрограда – Ленинграда, где, по Евгению Замятину, «кругом Васильевского острова далеким морем лежал мир: там была война, потом революция». Можно продолжить: и снова война – Гражданская. Вряд ли Айн Рэнд, начинающая американская писательница с произведением о России, думала, что уже этим роман может быть включен в понятие «петербургский текст», введенное лингвистом В. Н. Топоровым. «Мы живые» не просто вписывается в совокупный текст русских писателей, начало которого положено пушкинским «Медным всадником», а сердцевину составили «Преступление и наказание», «Идиот» и «Подросток» Достоевского. Согласно Топорову, среди создателей «петербургского текста» практически нет писателей-петербуржцев, поскольку они не имеют хорошо знакомого объекта для сопоставления. Но Айн Рэнд – как раз уроженка Петербурга. Не случайно ее земляк Замятин не видел перспективы для настоящей новой литературы в Советской России, пока писатели не излечатся «от какого-то нового католицизма», который опасается всякого «еретического слова».

Своим романом Айн Рэнд продолжает печальную традицию отрицательного отношения к городу, ругая и обличая его. Словно иллюстрируя мысль Топорова о наполнении «петербургского текста» произведениями других видов искусств, у Айн Рэнд истинный дух города выражают четыре черные статуи, украшающие Аничков мост: дуэты покоренной лошади и мужчины, идущего «прямо в неизвестное будущее»[344]. Какую удивительную символику она здесь увидела!

Правда, включая «Мы живые» в «петербургский текст», следует помнить, что роман был написан на английском языке и мнение о нем русскоязычных читателей во многом зависит от мастерства переводчика. Кстати, и это тоже делает роман уникальным: нам неизвестно ни одно другое произведение на иностранном языке, чье действие происходит в Петрограде – Ленинграде, за исключением написанного также на английском набоковского «Смотри на арлекинов» (1974), в одной из глав которого события развиваются в послевоенном Ленинграде. Тоска по прошлому, по родному городу проступает в строках Айн Рэнд: «Раньше это был Санкт-Петербург; война сделала его Петроградом, революция сделала его Ленинградом».

Первая характеристика, данная городу дочерью химика и провизора Зиновия Розенбаума: «В Петрограде воняло карболкой». Карболка – дезинфицирующая жидкость, имеющая густой, удушливый запах, ассоциирующийся с «ароматом» общественных туалетов. Карболкой пахнет вокзал и в сцене отъезда другого героя романа. Таким одорологическим обрамлением автор организует начало и конец первой части книги, а в ее сердцевине – вонь на кухне вчерашних буржуев Аргуновых, варящих мыло на продажу, лестницы, пахнущие кошками. Так же важна для Айн Рэнд зрительная сторона восприятия. Заплеванные лузгой, грязные тротуары; некогда красное, а теперь выцветшее, ставшее розово-серым, с бахромой паутины знамя; огромные вокзальные часы без стрелок; заброшенный Летний сад; очереди на трамвай – из этих деталей рождается обобщенный образ города, безусловно, выражающий отношение Айн Рэнд к «колыбели революции». И в то же время она подчеркивает: несмотря ни на что, для жителей «Петроград… это единственный Город».

Автор с горькой иронией называет черты послереволюционного Петрограда: новые названия улиц, новые газеты, обязательные трудовые книжки. Нет дров – не работают школы. Многочисленные политические заговоры, чрезмерный индивидуализм партийцев, троцкизм – обоснование чисток в партии. Большевики отказались от политики военного коммунизма, сорвана мировая революция. И многочисленные демонстрации: «толпы кожаных курток и красных косынок» шествуют по городу: одна – против безграмотности народа, другая, возле Смольного, – в честь прибытия делегации британских профсоюзов. Обязательный элемент жизни – кружки, конференции, собрания. Все готовят доклады, доклады и снова, после рабочего дня, на кухне – доклады! «Настало время борцов за красную культуру», перестало существовать понятие «девичья честь», в детских садах «с раннего возраста в одной большой семье детей воспитывают в духе коллективизма».

Безусловно, самая сильная сторона романа Айн Рэнд – концептуальное содержание; но дух эпохи передается и через характерные особенности советского новояза. Текст пестрит аббревиатурами и слоганами, броскими призывами и пропагандистскими лозунгами. Язык романа афористичен: «Лопаты им выдавали – деньги нет»; «Он улыбался редко, стрелял метко»; «Детский сад партии – пионеры». Выразительны речевые характеристики персонажей, с первых фраз раскрывающие их сущность. Например, молодой оратор Виктор Дунаев говорит утвержденными лозунгами, его слова звучат, как боевые приказы. Еще одна примета времени – возвращение в период нэпа формулы дореволюционного словесного этикета: «Госпожа» – обращаются к Кире, «господин Лев Сергеевич» – к Лео. Яркими элементами в речевую ткань текста вписаны экспрессивные, удачно выстроенные диалоги.

Молодая писательница любит выразительные детали, которые достаточно часто повторяются и поэтому легко запоминаются. В психологически насыщенном и выразительном портрете Киры такой деталью становится рот: строгий, с презрительно изогнутыми губами. Красноречивый пример авторского стиля – замечание, что в период «чистки» студенческого сообщества «заметно прибавилось кожаных курток, красных платков и шелухи от семечек подсолнуха в коридорах институтов». Подарком на свадьбе коммуниста Виктора Дунаева стало Полное собрание сочинений Ленина – через эту деталь Айн Рэнд показывает читателю среду и время. Еще одна выразительная подробность из того же эпизода – шаркающие в танце ноги молодых коммунистов в армейских сапогах. Рубашка из мешковины с надписью «украинский картофель», в которую одет в поезде отец Киры, – тоже деталь времени. В замечании о плохо отапливаемых камерах ГПУ слышится злая ирония автора.

Зная последующие беллетристические произведения Айн Рэнд, можно утверждать, что ее метод художественного осмысления советской действительности начала двадцатых годов – идеологический романтизм. Она демонстрирует знание революционной истории Петрограда, воссоздает яркие детали жизни города в период нэпа: «бывшие» в ожидании перемен варят мыло, продают поддельный сахарин; частники и неработающие «буржуи» привлекаются властями для уборки мостовых; открываются ночные клубы.

В романе показано расслоение питерского общества: появление «новых буржуев-стервятников» и «высочайших красных чиновников». Приводятся обстоятельные описания интерьеров советских учреждений с портретами вождей, в том числе Троцкого. Писательница отметила даже роль управдомов в реализации политики государства: чтобы снять комнату на ночь, нужно получить справку от управдома о прописке в городе и разрешение из отделения милиции.

Работа лектором и гидом в Музее революции с низкой зарплатой позволила Кире Аргуновой уйти от подозрений в «буржуйском» происхождении и освободиться от непомерной платы за квартиру. Еще один актуальный штрих в образе времени: другому персонажу дается общественное поручение организовать вечернюю школу. Петроградские реалии первых лет власти Советов в романе не раз выявляют чудовищные социальные противоречия. Например, в ресторане какой-то человек в огромной шубе предлагает пирожные дамочке, пальцы рук которой унизаны бриллиантами, а экспроприированные дворцы заняты партийными структурами или используются для проживания новых хозяев страны; к примеру, в разбитом и разграбленном дворцовом флигеле живет коммунист Таганов.

В тексте Айн Рэнд читатель легко улавливает временной и пространственный образ города. Это 1922–1925 годы, Петроград – Ленинград с константой золотого шпиля Адмиралтейства. Назван 1924 год, когда произошло переименование города. И показан 1925-й – через крохотную деталь: Гостекстиль в этот год выпустил ткани в горошек новых расцветок. В этот год завершаются сюжетные события романа Айн Рэнд. Практически в это же время (начало 1926-го) Ленинград покинула сама писательница. Это важно для понимания искренности романа: Айн Рэнд описывает ту реальность, которую сама видела с 1918 по 1925 год.

Персонажи и их прототипы

Главная героиня романа Кира – дочь Александра Дмитриевича Аргунова, вчерашнего владельца национализированной большевиками в Петрограде текстильной фабрики, ровесница Алисы Розенбаум. Как и Розенбаумы, семья бывших «буржуев» Аргуновых покинула Петроград осенью 1918 года и отправилась в Крым, «чтобы там дождаться освобождения столицы из-под красного ярма». Они «рассматривали свою поездку как неприятное, но короткое недоразумение» и рассчитывали вернуться в Петроград весной, однако прожили в Крыму четыре года (Розенбаумы провели в Евпатории два с половиной года). «Двери в Петроград, – пишет Айн Рэнд, – открывались на Знаменскую площадь» (напомним, что на эту площадь выходили окна квартиры Розенбаумов на Невском). Кира пытается бежать из СССР через границу с Латвией; Алиса также эмигрирует через Ригу.

В тексте романа назван фактически только один крымский топоним – Ялта, в которой Аргуновы ютились «в перенаселенных летних лачугах» (конечно, юной Кире Аргуновой, жившей с семьей в столице Российской империи в собственном гранитном доме на Каменноостровском проспекте, лачугой мог казаться любой дом в Крыму, сочтенный властью не годящимся для экспроприации). «…пронизывающие крымские ветра свистели в дырявых каменных стенах; чай с сахарином и луковицы, поджаренные на льняном масле; ночные обстрелы и кошмарные рассветы, когда только по красным флагам и трехцветным знаменам на улицах можно было понять, в чьи руки перешел город». Чтобы создать яркий образ города в период революционной смуты, автор погрешила против истины – пронизывающие февральские ветра характерны не для предгорной Ялты, а для равнинной Евпатории.

В текст обоснованно включено описание важного крымского события – боя под Перекопом в 1920 году, после которого Красная армия окончательно заняла Крым. Для Айн Рэнд, находившейся в то время в Крыму, это была не абстракция.

Как видим, детали биографии Алисы Розенбаум легко обнаруживаются в образе Киры Аргуновой. По возвращении в Петроград Кира поступает на службу в экскурсионный центр и интересуется кино; Алиса работала экскурсоводом в Петропавловской крепости.

Можно смело утверждать, что Кира – альтер эго Айн Рэнд. Уже в первом своем произведении писательница транслирует собственную идеологию: высокомерное пренебрежение требованиями общества, семьи и общепринятой морали, провозглашение рационализма наивысшей добродетелью. Имя героини – это, конечно, аллюзия на имя отважного и прекрасного капитана Кира (Сайруса) Полтона из приключенческой повести «Таинственная долина» Мориса Шампаня, столь любимой маленькой Алисой.

Семье Аргуновых удалось выехать из Крыма в пассажирском вагоне третьего класса и занять столик у окна; «этот стол был центром купе, а Кира – центром внимания пассажиров». Надменное спокойствие юной девушки со взглядом воина вызывало раздражение у многих попутчиков. Но очень скоро даже им начало казаться, что этот столик – пьедестал для Киры, много пережившей в Крыму и открывшей для себя что-то очень важное.

В благополучные детские годы героиня романа кругу сверстников предпочитала одиночество, чувствуя себя при этом «полновластной императрицей». Приведем несколько цитат:

«Когда она отказалась играть с калекой-родственником, которого добросердечие семьи превратило во всеобщего любимца, ее больше никогда не просили об этом».

«Кира вышвырнула из окна первую же книжку о доброй фее, награждающей бескорыстную маленькую девочку».

«Она карабкалась на пьедесталы статуй в парках, чтобы поцеловать холодные губы греческих богов».

В крымской школе Кира не поддержала коллективный бойкот одноклассницы, доходчиво объяснив свою позицию: «Я не за нее, я против двадцати восьми остальных». После Крыма она знала: «…в нас есть нечто, к чему не должны прикасаться никакое государство, никакой коллектив, никакие миллионы».

Все эти фрагменты – эпизоды из реальной жизни Алисы Розенбаум.

Таков контур характера Киры Аргуновой – и одновременно самой Айн Рэнд, будущей властительницы умов и автора философской концепции, в основе которой лежит принцип свободы воли, главенства рациональности и нравственность разумного эгоизма. Это тот характер, который, получив «советскую» прививку, станет основой фантастической личности американской писательницы Айн Рэнд. В романе «Мы живые» над кроватью Кириной сестры висела икона, а над ее собственной – изображение американского небоскреба. Девушка мечтала покинуть Советскую Россию. Об этом в начале 1920-х годов грезила и Алиса Розенбаум.

Образ Галины Петровны Аргуновой, матери Киры, списан Айн Рэнд с собственной матери. Очевидно, как Анна Борисовна Розенбаум, Галина Петровна наделена пробивной силой. Даже в переполненном вагоне поезда, везшего семью в Петроград, она не расстается с книжкой на французском языке (как мы помним, Анна Борисовна тоже любила читать французские книги). Очевидно, всё раздражение на собственную мать автор излила на Галину Петровну. В тексте романа есть эпизод: придя в гости к Кире и Лео, та вещает о «советской власти – единственной прогрессивной власти в мире», с упоением рассказывает о своих педагогических достижениях, о преимуществах комплексного метода обучения. На уроках она говорит о мудрой политике советского правительства в области образования, в семейной обстановке – о «священном долге интеллигенции служить своим менее просвещенным братьям». Галина Петровна с воодушевлением готовится к семинару в кружке политпросвета, читает «Вечерку», хладнокровно воспринимая истерики младшей дочери Лидии, называя их «очередным припадком», радуется, что Кира идет с коммунистом в Михайловский театр на «Риголетто» Дж. Верди – «слушать настоящую пролетарскую оперу в одном из наших советских красных театров». Как мы говорили выше, по воспоминаниям самой Айн Рэнд и ее сестры Норы, Анна Борисовна и впрямь стала не то чтобы «красной», но в чем-то «розовой».

Зиновий Захарович Розенбаум послужил прототипом для создания двух образов романа: Александра Дмитриевича Аргунова, отца Киры, и ее дяди Василия Дунаева. Оба мужчины утверждают, что не станут работать на Советы (вспомним Зиновия Розенбаума: «Пока я жив – никогда»).

Трагическая фигура Ирины Дунаевой была списана со знакомой Алисы Розенбаум и с ее сестры Норы. Ирина, как и Нора, была художницей и так же, как и она, получала замечания от наставников, что ее рисунки имеют «буржуазный характер». Печальная судьба Ирины и ее жениха Саши, арестованных и высланных в Сибирь, – это реальная история, списанная с судьбы знакомых Айн Рэнд. Лидия Аргунова, сестра Киры, – это во многом Наташа Розенбаум, только православная и отличающаяся от прототипа, пожалуй, прежде всего исключительной набожностью (возможно, эту черту писательница могла позаимствовать у монахини Кирикии, сестры Никиты Евстафьевича Бредихина, у которого в Евпатории жили Розенбаумы) и уверенностью, что «спасение святой России придет от веры»: «Терпением и долгим страданием искупим мы грехи наши».

Основой сюжета романа является вечная тема любви, раскрытая опять же на биографическом материале. Один из трех центральных персонажей романа – сын старого адмирала, потерявшего зрение на войне, студент Петроградского университета Лео (Лев) Коваленский, высокий красавец с гордым лицом. Писательница, любящая романтические приемы, наделяет его чертами древнего вождя, который мог приказать людям пойти на смерть и спокойно взирать на это. Он так хорош, что женщины столбенеют. Молодой человек хочет научиться мечтать «о чем-нибудь», но понимает, что «уметь заглянуть дальше, чем позволено», – проклятие. Мечта Киры о строительстве небоскребов и алюминиевого моста вызывает у Лео сожаление. Читатели, конечно, узнали в этом противоречивом, не вполне органичном образе молодого надменного красавца первую любовь Алисы Розенбаум – Льва (Лео) Беккермана.

Почти все отрицательные персонажи романа имеют говорящие фамилии. Вульгарная дама Антонина Платошкина, соблазняющая Лео, – явный намек на столь нелюбимого Алисой древнегреческого философа Платона и «платоническую любовь», которую писательница полностью отрицала. Отвратительный коммунист-приспособленец носит фамилию Серов (от эпитета «серый»); его друзья – Валька Дурова, Соня Преснякова и Коля Смяткин (от наречия «всмятку»). У управдома, пришедшего к Аргуновым за квартплатой, в списке жильцов есть Рыльников и Дубенко. Наконец, в самом конце романа в Киру стреляет «гражданин Иван Иванов» – символ советской усредненности, всеобщего «мы», начисто лишенного индивидуальности.

Фамилии же положительных персонажей – Дунаевы, Аргуновы, Таганов, Тимошенко, Коваленский – напротив, не несут дополнительной смысловой нагрузки. Откуда взялась в романе достаточно редкая фамилия героини – Аргунова? На наш взгляд, она была использована, чтобы составить пару к фамилии Таганов. Обе фамилии имеют тюркские корни. Вполне возможно, что эти или созвучные им фамилии писательница могла услышать в Крыму.

По мнению Энн Хеллер, описание особняка Аргуновых в романе очень напоминает реальную питерскую усадьбу семьи Набоковых, в которой, как мы помним, юная Алиса Розенбаум часто бывала. (Кстати, по мнению самого автора «Лолиты», фамилия Набоков также восходит к тюркскому корню.)

Мы – живые!

Роман начинается с описания того, как семья Аргуновых, из бывших «буржуев», бежавших в Крым, после окончательного утверждения там власти Советов решила вернуться домой, в Петроград, поскольку хуже им уже не будет – везде большевики. «Слыша на вокзале знакомый с детства звук трамвайного колокола, Кира улыбалась новой, большой жизни, которая перед ней открывается в родном городе».

У героини «вызывающий, восхищенный, торжествующий взгляд воина, который входит в незнакомый город и не совсем уверен, входит ли он как завоеватель или как пленник (курсив наш. – Л. Н., М. К.)». Уже с первых строк ясно, что это необычная девушка, устремленная в прекрасое будущее. Вернувшаяся в Петроград Кира Аргунова хочет стать инженером, так как для этой профессии не нужно учиться лгать: «Сталь – это сталь». Девушка идет к заветной цели – к высшему образованию, к диплому инженера. Впереди ее ждет работа, и так много предстоит сделать. Айн Рэнд намеренно с нажимом говорит, что у Киры есть жизнь и что «это ее жизнь». Слово «жизнь» в тексте знаковое. Роман словно кричит: «Мы – жители страны фальшивых лозунгов – всё равно живые! Мы – хотим жить, несмотря ни на что!»

Неожиданная ночная встреча Киры и Лео Коваленского произошла 10 октября 1922 года. Он принял ее за проститутку, она его – за вора. Новая встреча была ровно через месяц. Первая близость с красавцем Лео и неудавшийся побег молодых любовников из РСФСР не означали для Киры провал или разрушение мечты, а дали ей то, что нельзя выразить словами, что в ней «гремело беззвучным гимном и даже смеялось». Необыкновенно красивое лицо Лео действовало на его возлюбленную, как волшебный, безграничный и совершенный наркотик, как музыка. Из-за попытки перейти границу, чтобы бежать из Петрограда, Лео получил три дня ареста, и перенести их в ожидании встречи с Кирой было худшей пыткой.

Страстная любовь Лео и Киры соединяет их. Молодые люди осознают, что им предстоит выстоять против всех: «против этой страны, против этого времени, против миллиона людей». Кира верит в собственные силы, и Лео безнадежно соглашается «попробовать». Внешние обстоятельства вскоре берут молодых людей в тиски: Лео увольняют из Госиздата, где он, студент, работал и получал неплохое жалованье; одну за другой забирают комнаты адмиральской квартиры Коваленского, «уплотняя» хозяев советскими гражданами. В ходе «чистки» в студенческой среде – советское общество «не должно учить наших классовых врагов» – Киру исключают из Технологического института, Лео из университета (тогда он впервые в жизни напивается). Нет учебы, нет работы, нет будущего, – пишет Айн Рэнд, намечая таким обобщением важную проблему будущего молодежи в СССР.

Лео часами не отрывался от книги, почти не разговаривал с Кирой. В его красивой улыбке появилось «бесконечное презрение к себе, к миру, к вечности». Но героиня – сильная и самоотверженная; по Айн Рэнд, она – героический человек. В эти трудные дни она сказала себе: «Это война. Ты ведь не сдашься, Кира, а?.. Чем труднее – тем счастливее ты должна быть оттого, что ты можешь всё это выдержать… Ты – хороший солдат».

Новым испытанием для обоих стал неожиданно обнаружившийся у Лео туберкулез. За две недели поисков спасения любимого Кира выяснила: чтобы получить бесплатную путевку в санаторий, надо быть членом профсоюза. При всей убедительности, даже ораторском таланте Кира никому из советских начальников не сумела внушить, что Лео нужно спасать. «В Гражданскую войну погибло сто тысяч рабочих. Почему у нас в СССР не может умереть один аристократ?» – ответили ей.

Однако деньги на поездку Лео в Крым всё же находятся – правда, для этого Кире пришлось сблизиться с коммунистом Андреем Тагановым. Провожая Лео в крымский санаторий на целых восемь месяцев, Кира уверена, что у них всё еще впереди. Но говорить на платформе вокзала молодым людям уже не о чем. Развернутая метафора о бегущей за поездом любящей женщине – это предупреждение Кире, что на нее неумолимо надвигается что-то огромное и грозное и остановить это ей одной не под силу. Парадоксально и символично, что спасает Киру от неминуемой смерти красноармеец в буденовке.

Лео привез из Крыма слово «альфонс». В этот момент он знает, что уже не тот, каким был когда-то и каким всё еще видит его Кира. Крымская встреча с состоятельной женщиной позволила ему по возвращении начать – против воли Киры – сомнительную коммерческую деятельность. Через три дня после возвращения Лео к ним в дом пришла Антонина Платошкина, знавшая и «героических офицеров Белой армии», и «грубых железных комиссаров». Теперь Антонина озабочена тем, «чтобы такой восхитительный молодой человек… не пропал в этом современном болоте»; по ее мнению, для молодежи наступает «интересное» время – нэп. Лео открыл магазин «Лев Коваленский. Продовольственные товары». Осуществлять теневые схемы ему помогали инженер на железной дороге, коммунист Павел Серов и муж Антонины, спекулянт со стажем Карп Карпович Морозов. Лео понимал, что осуществлял преступные сделки, однако вину возлагал на социальные условия. Вскоре он разбогател, но… потерял желание жить. Кира не хотела в это верить и надеялась: жажда жизни вернется, если Лео попадет в страну со справедливыми законами. Так что главная цель героев романа – бежать. Такой путь испытаний выстроен автором для любимых героев.

Читатели романа знают, что деньги на спасение любимого Кира получила от Андрея Таганова, члена партии большевиков, героя Гражданской войны, следователя Петроградского ГПУ. Таганов и Коваленский, антагонисты в смысле социальной принадлежности, испытывают одинаковые возвышенные чувства к Кире.

В отличие от всех остальных героев, у которых есть реальные прототипы, Таганов, по-видимому, чисто литературный персонаж. Исследователи творчества Айн Рэнд утверждают, что образ Андрея Таганова навеян персонажем романа Гюго «Отверженные» – революционером Анжольрасом. Отца Андрея, рабочего Путиловского завода, за участие в революции 1905 года сослали в Сибирь, откуда он не вернулся. Вскоре умерла мать, и в 12 лет мальчик остался круглым сиротой. Андрей никогда не ходил в школу, грамоте научился сам – и читал запоем. Потом были листовки, в том числе с посланиями «от человека по имени Ленин», и членство в партии большевиков. Как горьковский Павел Власов, Таганов в феврале 1917 года во главе демонстрантов нес по улицам Петрограда красное знамя; был ранен, убил жандарма.

Худой – кожа да кости, шрам на правом виске, глаза ручного тигра. И всё равно, пишет Айн Рэнд, кожанка на его фигуре казалась более военной, чем пушка, и более коммунистической, чем красный флаг. Таким Кира увидела молодого коммуниста в студенческой аудитории Технологического института, и он заинтересовал ее.

История знакомства героев знаковая. Впервые услышав в институтской аудитории «Интернационал», Кира решила, что мелодия пролетарского гимна – «первая красивая вещь» в революции. Из нее, пророчески сформулировала Кира, выйдет величественный похоронный марш, и эти дерзкие слова студентки услышал Таганов. (Забегая вперед, скажем, что автор обладает удивительной логикой композиционного выстраивания текста: именно под музыку «Интернационала» будут в конце произведения хоронить Андрея Таганова.)

Девушка говорила «нет» словам, которые Андрей произносил, и «да» – его голосу. (В дальнейшем любимым творческим приемом Айн Рэнд станет развернутая антитеза.) Кира открыто высказывает Таганову свои взгляды – а после свидания сохраняет в памяти прикосновение молодого коммуниста к своей «контрреволюционной руке».

Теперь Кира часто встречается с Тагановым. «Быстрый секс» с Андреем («у меня нет на это времени») выписан писательницей изящно и одновременно вульгарно, по-американски. Лео не имеет ничего против их отношений, считая их чисто дружескими. Скоро Таганов становится единственным человеком, с кем Кира может говорить о своих мыслях. Любя Лео, она принимает любовь большевика, его деньги, дорогие подарки, помощь в трудоустройстве. Один раз солгав Андрею, Кира вынуждена и дальше вести эту линию поведения. И всё же однажды Киру посещает страшная мысль: что она делает с душой другого человека? Впрочем, скоро она перестает задавать себе глупые вопросы.

Самопожертвование Киры ради восьми месяцев крымского лечения Лео автор определяет формулой ее самовнушения: «Он вернется живым», и их опустевшая комната снова станет для Киры храмом. Каждый день без любимого был грустным и безнадежным, зато для него, думала Кира, каждая минута была солнечным лучом: она ела недоваренный ужин на голом столе, а он в Крыму питался молоком и фруктами: его тело покрывалось загаром, а ее тело принадлежало чужому мужчине. После возвращения из санатория Лео сильно изменился: Кира почувствовала «презрительную нежность», а позже и высокомерие, но искренне надеялась, что ее любимый вскоре станет прежним.

Она ошиблась – деградация была очевидна: он пил, тратил деньги, собранные для бегства из России, сознательно согласился на роль альфонса. Было очевидно, что между ними всё кончено. Наконец, Кира собрала вещи и ушла к родителям. Она поняла: противопоставив себя 150 миллионам людей, она потерпела поражение. Прощальные слова Киры были подобны пинку лежащему на дороге умирающему животному – так жестко пишет Айн Рэнд о конце возвышенной любви женщины.

Андрей же уверял, что высшее в человеке – не Бог, а благоговение, которое он испытывает перед Богом. А сам он, атеист, боготворит Киру, и никого кроме нее в этом мире у него нет! Ради любимой Таганов спасает им же арестованного циничного Лео. Неожиданно открывшаяся ему правда о страстной любви Киры к Лео стала последним убийственным доказательством того, что жизнь его бессмысленна. И всё же он чувствует нежность к Кире, любящей другого мужчину, и благородно лжет сопернику, допытывающемуся, каков характер их с Кирой отношений: «Мы просто друзья».

В романтизированном повествовании о любви писательница сумела создать цельный образ героя, олицетворяющий пушкинскую высоту мужского благородства в отношении к женщине, которая любит другого: «Так дай вам Бог любимой быть другим». Таганов «был благодарен ей за то удовольствие, которое он ей доставил». Именно этим завершилась для Андрея история любви к далекой и такой близкой ему женщине: не беспокойся о любимом, всё будет хорошо! Он прощает Кире жесткие нападки, увидев в ней любящую женщину в отчаянном порыве гнева.