Айн Рэнд

Долгая дорога

Старый международный поезд Ленинград – Рига доставил будущую писательницу в столицу независимой Латвии. На вокзале Алису ждали друзья ее дяди – и вооруженные латвийские охранники. Вместе с остальными гражданами СССР, направлявшимися в Европу или приехавшими по делам в Латвию, она была этапирована в окруженный колючей проволокой лагерь на окраине города. К одежде человека, выходившего за территорию лагеря, прикрепляли массивный медный знак, указывавший, что ему дано разрешение покинуть лагерь по делам, с условием обязательного возвращения. После нескольких томительных дней в лагере Алисе, наконец, было разрешено переехать на квартиру друзей ее дяди, где она ожидала встречи с американским консулом. Ей сообщили, что в случае отказа в визе остаться в Латвии будет едва ли возможно: ее, скорее всего, депортируют в СССР.

И вот, наконец, наступил судьбоносный день. По нашим расчетам, встреча с консулом произошла между 20 и 29 января 1926 года. Можно представить себе, как Алиса волновалась. Консул оказался типичным американцем, молодым и весьма строгим. Девушка попыталась изложить ему все аргументы, которые могли бы убедить консула выдать ей желанную визу; она рассказывала ему о своей жизни в России, о друзьях, о работе, о семье… Во время своего пламенного монолога Алиса почувствовала, что всё это его не очень убеждает. Молодой человек кивал головой, а сам всё время поглядывал на какую-то бумагу, лежавшую у него на столе. Взглянула на эту бумагу и Алиса; там было написано по-английски: «Помолвлена с американским гражданином».

«Это неправда! – взорвалась Алиса. – Это ошибка! В России есть молодой человек, за которого я собираюсь выйти замуж, когда вернусь. Он попросил меня выйти за него замуж. Мы помолвлены».

Традиционно эта реплика подается биографами как ловкая выдумка писательницы. Однако архивные данные говорят о том, что, как мы упоминали, в России у нее действительно оставался жених.

Консул взял в руки бумагу и покачал головой: «Кто-то совершил ошибку. На этой бумаге ваше имя, однако эта информация о ком-то другом. Хорошо, что вы это заметили. Я уже собирался отказать вам в визе, но теперь всё в порядке».

Ошеломленная Алиса вышла на улицу. Был морозный январский день. Позднее она вспоминала:

«У меня было странное чувство, когда я покинула консульство. Как будто мои ноги не касались земли. Я шла как будто пьяная, смутно понимая, что идти по льду было опасно, но я чувствовала, что ничего страшного со мной больше не произойдет… В моей жизни было не так уж много по-настоящему удивительных мгновений. Это было одно из них».

На каком языке велась беседа? Вряд ли на английском – Алиса в то время едва ли настолько хорошо владела им, чтобы так яростно и убедительно отстаивать свою позицию. На русском? Гипотетически американский консул в Риге, в значительной степени русскоязычном городе, мог знать русский в такой степени, чтобы вести на нем собеседование. Сама писательница ясности в этот вопрос не внесла, а других свидетелей разговора не было.

В выезде Алисы Розенбаум в Америку в 1926 году свою роль сыграло несколько объективных и субъективных факторов. Во-первых, в США у нее были родственники, давшие письменное поручительство и оформившие приглашение. Во-вторых, в то время, до начала шпиономании 1930-х годов, Советский Союз еще не совсем закрыл границы для своих граждан: иногда страну можно было покинуть по частной визе. Можно вспомнить, что в эти годы Америку посещал, к примеру, Владимир Маяковский, а также Илья Ильф и Евгений Петров. В-третьих, поездка Алисы, учившейся в Школе экранного искусства, формально была полуофициальной командировкой для стажировки в кинотеатре ее американских родственников. В-четвертых, советские и западные родственники Айн Рэнд нашли деньги, чтобы оплатить ее поездку. И, наконец, последнее – каким-то чудом ей удалось убедить американского консула, что она едет в США лишь на время, а не насовсем.

Из Риги скоростной поезд доставил ее в Берлин. Там 30 января 1926 года Алиса встретилась со своей кузиной Верой Гузарчик, так же, как и она, добившейся разрешения учиться за границей и являвшейся в то время студенткой берлинского медицинского Института Роберта Коха. От этой встречи сохранилась фотография: две девушки сидят, ежась от мороза, у входа в Берлинскую картинную галерею[310]. В Берлине Алиса провела несколько дней, по-видимому, остановившись у Веры. Кузины отметили день рождения Алисы по новому стилю, 2 февраля, посещением кинематографа. В тот день показывали «Der Wilderer» («Браконьер») – романтическую идиллию, в которой снимался Карл де Фогт – актер с внешностью героя древнегреческих мифов Адониса, – которого Алиса просто обожала. Кроме того, кто-то (видимо, не Вера) пригласил ее посетить большое театральное ревю с «полуголыми девушками и музыкой Гершвина»[311].

Из Берлина Алиса выехала в Париж. Там ее встретила крымская знакомая – русская эмигрантка средних лет с двумя детьми. Именно она помогла девушке осуществить первые покупки в Европе – приобрести платья, помаду и чулки. В качестве сомнительной «благодарности» за помощь и приют в Париже Айн Рэнд изобразила свою благодетельницу в качестве вульгарной женщины Антонины Платошкиной, отрицательной героини романа «Мы живые»[312]. В Париже Алиса задержалась на несколько дней, однако французская столица, как ранее Берлин, не тронула ее сердце:

«Я не могла сконцентрироваться на них. Я чувствовала, как будто я убегаю или как будто смотрю на них из окна быстрого поезда».

Мысли и чувства беглянки были полны лишь Америкой.

В Париже Алиса снова села на поезд, теперь уже направлявшийся в портовый город Гавр, откуда вечером 10 февраля на французском пароходе «Де Грасс» она отправилась в Америку, телеграфировав перед отъездом матери в Ленинград, что садится на пароход, который доставит ее в США. Только тогда она явственно поняла, что уезжает. На билете № 18486, сохранившемся в ее личном архиве в Институте Айн Рэнд, ее имя указано как «Alice Rosenboum». Будущая писательница ехала в гордом одиночестве в каюте первого класса. Ворочаясь на кровати в безуспешной попытке уснуть, она обдумывала, какое платье наденет завтра: вышеупомянутая русская эмигрантка предупредила ее, что на пароходе можно встретить миллионеров, завязать романтическое знакомство, потанцевать и показать себя в обществе. Увы, мечтам девушки не было суждено сбыться: со следующего утра и практически до конца путешествия она страдала от морской болезни и была не в состоянии сдвинуться с места. Через девять дней, 19 февраля (по другим сведениям – 18-го[313]) 1926 года, она достигла страны своей мечты. Долгая дорога из Ленинграда заняла у Алисы более пяти недель. К ее разочарованию, из-за густого тумана она не смогла разглядеть очертаний нью-йоркских небоскребов или статуи Свободы.

Вскоре к пароходу пришвартовался катер с представителями американских таможенных служб. Все пассажиры, впервые приехавшие в США, должны были собраться в салоне и предъявить документы. Пограничник, проверявший бумаги, немало повеселился, узнав, что у Алисы всего 50 долларов: «Что вы собираетесь с этим делать?» Однако для нее это была немалая сумма.

После проверки документов Алиса вернулась в свою каюту. К ее немалому изумлению, там ее ожидала невысокая темнокожая женщина с ее фото в руках. «Вы кто? – изумленно спросила Алиса. – И откуда у вас моя фотография?» Вскоре выяснилось, что чикагские родственники не смогли приехать лично и прислали сотрудницу Общества помощи путешествующим встретить ее. Алиса почувствовала некоторое разочарование. Тем не менее через несколько минут, около семи часов вечера, она, забыв все треволнения и разочарования, стояла на пристани на реке Гудзон. Шел снег. Сквозь слезы и тающие снежинки она видела город своей мечты с сияющими небоскребами.

«Сидя на вершине мира»

Первые дни в США Алиса провела в Нью-Йорке, в доме друзей ее американских родственников. Эти волшебные дни писательница всегда вспоминала с дрожью в голосе и со слезами на глазах. Она никогда не переставала обожать свою новую родину – это была любовь с первого взгляда. В конце жизни Айн Рэнд скажет:

«Америка – это самая лучшая страна на свете. Нет – это единственная страна».

В Нью-Йорке она прошлась по Бродвею, а также посмотрела в кинотеатре фильм «Морской зверь» – адаптацию знаменитой новеллы Германа Мелвилла «Моби Дик». Однако больше всего ее увлекала урбанистическая поэтика нью-йоркских небоскребов, увидеть которые она мечтала еще в России.

Через неделю Айн (так мы теперь будем ее называть – к тому моменту она уже неофициально изменила имя) отправилась на поезде к своим родственникам в Чикаго. Однако юную иммигрантку не занимал мелькающий за окном бесконечный пейзаж. Она думала совсем о другом – о своем будущем. Во-первых, у нее было всего около шести месяцев, чтобы решить проблему легализации постоянного пребывания в Америке. Айн принципиально не собиралась следовать советам уехать на время в Мексику или Канаду, а потом вернуться в США без визы. «Я не хочу жить здесь нелегально, – говорила она. – Когда-нибудь я стану знаменитой – и тогда об этом станет известно». Во-вторых, бережно прижимая ногами печатную машинку к стенке вагона, она размышляла о том, каким путем легче всего достичь известности. Айн понимала, что ее английский слишком далек от совершенства, чтобы она могла на нем писать прозу. И тогда ее осенило: для сценариев немых фильмов не надо в совершенстве владеть языком! Таким образом, она окончательно решила, что для начала проведет какое-то время у родственников в Чикаго, напишет несколько сценариев, а потом поедет в Голливуд, чтобы продать их.

Хотя ни одно ее художественное произведение пока не было опубликовано даже на родном языке, Айн не испытывала никаких сомнений в том, что ее творчество найдет признание. Возможно, эта уверенность подкреплялась тем фактом, что даже в Советском Союзе ей удалось напечатать две публицистические работы – и какие: брошюрки о враждебном для советских пролетарских масс буржуазном Голливуде!

На вокзале в Чикаго ее ждали улыбающиеся родственники: кузины Минна, Анна, Гертруда, тетя Сара… Несмотря на теплый прием, у Айн остались не самые приятные впечатления от Чикаго. Она вспоминала:

«Мне исключительно не понравился Чикаго. Я чувствовала себя так, как будто всё еще не нахожусь в американском городе. К тому же после Нью-Йорка я чувствовала, что у меня нет никаких прав ни на что другое [за исключением работы], – сейчас стоит вопрос жизни или смерти, я должна продать что-то [из написанного], я должна обустроить себя».

Почти всё время она писала сценарии. Единственным развлечением были прогулки с родственниками и посещение кинематографа. Как уже упоминалось, тетя Сара владела небольшим кинотеатром, в котором к тому же работала по вечерам в качестве тапера. Поэтому Айн почти каждый день бесплатно смотрела новые фильмы и, кстати, тем самым улучшала свой по-прежнему неуклюжий английский.

Первоначально предполагалось, что Айн будет жить в семье Анны Стоун в течение всего пребывания в Нью-Йорке. Но этот план пришлось несколько раз переиграть. По словам другой тети Айн, Минны Гольдберг, у гостьи из СССР были «очень странные привычки», которые Анна не смогла вынести. По этой причине новоявленная иммигрантка вскоре переехала к тете Минне. Однако через пару месяцев и та устала от племянницы – и вновь отослала ее к Анне; эти переезды повторялись еще не раз.

Что же так раздражало родственников в Айн? Как мы помним, в Петербурге – Петрограде – Ленинграде Алиса была любимицей семьи, ей разрешалось практически всё. По этой причине она совершенно не считалась с желаниями и привычками людей, у которых жила в Чикаго (и не только). К примеру, живя в семье работавшего с утра до вечера Гарри Портного, она начинала печатать на машинке около полуночи, а заканчивала рано утром, когда родственникам уже надо было собираться на работу. Спать под стук клавиш машинки было практически невозможно. Однако Айн принципиально не работала днем. Быть может, ей было сложно перестроиться из-за восьмичасовой разницы во времени между Нью-Йорком и Ленинградом? Но в любом случае следовало быть более внимательной к приютившим ее людям.

Другой пример: прежде чем принять ванну (а делала она это всегда поздно ночью), Айн предварительно надолго открывала кран, считая, что только так сможет обезопасить себя от бактерий. Минна вспоминала: «Если замолкала печатная машинка, то нам не давал спать звук текущей воды». Увы, как в этом, так и во многих других случаях Айн Рэнд твердо следовала провозглашенной ею концепции индивидуализма и не обращала внимания на чувства окружающих.

Интересно, что, несмотря на периодически вспыхивавшую тоску по родине, она вообще не говорила о своей семье, оставшейся в СССР. Это удивляло ее американских родственников. И всё же это было объяснимо: жизнь в России осталась в прошлом, будущее было связано только с Америкой, с писательской деятельностью и с карьерой – и лишь это для нее было важно. К тому же американские родственники, видимо, не знали, что Айн постоянно писала своим родным – и в письмах говорила о тоске по семье.

По воспоминаниям Минны Гольдберг, юная иммигрантка была совершенно счастлива в эти дни. Она много пела; любимым номером было исполнение песни «I’m Sitting on Top of the World» («Я сижу на вершине мира»). Пожалуй, именно такой она и чувствовала себя в те дни – свободной, талантливой, с успешной карьерой и бурной личной жизнью впереди.

Позднее, став знаменитой, Айн Рэнд никогда не забывала о том, что чикагские родственники сделали для нее. «Они спасли мою жизнь», – часто говорила она. Тем не менее сами родственники чувствовали себя обиженными. По их мнению, Айн действительно никогда не забывала про них, но… всё же была недостаточно внимательна к ним, учитывая, что они действительно спасли ее. Без них она никогда бы не смогла получить визу, перебраться в Америку, провести там несколько первых (и самых сложных) месяцев, улучшить свой английский, уехать в Голливуд, получить рекомендательное письмо к режиссеру де Миллю… Однажды Айн пообещала тете Мине, когда станет знаменитой, подарить ей «роллс-ройс» и соболью шубу – и, конечно, не выполнила обещание.

Тетя никогда не напоминала ей об этом. «Мне не нужен был “роллс-ройс”, – говорила она. – Дело было не в деньгах. Дело было в памяти». Или, к примеру, когда кузина Ферн Браун написала свою первую детскую книжку, она сразу послала экземпляр Айн. «Она так и не ответила на мое письмо, – вспоминала Ферн. – Так я поняла, что мы ей не интересны. Однако несколько лет спустя, когда она читала лекцию в Чикаго, она послала нам билеты, и мы, конечно, пошли. Она, похоже, была рада видеть нас».

Превращение в Айн Рэнд

К сожалению, доступные источники предоставляют разные, порой противоречащие друг другу, сведения относительно времени, места и обстоятельств превращения Алисы Розенбаум в Айн Рэнд. Попытаемся разобраться с этой важнейшей проблемой при помощи архивных источников и данных лингвистики.

Мало кто обращал внимание на то, что у героини нашей книги начиная с раннего детства было множество прозвищ и псевдонимов. Для семьи и родственников она была Алиской. Из-за интереса к динозаврам и новелле Артура Конан Дойла «Затерянный мир» ее называли Дакт Первый (видимо, это была аллюзия на упоминающихся в книге птеродактилей), а младшую сестру Нору – Дакт Второй. В 1920-е годы прозвищ у Алисы было множество – к примеру, Сесил де Милль, по имени ее любимого американского режиссера. В 1925–1926 годах, когда Алиса собиралась покинуть Ленинград, семья стала шутливо называть ее Американкой[314]. В свою очередь, сам Сесил де Милль, познакомившись с Айн Рэнд в США в 1926 году, в шутку прозвал ее Caviar[315][316].

Перед отъездом в Америку Алиса Розенбаум поняла, что ей необходимо будет жить там под другим именем, дабы не навлечь преследований на своих родственников, оставшихся в СССР. Начались долгие поиски нового имени. Вначале она хотела называть себя Лиль (Lil). Мало кто знает, что один из своих первых рассказов – «Муж, которого я купила» – она подписала псевдонимом Аллан Райнор (Allan Raynor)[317]. Как видим, здесь она сохранила инициалы своего имени.

Большинство биографов Айн Рэнд и исследователей ее творчества опираются на главную версию, основанную на данных Барбары Брэнден и кузины писательницы Ферн Браун (Гольдберг). По словам Брэнден, Алиса сошла с парохода уже с новым именем – Айн Розенбаум[318]. Тем не менее, по-видимому, эта информация неверна: в большинстве случаев в течение первых недель своего пребывания в США она называла себя Элис (Alice) – англизированным вариантом имени Алиса. Фамилию Рэнд, согласно свидетельству Ферн Браун, помогла ей придумать сама Ферн, которой тогда было всего восемь лет. Ферн вспоминает: «Однажды она сказала: “Я собираюсь изменить мое имя, но я хочу, чтобы там были [буквы] ‘A’ и ‘Р’ ”. Мы звали ее “Элис” (Alice). Она сказала: “Я выбрала себе имя, это будет ‘Айн’ ”; это – какое-то производное слово, сказала она мне. Она добавила: “Теперь, мне надо ‘Р’ ”. В тот момент я смотрела на ее пишущую машинку и сказала: “А как насчет ‘Ремингтон’?” Она сказала: “Нет, это слишком длинно, мне надо покороче”. И тогда я сказала: “А как насчет ‘Рэнд’?” Она сказала: “Ну, хорошо, пусть будет ‘Айн Рэнд’ ”»[319].

Это эмоциональное свидетельство, увы, вызывает сомнения. Начнем с того, что слияние фирм «Ремингтон» и «Рэнд» произошло только в 1927 году; следовательно, старая печатная машинка, вывезенная Алисой из СССР, могла быть только фирмы «Ремингтон», а не «Ремингтон-Рэнд». Более того, как явствует из сохранившегося в архиве писательницы письма ее сестры, фамилия Рэнд использовалась ею в качестве псевдонима еще до эмиграции. Таким образом, описанная Ферн Гольдберг сцена либо вообще не имела места, либо выглядела как-то иначе. Возможно, например, что, глядя на печатную машинку, Ферн сначала предложила родственнице взять фамилию Ремингтон, а потом, бросив взгляд на лежащую рядом офисную продукцию фирмы «Рэнд», указала на еще один вариант фамилии.

Сама Айн Рэнд еще больше запутала ситуацию, в разное время давая достаточно противоречивые объяснения происхождения своего псевдонима. В тридцатые и сороковые годы она говорила, что позаимствовала имя у какой-то финской писательницы[320]; как минимум однажды она утверждала, что придумала его сама. В 1937 году в письме одному из поклонников, написанном по-английски, она уверяла:

«“Айн” – это одновременно настоящее и вымышленное имя. Его оригинальная форма – это финское женское имя, которое пишется по-русски так: “Айна” (написано кириллицей. – Л. Н., М. К.)… Я не знаю, как следует правильно писать его по-английски, и предпочла превратить его в “Ayn”, удалив окончание “a”»[321].

Как мы видим, именно финская версия происхождения данного имени наиболее притягательная. Женское финское имя Aino или Aina, означающее «единственная», упоминается в эпосе «Калевала». Данное имя было целиком в духе позднее сформированной Айн Рэнд концепции индивидуализма и эгоизма как наивысших добродетелей человечества.

Кто же эта загадочная финская писательница? Сама Айн Рэнд сообщила Барбаре Брэнден, что произведения этой писательницы не читала, но с ее именем была знакома[322]. Вероятнее всего, это Айно Каллас (1878–1956), писательница-романтик, известная в Европе уже в начале 1920-х годов не только по произведениям на финском языке, но и по их переводам на английский. Крайне интересно, что во многих ее сочинениях звучит романтическая тема «Эроса-убийцы» – любви, ведущей к смерти[323]. А ведь именно эта тема будет часто встречаться в ранних произведениях Айн Рэнд, особенно в «Красной пешке» и «Мы живые». Так что вполне возможно, что Алиса могла где-то увидеть рецензии на труды Каллас или английские переводы и настолько ими вдохновилась, что взяла, несколько видоизменив, ее имя, инициал которого к тому же совпадал с ее собственным. А еще и значение «единственная».

Однако Энн Хеллер недавно выдвинула новую, совершенно неожиданную версию появления псевдонима Айн Рэнд. По ее мнению, происхождение имени «Айн» может быть семейным. В 1960-е годы Бетси Шпейхер, одна из слушательниц лекций Айн Рэнд, спросила, не называл ли ее отец именем Аин. Писательница улыбнулась и кивнула. Шпейхер объяснила, что ее собственный отец использовал имя Аин (Ayin) как уменьшительно-ласкательное прозвище в значении «ясноглазая», от древнееврейского слова аин (глаз). По мнению исследовательницы, эту неожиданную версию подтверждает письмо начала 1930-х годов, в котором Анна Розенбаум называет дочь Айночкой. В поддержку этой версии можно вспомнить утверждение Джеффа Уолкера, что еврейское прозвище Аин и его уменьшительно-ласкательная форма Айнеле в значении «ясноглазая» были даны писательнице ее отцом[324].

Насколько правдоподобно это предположение? На наш взгляд, не очень. Как правило, уменьшительно-ласкательные прозвища даются детям на родном языке. Иврит же не был родным языком ее родителей, хотя как образованные и умеренно религиозные люди они, безусловно, должны были его в той или иной степени знать. Тем не менее родными для них были идиш и русский, на которых слово «глаз» звучит совсем по-другому. Насколько нам известно, уменьшительно-ласкательного прозвища «аин» и «айнеле» со значением «ясноглазая» нет ни в иврите, ни в идише. К тому же и «аин», и «айнеле» – это формы единственного, а не множественного числа (английские авторы переводят это прозвище как bright eyes – дословно «ясные глазки»). А форма Айночка в письме Анны Борисовны объясняется очень просто – в 1930-е годы, зная о литературном псевдониме дочери, мать добавляла к ее новому имени русские уменьшительно-ласкательный суффикс и окончание.

На наш взгляд, более вероятно происхождение псевдонима от еврейского имени Айана, производного от ивритских слов аин и мааян, значащих «ключ», «фонтан», «источник». (Кстати, вспомним, что один из главных романов Айн Рэнд называется «Источник».) Но это имя встречается настолько редко, что вряд ли можно утверждать, что Зиновий Розенбаум стал бы называть им свою дочь. Тюркское имя Ayna (Айна), образованное от персидского «айнэ» («зеркало; чистая, светлая»), а также арабское имя Айин («глаз») также вряд ли могут быть источниками псевдонима, так как Зиновий Захарович попросту не знал этих языков. Так что, по нашему мнению, версия о происхождении первой части псевдонима Айн Рэнд от имени финской романтической писательницы Айно Каллас является наиболее вероятной.

Достаточно неясным является и происхождение фамилии Рэнд. Как мы говорили, рассказ Ферн Гольдберг малоправдоподобен, поскольку в 1926 году машинки «Ремингтон-Рэнд» еще попросту не было. Правда, фирма «Рэнд», производившая офисную продукцию, в то время уже существовала, так что гипотетически это слово в то время могло крутиться в голове юной иммигрантки. Десять лет спустя, в 1936 году, писательница сообщила газете «Нью-Йорк ивнинг пост», что Рэнд – это сокращенный вариант ее русской фамилии; в 1961-м она сказала нечто похожее в интервью другой американской газете.

Действительно, записанная кириллическими буквами без гласных первая часть фамилии Розенбаум – «Рзнб» – визуально весьма похожа на английское «Rand». Более того, написанная по-английски вторая часть ее фамилии – «aum» – визуально похожа на кириллическое «аин». Так что, вполне возможно, что в поисках псевдонима, совпадающего инициалами с ее собственным именем, будущая писательница выбрала этот коротко звучащий и хлесткий вариант еще и по той причине, что он практически совпадал с фамилией «Розенбаум», написанной по-русски и по-английски.

Почему Алиса Розенбаум решила отказаться от данного ей родителями имени и стать Айн Рэнд? Для этого имелось несколько причин. Во-первых, ей надо было изменить имя, чтобы не навлечь неприятностей на своих родных, оставшихся в СССР. (Однажды сама писательница призналась: «Я никогда никому не говорю свою настоящую фамилию, потому что, если бы у меня всё еще были родственники, живущие в России, они оказались бы в опасности».) Во-вторых, в случае, если по истечении срока визы ей пришлось бы в течение какого-то времени жить в США нелегально, псевдоним мог бы помочь избежать проблем с властями, которые искали бы ее по прежнему имени. Наконец, в-третьих, Алисе Розенбаум хотелось отделаться от своей еврейской фамилии и, более того, национальной идентичности. Это, в частности, утверждает ее племянница Мими Папурт (Саттон).

Внучка Анны Стоун, кузины Айн Рэнд, основываясь на воспоминаниях родственников, сообщала, что соображения при смене имени были не столько этническими, сколько коммерческими: «…она не могла быть еврейкой, так как хотела быть философом и автором книжных бестселлеров. А люди [того времени] не слушали еврейских женщин». Добавим, что многие актрисы еврейского происхождения, работая в Голливуде, меняли фамилии, слишком явственно указывающие на этническую принадлежность, на псевдонимы.

Так или иначе, какими бы мотивами ни руководствовалась Айн Рэнд, практически никто из ее друзей, коллег и многих миллионов почитателей ее творчества не знал ее настоящего имени вплоть до публикации книги Барбары Брэнден в 1986 году (да и сама Брэнден узнала его только тремя годами ранее)[325]. Пожалуй, книга Брэнден впервые указала на важность российско-еврейского контекста на раннем этапе биографии писательницы.

Первый штурм Голливуда

Летом того же года Айн Рэнд решила, что пришло время покинуть чикагских родственников и попытаться завоевать мир кинематографа. Срок ее гостевой визы к тому моменту уже истек, однако родственники продлили ее, купили билет на поезд до Лос-Анджелеса и подарили 100 долларов на начало новой жизни. Тетя Сара получила для нее от знакомого кинодистрибьютора рекомендательное письмо в рекламный отдел студии знаменитого голливудского режиссера Сесила де Милля (Айн сама попросила об этом, ведь де Милль был одним из ее любимых кинематографистов).

В Голливуд она отправилась, вооруженная четырьмя сценариями, – несмотря на то что еще толком не умела писать по-английски. По сведениям Энн Хеллер, ее разговорный английский состоял тогда из нескольких дюжин слов, к тому же неправильно произносимых. Сценарии она писала по-русски, а затем их переводила и доводила до ума ее восьмилетняя кузина Ферн Гольдберг[326][327]. Полный текст сценариев, по всей видимости не слишком удачных, до нас не дошел. В качестве курьеза сама Айн Рэнд вспоминала, что героем одного из них был некий «благородный мошенник», прыгавший с одного небоскреба на другой с помощью парашюта.

Итак, молодая иммигрантка, попрощавшись с американскими родственниками, села в поезд. Позднее она редко вспоминала об этой поездке, длившейся два дня и две ночи, в которой большую часть времени она провела, скрючившись в неудобной позе в сидячем вагоне. Достигнув Лос-Анджелеса, Айн направилась в центр города, к недорогому отелю Христианского союза женской молодежи. Во время оформления бумаг на проживание она призналась работавшему на ресепшене клерку, что приехала, чтобы связать свою жизнь с кинематографом. Тот порекомендовал обратиться в специальное женское общежитие, известное под названием «Клуб студии Голливуд» (Hollywood Studio Club), где обычно жили и работали девушки, ищущие работу в кино. (По другой версии, в этом дешевом общежитии никогда не было вакантных мест и Айн Рэнд туда устроил сам де Милль.)

И это действительно было самое подходящее для будущей писательницы место. Новый клуб студии был открыт всего за пару месяцев до ее приезда, в мае 1926 года. Вплоть до закрытия клуба в семидесятые годы это красивое трехэтажное здание с двориком и фонтаном с золотыми рыбками стало настоящим прибежищем для тысяч молодых девушек, приезжавших искать счастья в Голливуде. Многие из них, как, например, приехавшая туда в 1948 году Норма Джин Бейкер (Мэрилин Монро), действительно добивались ошеломляющего успеха; другие довольствовались маленькими ролями, третьи оставались в Лос-Анджелесе в качестве секретарш и горничных; некоторые же, увы, вынуждены были вернуться домой ни с чем.

Последний вариант, естественно, был для Айн Рэнд полностью исключен. О возвращении она даже не думала: она приехала сюда завоевать Америку! 3 сентября Айн официально зарегистрировалась в клубе, заплатив его директору Марджори Уильямс десять долларов за первую неделю проживания в комнате 318 с двухразовым питанием. Теперь она была окончательно готова покорять Голливуд! На следующий день, прихватив рекомендательное письмо, девушка отправилась в пригород Калвер-Сити, города-спутника Лос-Анджелеса, где находилась киностудия де Милля.

И тут в ее судьбу вмешался его величество случай. Она села не на тот автобус, вследствие чего потратила больше часа на поиски студии. Наконец-то найдя ее, Айн предъявила «очень приятной молодой девушке» рекомендательное письмо. Увы, никакого особенного эффекта оно не произвело, и предложение о работе не поступило. Разочарованная и подавленная, не зная, что ей теперь делать, Айн направилась к выходу. По дороге она заметила припаркованный невдалеке роскошный двухместный автомобиль. Вглядевшись в водителя, она обомлела: это был сам Сесил де Милль, знаменитый режиссер, владелец киностудии, о котором она столько писала и фото которого видела на обложках гламурных журналов! В течение какого-то времени Айн пытливо всматривалась в его лицо, но потом, понимая бестактность своего поведения, направилась к выходу, прочь от ореола славы, успеха и признания, окружавшего знаменитого режиссера. Однако удача, по всей видимости, не желала так просто расстаться с ней. Автомобиль подъехал к воротам – и остановился возле уходящей Айн. Улыбнувшись, де Милль спросил: «Почему вы смотрели на меня?» Запинаясь, с недовольством слыша свой сильный акцент, она сказала: «Я… я только что приехала из России, и я очень рада видеть вас». «Садитесь», – пригласил де Милль, открыв дверцу машины.

Не зная, куда они поедут, иммигрантка покорно села в автомобиль, который стал для нее каретой Золушки. По дороге Айн рассказала де Миллю, что хочет быть сценаристкой и что он – ее любимый режиссер[328]. Вскоре они уже ехали по холмистой местности, где снимался фильм «Царь царей», посвященный евангельской истории распятия и воскресения Христа. Через мгновение автомобиль мчался по сконструированной для съемок улочке Иерусалима. Айн уже ничему не удивлялась: в этот миг, когда сбывались самые несбыточные мечты, ее уже ничто не могло изумить. Выйдя из машины, де Милль сказал, что для того, чтобы писать сценарии, ей необходимо понаблюдать, как делается кино. Он представил свою новую знакомую нескольким актерам и членам съемочной группы. Айн Рэнд вспоминала:

«Они приняли это, как будто я была царственным посетителем. Позднее я узнала, что он (де Милль. – Л. Н., М. К.) был окружен целой придворной свитой и каждый, к кому он благоволил, вызывал особое внимание. Это было прямо как при дворе Людовика XIV».

Взволнованная и очарованная, она наблюдала за съемками. Де Милль спросил, хочет ли она прийти на следующий день, – и выдал пропуск. В течение четырех последующих дней она являлась на съемочную площадку и наблюдала. Де Милль каждый день общался с ней и рассказывал о процессе съемок. В конце недели он спросил:

– Вы в порядке в финансовом смысле? Чем вы занимаетесь?

– Я в порядке, – быстро ответила девушка, слегка покоробленная тем, что ее кумир хотел дать ей денег. – У меня всего достаточно. Но мне нужна работа.

– Вы можете работать в массовке, если хотите, – предложил режиссер.

Так Айн Рэнд начала завоевание Голливуда. Вместе с тремя сотнями других актеров массовки она принимала участие в масштабных сценах, получая семь с половиной долларов в день. Для того времени это был очень неплохой заработок. По ее собственным словам, на сэкономленные средства она могла бы прожить целый год. Но ей, конечно, хотелось большего. Де Милль, явно выделявший необычную русскую иммигрантку из остальной массы статистов, почти каждый день беседовал с ней. Однажды, набравшись смелости, Айн рассказала режиссеру о своих сценариях. Тот попросил их на рецензию – и передал директору отдела сценариев, некоей Е. К. Адамс. Казалось, слава, успех и карьера уже не за горами!

Увы, путь к славе почти всегда лежит через тернии. Адамс, выглядевшая, по словам начинающей сценаристки, как «старая дева», с первого взгляда невзлюбила Айн и раскритиковала ее опусы. По мнению злобной рецензентши, описанные в них обстоятельства были далеки от реальности, герои слишком романтичны и экстравагантны. (Надо сказать, подобные негативные оценки будут сопровождать писательницу на всём ее жизненном пути, несмотря на то, что коммерческий успех всего, к чему прикасалась рука Айн Рэнд – книг, сценариев, лекций, пьес, – казалось, сам по себе должен был опровергать подобные претензии.) Сценарии были отвергнуты. Надо было искать другие пути завоевания кинематографического олимпа.

Идеальный муж

Начались серые будни. Каждый день Айн просыпалась на рассвете в своем номере, одевалась и с одной пересадкой ехала на работу в трамвае. Дорога занимала около двух часов, а на студии надо было быть в шесть утра, чтобы успеть загримироваться и облачиться в костюм. Потихоньку втянувшись в ритм голливудской жизни, она всё же чувствовала себя одинокой. Однажды с ней познакомился красавец Джозеф Шильдкраут, знаменитый актер, позднее награжденный «Оскаром». Он пригласил Айн в ресторан, немного пофлиртовал и подарил свое фото с автографом, однако продолжения не последовало.

Но однажды случилось «обыкновенное чудо». В один из дней второй недели пребывания в Голливуде, рано утром, девушка ехала по маршруту, уже ставшему привычным, и внезапно через несколько рядов трамвайных сидений увидела его. Он был высок и строен, прядь светлых волос падала на лицо. Холодные ярко-голубые глаза великолепно сочетались с аристократическим ртом. Ошеломленная Айн поняла, что это – мужчина из ее снов и романтических мечтаний. Позднее она вспоминала:

«Не рассказывайте мне о любви с первого взгляда. Это была любовь с первого взгляда… это было лицо моего идеала. Я никогда не видела лица, которое так великолепно воплощало бы мое представление об идеальном мужчине».

Это был ее Кир, ее Анжольрас, ее идеальный герой. С ужасом Айн думала о том, что сейчас она выйдет – и больше никогда не увидит его. Как заговорить с ним? Как объяснить совершенно незнакомому человеку, что он – ее идеал, ее судьба? До ее остановки оставались считаные минуты. Она не могла поехать дальше и опоздать на работу. Но идеальный незнакомец вышел из трамвая вместе с ней и направился к воротам студии. Он тоже был актером массовки.

Айн забежала в костюмерную, чтобы набросить на себя сценическое одеяние, стремглав выскочила на съемочную площадку – и тут же увидела его. Она вспоминала:

«Он был величествен. На нем была короткая туника, сверху прикрытая длиннополой тогой с вышитым воротником, а также сандалии, перехваченные поднимавшимися до колен ремнями… Позднее, по памяти, я сделала набросок, изображающий его в этом костюме. Я не могла забыть его профиль и то, как выглядела его прическа».

Этот рисунок, кстати, сохранился в личном архиве Айн Рэнд.

Три следующих дня Айн, как тень, следовала за прекрасным незнакомцем, не осмеливаясь заговорить. На четвертый день был придуман повод для знакомства. Во время съемок она проследила, куда тот идет, и в подходящий момент выставила ногу, преграждая дорогу. Тот споткнулся и чуть не упал, однако, оказавшись не только красивым, но и воспитанным, представился: «Фрэнк О’Коннор», – и они разговорились. О чем шла речь, взволнованная Айн не запомнила. Следующую ловушку на своего прекрасного принца Айн расставила у стола кассирши, выдававшей актерам ежедневную зарплату. Сделав вид, что их новая встреча – чистая случайность, она заговорила с Фрэнком уже как со старым знакомым. Тот, похоже, тоже был рад вновь увидеть ее и даже собирался проводить до дома, но подошедший знакомый предложил подбросить его домой, и он согласился. Дома он рассказал братьям, что встретил забавную русскую иммигрантку, чей сильный акцент не позволил ему понять практически ничего из того, что она говорила.

Самое страшное состояло в том, что это был последний день работы Фрэнка в массовке. Больше он ни разу не появился на съемках, и для Айн начался мучительный период поисков возлюбленного. Однако с чего их начать? Ведь она не знала его адреса, а в телефонной книге человек с такой фамилией не значился…

В течение следующих девяти месяцев Айн Рэнд говорила со своими подружками только о прекрасном «актере из массовки де Милля» (она даже не хотела называть его имени, опасаясь, что они уведут у нее Фрэнка). Стремление найти его превратилось в настоящую манию, доводившую ее до отчаяния. Ее приятельница Вирджиния Сэйл вспоминает: «Айн частенько рыдала у себя в комнате. Услышав ее непрерывный плач, мы подходили к ее двери и говорили: “Можем ли мы сделать что-нибудь для тебя, Айн?” А она отвечала, с ее русским акцентом: “Уходите! Уходите!”».

А на кинематографическом поприще ее дела шли успешно. После окончания съемок «Царя царей» де Милль предложил ей поработать в качестве младшего помощника одной молодой сценаристки. Ее задачей было делать краткие резюме получаемых режиссером сценариев, а также предлагать способы их адаптации для кино. За это ей платили 25 долларов в неделю – это было меньше, чем она получала в качестве статистки, но для того времени являлось вполне приличным, к тому же постоянным заработком. Казалось бы, чего еще желать? Она в Голливуде, работает в качестве профессионального сценариста за приличную зарплату…

Увы, к немалому разочарованию Айн, работа оказалась неприятной, скучной и раздражающей. Как правило, амбициозной иммигрантке не нравились поступавшие к ней сценарии, а потому она справлялась со своей задачей не лучшим образом; лишь немногие из ее предложений были приняты режиссером. Тем не менее мы знаем, что как минимум три сценария, над которыми работала Айн Рэнд, были реализованы: «Ангел Бродвея» (1927), «Его собака» (1927) и «Жена Крейга» (1928)[329].

Летом следующего года де Милль передал ей рассказ Дадли Мёрфи «Небоскреб» о вражде между двумя строителями, влюбленными в одну девушку. Задачей Айн было написать сценарий на основе этого рассказа. Айн всерьез взялась за дело; до нас дошли наброски и заметки для сценария, написанные на английском и русском языках, а также эскиз плаката, рекламирующего фильм «Небоскреб»[330]. К сожалению, ее сценарий так и не был использован де Миллем. Однако именно из него Айн взяла идею для романа «Источник». Важно также отметить, что имя главного героя сценария было Говард Кейн, тогда как персонажа «Источника» звали Говард Рорк.

Чтобы лучше понять, как можно пересказать этот рассказ языком кинематографа, Айн договорилась о встрече с прорабом, занимавшимся строительством здания на Голливудском бульваре: ей было необходимо посмотреть на процесс стройки, понаблюдать за работами, поговорить с подрядчиками и т. п. К ее раздражению, прораб опаздывал. Чтобы не терять времени даром, Айн решила прогуляться по бульвару, а потом, увидев библиотеку, зашла в нее.

И тут вновь случилось «обыкновенное чудо» – внутри она увидела Фрэнка. Ошеломленная Айн смотрела на мужчину своей мечты, которого безуспешно искала последние девять месяцев. Фрэнк улыбнулся, отложил книгу и предложил прогуляться. Писательница вспоминала:

«Мы прошли четыре квартала. Мы говорили о фильмах и о сценариях, которые он хотел написать, все – ужасающие комедии. Он говорил очень охотно, что крайне необычно для него вплоть до сегодняшнего дня».

Айн же, напротив, почти всё время молчала, вслушиваясь в голос любимого. Впрочем, она сразу же спросила, где он живет. Выяснилось, что он снимает квартиру вместе с двумя братьями в центре Лос-Анджелеса, в доме одного из приятелей брата; именно по этой причине его фамилии не было в телефонном справочнике. Вопрос оказался лишним – Фрэнк по собственной инициативе пригласил ее поужинать у себя дома.

Так начался этот союз, которому было суждено продлиться больше пятидесяти лет. В течение этого времени практически все, кто так или иначе знал чету О’Коннор, не могли понять, что же связывает этих двоих, таких непохожих людей. Казалось, что внешне и внутренне они совсем не подходили друг другу. Он – красивый, элегантный, спокойный, мягкий и не слишком интеллектуальный джентльмен, она – маленькая, резкая, агрессивная, непримиримая и сфокусированная на интеллектуальной жизни эгоистка.

Несмотря на то что большинство биографов пытаются представить жизнь О’Конноров как взаимоотношения идеальной пары, как мы увидим позднее, их брак в какой-то момент дал сильнейшую трещину и устоял, пожалуй, лишь вследствие флегматичности Фрэнка и его нежелания расставаться с Айн. Причина кризиса в отношениях – безусловно, не физическое несходство этих двух людей, а резкое несовпадение характеров и взглядов на интеллектуальную составляющую жизни.

Впрочем, пока парочка выглядела обожающими друг друга людьми, создавшими идеальный союз.

Что же за мужчина был избран Айн Рэнд в качестве единственного спутника жизни? Чарлз Фрэнсис О’Коннор, известный своим друзьям как Фрэнк, родился 22 февраля 1897 года в небольшом городе Лорейн в штате Огайо. Практически все дети в большой семье О’Коннор были высокими и красивыми блондинами с аристократическими чертами лица. Появление в Лорейне первого кинотеатра значило очень много для трех братьев О’Коннор – Фрэнка, Джо и Гарри (последний предпочитал псевдоним Ник Картер). Они начали давать собственные спектакли и представления в конюшнях, подвалах и на чердаках – для родственников, друзей и соседей. Вскоре после смерти матери, незадолго до начала Первой мировой войны, братья О’Коннор переезжают в Нью-Йорк, где пытаются сделать актерскую карьеру – увы, не слишком успешно. Во время войны Джо и Ник поехали воевать во Францию, а вернулись оттуда в очень плохом физическом состоянии, пострадав от немецкой газовой атаки.

Что касается Фрэнка, то случай привел его на киностудию Д. В. Гриффита в небольшом городке Мамаронек в штате Нью-Йорк. Там он работал в самых разных качествах, пока в 1925 году киностудия не переехала в Голливуд. Вскоре и Фрэнк перебрался в Лос-Анджелес, где в то время уже жили оба его брата. Первым фильмом, в котором он снялся, был «Царь царей», в первый день съемок которого он и познакомился со «смешной русской девушкой». Дальнейшее читателям уже известно.

Многие годы спустя Фрэнк будет вспоминать, что же, собственно говоря, так привлекло его в Айн Рэнд: «Одной из ее самых поразительных черт была полная открытость и отсутствие двуличия. Полная честность. Ты знал, что она никогда бы не смогла пойти против своих принципов». Что касается Айн, то тут всё было просто: ее привлекла прежде всего его внешность. «Я вышла за него замуж, потому что он такой красивый», – полушутя признавалась она. Кроме того, она неоднократно говорила, что Фрэнк полностью разделял ее взгляды на жизнь и общество, понимал суть ее работ и ее философии, ее предпочтения и неприязни, ее музыку и искусство и многое, многое другое…

Увы, как мы увидим позднее, Фрэнку, действительно полностью разделявшему взгляды Айн Рэнд, всегда не хватало какого-то внутреннего интеллектуального драйва, экзистенциальной энергии, которая ключом била у его спутницы. Какое-то время спустя часто случалось, что флегматичный красавец Фрэнк уходил в спальню, в то время как его супруга до рассвета эмоционально обсуждала с гостями интеллектуальные проблемы. Многие современники отмечали, что Фрэнк в какой-то момент попросту стал играть роль прекрасного супруга «интеллектуальной королевы», каковой себя считала – и каковой была – Айн Рэнд. Барбара Брэнден, психолог по образованию, полагала, что в браке Айн Рэнд воспроизводила поведенческую модель взаимоотношений своих родителей: как мы уже упоминали, сильная и отчасти даже тираничная мать фактически управляла домом и семьей.

В эмоциональном отношении период после «обнаружения» Фрэнка был счастливейшим в ее жизни. Они часто встречались, гуляли, ходили в кино, рестораны, посещали братьев Фрэнка и его друзей. Айн Рэнд стала принимать участие в общественных мероприятиях, проводившихся в общежитии, и производила впечатление радостного и счастливого человека.

В экономическом же отношении это было, пожалуй, самое тяжелое время: де Милль закрыл свою киностудию и перешел под патронат кинокомпании «Метро-Голдвин-Майер», вследствие чего Айн Рэнд потеряла место. В течение последующих полутора лет она вынуждена была браться за любое дело. Сначала она стала официанткой, но… была уволена после первого же дня работы. «Я даже не знала точно названия всех блюд и поэтому не знала, что нести покупателям», – будет вспоминать Айн Рэнд. На следующем месте, в придорожной закусочной, она продержалась уже целую неделю, однако опять была уволена, так как закусочная оказалась на грани банкротства.

Иногда заказы на временных работников поступали в общежитие киностудии, в котором Айн проживала, однако это всегда была очень кратковременная и низкооплачиваемая работа. Вскоре после того, как Айн начала встречаться с Фрэнком, цена за проживание в клубе киностудии возросла с десяти до одиннадцати долларов в месяц. Не имевшая постоянной работы Айн часто не могла вовремя оплатить счета. Марджори Уильямс, директор клуба, встревоженная ее плачевным состоянием, однажды передала ей от одного из спонсоров королевский дар – 50 долларов. Несколько дней спустя сияющая Айн принесла в офис мисс Уильямс большую коробку. «Хотите посмотреть, что я купила на эти деньги?» – И, торжественно открыв коробку, она продемонстрировала новое нижнее белье. Об этой истории до сих пор говорят в Голливуде.

В эти тяжелые в финансовом отношении дни подруги увидели «новую Айн». Если ранее она была малообщительна, замкнута и неприветлива, то сейчас свет любви озарял всё ее существо – и окружающие обнаружили, что русская иммигрантка умеет быть веселой и открытой.

Приблизительно через год после второй встречи с Фрэнком, летом 1927-го, Айн Рэнд была вынуждена съехать из общежития и жить на 30 центов в день. Из еды она могла себе позволить утром лишь кусок шоколада, который запивала горячей водой из крана, а днем – холодные консервированные спагетти или бобы. В конце этого тяжелейшего месяца, измученная болями в желудке, она пошла в ресторан и заказала тарелку супа. Работая официанткой, Айн сознательно искала места в предместьях Лос-Анджелеса, в трущобах, в часе езды от центра города. Как писательница позднее будет гордо вспоминать, она делала это вполне сознательно, не желая, чтобы Фрэнк случайно встретил ее. Она не то чтобы стеснялась своей работы; просто ей не хотелось, чтобы Фрэнк узнал о ее проблемах. Из архивных источников известно, что ее финансовое положение было столь плачевно, что ей посылали деньги родители, оставшиеся в СССР[331]. Учитывая, что им самим жилось не слишком сладко, можно представить, как же худо было их эмигрировавшей дочери. К тому же Айн периодически одалживала небольшие суммы у своих американских родственников – которые, кстати, так никогда и не вернула.

По словам Норы, в 1928 году старшая сестра послала родителям в письме свои фотографии. С ними Анна Борисовна и Наташа пошли в банк, чтобы получить разрешение на пересылку денег в США. В результате им было позволено отправлять по 25 долларов в месяц, что они и делали в течение некоторого времени[332]. Отметим, что этот факт Айн Рэнд не упоминает ни в одном из своих многочисленных интервью, по-видимому, не желая бросить тень на экономическую ситуацию в обожаемой ею Америке, а также признать, что в начале карьеры она была не так уж самостоятельна.

Айн сознательно переехала из общежития киностудии, чтобы иметь возможность в снимаемой ею малюсенькой комнатушке постоянно встречаться с Фрэнком (в общежитие было запрещено приводить кавалеров). Именно в это время их роман перешел в более серьезную стадию. О том, как прошли для Айн и Фрэнка следующие полтора года, известно немного; однако 15 апреля 1929-го их отношения пришли к закономерному результату – официальному браку, зарегистрированному в Зале правосудия Лос-Анджелеса. Это была тихая и спокойная церемония: Айн и Фрэнк были чужими в этом городе, где они почти никого не знали. После свадьбы они устроили скромный ужин в доме, где жили братья Фрэнка.

Почти всем было известно, что, несмотря на романтические отношения Айн и Фрэнка, решение пожениться было в известной степени вызвано необходимостью: Айн уже многократно продлевала визу и дальше делать это не могла. Она должна была или выехать из США, или жить в стране нелегально, или выйти замуж за американского гражданина. Фрэнк знал это и как истинный джентльмен решил помочь. Был ли он всерьез влюблен? Ответ на этот вопрос дать непросто. С одной стороны, все знали, как хорошо он относится к Айн, заботится о ней и делит с ней все радости и трудности повседневной жизни. С другой – было очевидно, что он не испытывал той неистовой страсти, которой пылала Айн.

Так или иначе, но Рубикон был перейден, и Айн Рэнд вступила в новую жизнь в качестве законной супруги. Через два месяца после свадьбы О’Конноры поехали в Мексику, чтобы по возвращении при пересечении границы США 29 июня 1929 года Айн официально могла получить вид на жительство, дающий возможность трудоустройства, – грин-карту (она сохранилась в архиве писательницы). В этом документе было указано: миссис Чарлз Фрэнсис О’Коннор[333]. Гражданство США Айн получила лишь два года спустя, 3 марта 1931-го, но грин-карта дала ей ощущение принадлежности к любимой стране. Тревога, которая грызла ее с момента приезда в Америку, сменилась спокойствием и уверенностью. Теперь она могла наконец-то сосредоточиться на завоевании Голливуда.