Айн Рэнд

Весной 1922 года произошло событие, во многом затмившее для нее интеллектуальные открытия последних времен и даже немного примирившее с ужасами жизни при большевиках. В то время в Петрограде работали два театра; в одном шли серьезные оперы и балеты, в другом – легкие оперы и классические оперетты. Именно они как магнит стали притягивать Алису. Она вспоминала:

«В театре было четыре балкона. Четвертый был очень дешевым, но [билеты туда] было очень трудно достать. Касса [с билетами] на неделю открывалась в субботу в десять утра. Я вставала каждую субботу в пять утра, чтобы быть там к шести и ждать снаружи три часа, невзирая на российскую зиму; в девять фойе открывалось, и я могла в течение часа ожидать внутри. К десяти там уже были бесконечные очереди за дешевыми местами. В течение двух лет я была там каждую субботу».

Когда вновь пустили трамваи, родители стали выдавать Алисе деньги на дорогу. Но она всё равно продолжала ходить пешком – с одной целью: сэкономить побольше денег на билеты в театр. Какие оперетты ей нравились больше всего? Самой любимой оказалась оперетта австрийского композитора Карла Миллёкера «Нищий студент» (ее она посмотрела 11 раз). Кроме того, Алиса несколько раз ходила на оперетту-буфф Жака Оффенбаха «Герцогиня Герольштейнская», «Баядеру» Имре Кальмана и «Там, где жаворонок поет» Ференца Легара. Последняя ей особенно запомнилась:

«Актеры носили модные одежды последнего зарубежного покроя… я помню сцену бала и огромное окно, выходящее на освещенную улицу зарубежного города. Это было важнее для меня, чем Ницше и весь университет… Они были для меня символом жизни ради собственного удовольствия и развлечения, а не для исполнения служебных обязательств или страданий. В них было всё, что было несоветским».

Так молодая девушка, увидевшая столь много скорби и тягот, всем своим существом рвалась к радости легкой жизни. Алисе также были очень интересны ночные клубы, куда ее время от времени брала с собой кузина Нина Гузарчик. Иногда она также ходила на суаре, организованные кем-либо из родственников или подруг:

«Мне очень нравились вечеринки. Мое чувство к ним было такое же, как и к зарубежным опереттам: они были несоветские, они были для собственного эгоистического удовольствия».

О том, как проходили вечеринки петроградской молодежи в то нелегкое время, в подробностях рассказывают американские воспоминания писательницы. Гостей обычно просили по возможности принести хоть что-нибудь: хлеба, еды или хотя бы пару поленьев для отопления. Кто-то играл на пианино, и можно было потанцевать. Люди старались веселиться и говорить на разные интеллектуальные темы. Вечеринки в основном были тематические, с соответствующими костюмами. Айн Рэнд вспоминала, как это было весело: можно было залезть в старый бабушкин сундук, достать из него что-нибудь очень ветхое и придумать удивительный наряд, который выдерживал один-два таких вечера. Архив Айн Рэнд в Америке сохранил одну фотографию того периода: Алиса, одетая в костюм Арлекина, с веером в руках.

Проблемой для красоток того времени было полное отсутствие модной одежды: оставшаяся от дореволюционного времени к тому моменту уже износилась, а новой не было. Шить костюм у частных портных могли позволить себе немногие. Поэтому, по словам Айн Рэнд, девушки тратили огромное количество времени на ее самостоятельное изготовление:

«Фантазии о [модной] одежде были как будто [мечты] о чем-то из заграницы – или с другой планеты».

Для взрослеющей девушки это был очень болезненный опыт:

«Я ходила в тряпье; большую часть моего гардероба составляли платья моей матери, переделанные под меня. Для вечеринок у меня было только одно платье, сделанное из маминого расшитого летнего пальто; я носила его в течение нескольких лет, пока оно не стало столь лоснящимся, что единственное, что с ним можно было сделать, – это вывернуть наизнанку и носить обратной стороной».

В результате к этой проблеме Алиса отнеслась со свойственным ей радикализмом и отсутствием полутонов – решила, что либо надо быть отлично одетой, либо ходить в том, что было. Воленс-ноленс выбор был сделан в пользу второго варианта.

Потихоньку семья Розенбаум начала привыкать к Совдепии, несмотря на резкий контраст бытовых стандартов того времени и их безмятежной дореволюционной жизни.

Он

На одной из вечеринок Алиса встретила первого мужчину своей мечты. Был холодный вечер 1922 года. Группа озябших молодых людей сгрудилась возле камина. Они называли свое сообщество «Uno momento[282]», а неформальным главой его была Нина Гузарчик. Алиса взглянула на юношу, вошедшего в комнату, – и онемела:

«Я не могла в это поверить. Он выглядел нереально – настолько он был совершенно привлекателен. Это был мой тип лица, за исключением того, что его волосы были темного цвета[283]; он был очень высокий и худощавый, с серыми глазами и резкими чертами лица. У него было очень интеллигентное лицо, очень решительное, ясно очерченное, аристократичное, самоуверенное. Но больше всего мне понравились его высокомерие и надменная улыбка – улыбка, которая говорила: “Ну, мир, ты должен мною восхищаться”»[284].

Для завершения портрета добавим, что, по словам Норы Розенбаум, у прекрасного принца был нос с горбинкой[285].

Это был Лев Борисович Беккерман. Друзья звали его Лео или Лёля. Многое в нем восхищало Алису, но многое и отталкивало. С одной стороны, он прятал у себя в квартире молодых контрреволюционеров, и это не могло не вызывать восхищения. С другой – он флиртовал практически со всеми женщинами и к тому же достаточно терпимо относился к большевистской идеологии. Алисе не нравился также натурализм его литературных и эстетических взглядов.

В следующий раз они встретились несколько месяцев спустя, также на одной из вечеринок. На сей раз Лео провел большую часть вечера в беседах с Алисой, что несказанно ее удивило, и даже вызвался проводить ее домой. И хотя разговор не шел ни о чем романтическом, Алиса, придя домой, поняла, что бесповоротно и безнадежно влюблена. С этого момента ее мысли были только о нем: о его голосе, о волосах, спадающих на лоб, о его стройном теле и аристократической, надменной улыбке. Особое восхищение вызывала его смелость. Лео, лишившийся родителей, жил вместе со своей сестрой. Однажды друг попросил приютить двух членов контрреволюционного подполья. Лео, зная, что сестры нет дома и она вне опасности, без промедления согласился. Прожив у него несколько недель, подпольщики покинули его квартиру и, по-видимому, перебрались за границу.

Он был на четыре года старше ее, учился в Петроградском технологическом институте и подрабатывал переводами с немецкого (нами была выявлена одна книга в переводе Л. Беккермана и его сестры[286]).

Лео и Алиса стали вместе ходить в театр и на вечеринки. Весь мир вокруг начал для Алисы говорить его голосом. Тем не менее дальше прогулок и бесед их отношения не продвинулись. Она не скрывала восхищения, неудержимого и даже болезненного увлечения им. Айн Рэнд вспоминала:

«Я знала, что ему это не нравится, я знала, что это неправильно. Я упрекала себя, но не видела способа, как мне удержаться от этого… По той причине, что я показала интенсивность [своих чувств], он стал уходить от меня».

Когда Лео перестал встречаться с Алисой, мир потух для нее, существование превратилось в невыносимую боль. С того момента она несколько раз видела его на вечеринках, где он практически не обращал на нее внимания. В течение нескольких месяцев она посещала вечеринки только лишь с целью встретить Лео, расспрашивала знакомых, где он и что делает.

А потом, внезапно, боль стала уходить. Алиса потихоньку возвращалась к прежней жизни, перестав терзать друзей расспросами о Лео. Однако она никогда не смогла полностью преодолеть это чувство и забыть его. В 1961 году, в Америке, в ореоле славы и успеха, она печально скажет:

«Я неравнодушна к нему даже сейчас. Видишь ли, мне повезло, что он не попросил меня выйти за него замуж. Я бы сказала “да”, я бы осталась в России – и умерла бы там».

Так Лео перестал быть главной страстью нашей героини. Однако мы еще будем говорить о нем.

Второе образование

Алиса вновь вернулась к обычной жизни и продолжила образование. Однако и на этом горизонте стали сгущаться тучи. В конце второго года учебы в университете, весной 1923-го, на доске объявлений появилась огромная надпись: «ЧИСТКА». В наши дни, наверное, даже трудно представить себе, что это такое.

Дело в том, что в какой-то момент большевистское правительство обнаружило, что ввиду нехватки грамотных кадров практически во все эшелоны власти проникли люди непролетарского происхождения – выходцы из дворян, военных, промышленников, купцов и т. п. И неудивительно – уровень их образования был намного выше, чему у пролетариев. Приблизительно та же ситуация сложилась и в студенческой среде: около половины студентов были выходцы из «бывших». Какой же из этого был выход? Правильно: пролетарской метлой безжалостно вычистить контрреволюционный мусор, лишить его возможности получать образование. Пусть учатся только люди «правильного» происхождения. Газеты того времени гневно восклицали: «МЫ НЕ БУДЕМ ОБУЧАТЬ НАШИХ КЛАССОВЫХ ВРАГОВ!»

По сведениям исследователя А. Ю. Рожкова, в решении бюро Петроградского губкома РКП(б) «Об очищении Питера от эсеров и меньшевиков», принятом на заседании 23 мая 1922 года, указывалось: «Признать необходимым произвести чистку и удаление из Питера контрреволюционного студенчества, порядок этого удаления разработать особо с соответствующими органами». Однако в официальном Положении о перерегистрации студентов от 24 марта того же года эта акция была замаскирована под «освобождение от не занимающихся и неуспевающих студентов».

Вот как описывала процедуру изгнания одна из «вычищенных»: «Войдя в институт, я увидела группу студентов, толпившихся перед… объявлением: на доске был вывешен список… студентов, которым предлагалось зайти в канцелярию по вопросу о пребывании в институте. В списке значилась и моя фамилия. Некоторые из указанных в списке уже побывали в канцелярии. Одним из них было объявлено об исключении, другим предложено было представить в канцелярию института… командировку в институт от какого-нибудь учреждения, партии, профсоюза, сельсовета или же рекомендацию от трех членов коммунистической партии. Заранее зная, что никаких документов я представить не смогу, направилась я в канцелярию с ясным сознанием обреченности на исключение. Но мне не предложили доставать дополнительные документы, мне сообщили об исключении меня из рядов слушателей. Я попыталась выяснить причины исключения, но никаких объяснений мне не дали. Из канцелярии меня направили к секретарю комсомольской организации. Молодой парень с суровым лицом принял меня и просто-напросто отказался разговаривать со мной. ‹…› Без сожаления захлопнула я за собой дверь вуза. Я понимала – с учебой покончено навсегда»[287].

По словам А. Ю. Рожкова, точных статистических данных о ходе вузовской «чистки» 1922 года нет. Отчасти о ее масштабах можно судить исходя из того, что количество вузов в стране снизилось с 159 в 1921 году до 99 в 1922-м, а численность студентов сократилась с 197 тысяч до 130 тысяч. В медицинских вузах, где студенты рабоче-крестьянского происхождения составляли менее десяти процентов, доля исключенных составляла более половины. К примеру, в Кубанском медицинском институте из 720 студентов, подвергшихся «чистке», были отчислены 437 – 61 процент. Еще более жесткой была «чистка», состоявшаяся согласно постановлению Совнаркома РСФСР от 16 мая 1924 года «О сокращении наличного количества учащихся в вузах».

По словам Алисы, всем студентам Петроградского университета предписывалось заполнить анкеты с вопросами о социальном статусе родителей и прочих родственников. Хотя об этом вслух не говорилось, но было ясно, что тех, у кого были родственники из числа «буржуев», должны были изгнать из университета. Медленно заполняя анкету, Алиса чувствовала, что подписывает сама себе смертный приговор.

Ее спасла чистая случайность. За несколько дней до начала «чистки» делегация из нескольких британских ученых прибыла в Петроград, чтобы лично понаблюдать за ходом «благородного эксперимента». Вот как описала Айн Рэнд эту делегацию в романе «Мы живые»: «Кира запомнила лишь одного из них: высокую, худощавую и уже не молодую женщину с лицом школьной учительницы. На ней было отличное модное бежевое пальто, которое громче всех приветствий, громче “Интернационала” кричало, что оно сделано за границей. Хорошо сшитое, из дорогого материала, отлично сидящее на своей обладательнице, оно не стонало, как эта толпа вокруг Киры, о ничтожности и убожестве существования. Кроме того, на британском товарище были шелковые чулки – золотистое сияние, облизывающее ноги, увенчанные новыми коричневыми лакированными узорчатыми туфлями».

В какой-то момент члены делегации узнали о готовящейся «чистке» и выразили недовольство. Желая произвести приятное впечатление на иностранных гостей, руководство университета приняло решение отменить приказ об отчислении тех студентов, которые уже находились на стадии выпуска из университета. Для Алисы заканчивался второй год учебы, а следующий – третий – был последним. По этой причине ей удалось избежать отчисления.

Так выглядит эта история в пересказе самой Айн Рэнд. Правда, приходится отметить, что здесь опять концы не очень-то сходятся с концами. Насколько нам известно, в Петрограде «чистки» проходили в 1922 и 1924 годах; по словам Айн Рэнд, ее пытались отчислить весной 1923 года. Кроме того, сам сюжет с вмешательством иностранной делегации во внутренние дела вуза выглядит достаточно маловероятным. Наконец, у нас есть неопровержимые архивные данные, что Алиса Розенбаум действительно была отчислена, только несколько позднее – в декабре 1923 года, на основании постановления правления Петроградского государственного университета вследствие «невыполнения академической активности». В архивном деле ЦГА СПб № 3576 из студенческого отдела Императорского Санкт-Петербургского университета (как ни странно, на обложке значится именно это) указывается, что Розенбаум Алиса Зиновьевна выбыла 13 декабря 1923 года – не в результате «чистки» по социальному принципу, а из-за академической неуспеваемости.

Тем не менее 13 октября 1924 года она получила свидетельство об окончании теперь уже Ленинградского государственного университета. Очевидно, здесь сыграло роль то, что 15 июля 1924 года Алиса сдала зачет по политэкономии и тогда же подала заявление с просьбой выдать свидетельство об окончании общественно-педагогического отделения. Понятно, в задолженности по политэкономии как раз и заключалась академическая «пассивность» Алисы. На фоне этих фактов рассказанная ею история о «чистке» и вмешательстве британской делегации выглядит не слишком убедительно. Добавим еще, что, по ее собственным словам, Алиса окончила университет весной 1924 года «с наивысшими оценками». Однако документы свидетельствуют, что последний зачет она сдала в июле 1924 года. Кроме того, она никак не могла окончить учебу «с наивысшими оценками», поскольку в те времена оценочных баллов как таковых не существовало, а были лишь показатели «зачет» или «незачет».

По сведениям Энн Хеллер, обучаясь в университете, Рэнд вступила в студенческий писательский кружок. Это, однако, принесло ей мало радости, так как его члены находились под постоянным наблюдением и преимущественно занимались написанием общественно-политических статей. Но даже в этот период она придумала несколько сюжетов для пьес и рассказов, а также сочинила небольшой роман. Текст романа был, видимо, утрачен, однако в 1960 году она описала его содержание.

В результате метеорологического катаклизма гигантский самолет попадает в космос и начинает вращаться вокруг Земли. В нем находятся, с одной стороны, ученые, с другой – коммунисты. К счастью, в самолете также имеется запас продовольствия, используя который, ученые создают самодостаточную микроэкономику. Они также разрабатывают план возвращения на Землю. Однако вскоре коммунисты одерживают верх. В главе под названием «Человечество в чайной ложке» юная писательница показывает, как коммунисты постепенно разрушают всё, чего достигли ученые. Вскоре все начинают голодать. Коммунисты просят главного героя романа, ведущего ученого, вновь взять на себя ответственность за жизнь в самолете. Он начинает воссоздавать микроэкономику, производящую продовольствие, надеясь, что всё будет хорошо и самолет скоро вернется на Землю.

В этот же период Алиса в общих чертах обрисовывает еще один роман, ставший первым вариантом ее знаменитого произведения «Атлант расправил плечи». Главной героиней является красивая и энергичная богатая американка, которая пытается уговорить всех значительных людей Европы последовать за ней: поскольку Европой овладевают коммунистические идеи, надо перебраться в Америку как в более правильный мир. Но европейцы назначают своим лидером некоего француза, который должен превратить Америку в коммунистический рай. Наша героиня предлагает ему миллион долларов, чтобы он присоединился к ней; он, в свою очередь, предлагает ей в два раза больше, чтобы она работала на него. Герои влюбляются друг в друга. Роман заканчивается крахом европейцев. Помощника американки в романе зовут Эдди Уиллерс. Именно такое имя будет носить помощник Дагни Таггарт в романе «Атлант расправил плечи».

Однако на этом студенческая карьера нашей героини отнюдь не заканчивается. Дело в том, что в это время Алисой овладевает новая страсть, и имя ей – кинематограф. Ради этого она даже на время забыла оперетту. Именно в двадцатые годы в США и Европе происходит настоящий кинематографический бум. В Голливуде основывается несколько крупнейших киностудий, снимавших ежегодно десятки черно-белых немых фильмов. В Европе великие романтические картины снимались в основном во Франции и Веймарской Германии. В атмосфере не столько идеологической свободы, сколько неразберихи СССР приобретал многие ленты того времени, невзирая на то, что большая их часть имела совершенно несоветский развлекательный характер. В тридцатые годы ситуация изменилась, и показывать советскому зрителю стали лишь те иностранные фильмы, которые подходили под большевистскую доктрину и демонстрировали страдания угнетенных пролетарских масс в капиталистических странах.

Но, повторимся, в двадцатые годы всё было иначе. С 1921 по 1926 год Алиса с восторгом посмотрела несколько десятков, если не сотен фильмов. Они, как и оперетты, были для нее окном в мир прекрасного, таинственного и волшебного, позволяли на время забыть о голоде, холоде и невыносимой серости жизни в стране большевиков. Ее любимыми фильмами был приключенческий фильм «Индийская гробница» (1921) режиссера Джо Мая, поставленные Фрицем Лангом по средневековому немецкому эпосу «Нибелунги» (1924; в двух частях: «Зигфрид» и «Месть Кримхильды») и комедия «Принцесса устриц» (1919) Эрнста Любича. Ну и, конечно, она познакомилась с американским кинематографом, в частности с творчеством знаменитого режиссера Сесила де Милля. Если бы кто-то сказал Алисе, что скоро, очень скоро судьба приведет ее в Голливуд и сведет с самим де Миллем, наверное, даже она сама, при всей ее самонадеянности, ни за что бы не поверила. Ее любимыми актерами были Конрад Фейдт, Дуглас Фэрбенкс, Карл де Фогт, Пола Негри, Гарольд Ллойд и многие другие.

Смотря американские фильмы, Алиса, затаив дыхание, ловила кадры, показывающие город ее мечты – Нью-Йорк: его высокие воздушные дома, невероятные небоскребы, шумные улицы, уютные кафе. А потом приходилось возвращаться к действительности – в заснеженный полуголодный Ленинград. Позднее она вспоминала:

«Я не могу передать… насколько сияющим всё это выглядело. Я до сих пор [вижу] это. У меня действительно нет иного взгляда. Мой подлинный энтузиазм относительно Америки (хотя я еще не знала американских политических принципов) сформировался именно тогда. Я увидела суть того, какими могут и должны быть американцы. Мои любимые американские фильмы были сняты в традиции Милтон Силлса – захватывающий сюжет, бесконечная благожелательная свобода; они не были философскими, но такими я их любила».

Именно тогда ей в голову пришла идея, что она будет писать о кинематографе и для кинематографа – станет сценаристкой. Однако для этого надо было получить соответствующее образование. Где и как этому можно научиться? И тут, как ни парадоксально, на помощь пришла советская власть. Поскольку, согласно ленинскому тезису, «из всех искусств для нас важнейшим является кино», в Петрограде еще в декабре 1918 года была основана Школа экранного искусства. Это было первое в мире учебное заведение, где обучали кинематографическим профессиям. К моменту поступления Алисы школа была преобразована в Техникум экранного искусства при подотделе профессионального образования Петроградского губернского отдела народного образования. Тем не менее на ее матрикуле № 347 значится название «Ленинградский государственный институт экранного искусства».

Это учебное заведение находилось в особняке, ранее принадлежавшем крупному промышленнику А. Ф. Кёльху, по адресу: Сергиевская улица (ныне улица Чайковского), дом 28. Пожалуй, более подходящее здание для кинематографического вуза сложно было бы найти: построенный в смеси стилей неоготики и французского ренессанса, особняк отличается поразительными интерьерами, словно перенесенными из рыцарских времен. Там готовили сценаристов, кинооператоров, обучали актерскому мастерству и режиссуре. Здесь учились такие известные впоследствии режиссеры, как один из создателей легендарного фильма «Чапаев» (1934) С. Д. Васильев, Ф. М. Эрмлер, Ю. А. Музыкант, П. П. Малахов, Э. Ю. Иогансон, С. Б. Глаголин; актеры П. К. Кириллов, В. C. Бужинская, У. Ф. Круг, А. А. Горюшин, П. Ф. Шидловский, Н. И. Лебедев, Я. М. Гудкин, В. М. Соловцов, Т. И. Гурецкая и многие другие.

Опросный лист для поступления в Школу экранного искусства Алиса заполнила 3 сентября 1924 года. В графе «Чем обусловлено Ваше желание поступить в учебное заведение» она указала: «Считаю, что кино имеет перед собой громадное будущее, и хочу работать в одном из самых интересных видов искусства»[288]. В ее матрикуле значится дата поступления – 15 ноября 1924 года. Отметим, кстати, что в данном случае нашей героине следовало бы быть благодарной советской власти: в царские времена, во-первых, не было подобных вузов; во-вторых, ее, еврейку, вряд ли приняли бы на учебу; в-третьих, государство беспрепятственно разрешило ей получить второе образование.

Правда, за учебу надо было платить. Несмотря на то что и мать, и отец тогда имели работу, в семье по-прежнему не хватало денег. Мать подключила своих знакомых – и вскоре Алиса нашла временную работу в качестве гида в Петропавловской крепости. Раз в неделю она водила экскурсии – рассказывала об истории и достопримечательностях крепости. Экскурсантами были крестьяне и рабочие, со скукой слушавшие о совершенно не интересных им достижениях «проклятого царизма». Алиса ненавидела эту работу, однако именно она обеспечивала возможность не только физического выживания, но и учебы. В личном архиве писательницы сохранилась ее фотография в униформе гида: холщовая роба, кепи – и при этом ослепительная широкая улыбка и задорный взгляд огромных карих глаз. Наверное, ее природная жизнерадостность всё же побеждала тяжелую реальность. В опросном листе при поступлении в Техникум экранного искусства она также указала, что предполагает работать в качестве переводчика в издательстве «Прибой». Однако никакими сведениями о том, что она действительно там работала, мы не обладаем.

Нет также точной информации о том, как Алиса постигала азы кинематографического искусства. Позднее она расскажет, что первый год учебы ей крайне не понравился, поскольку был посвящен актерскому мастерству, в то время как ей хотелось поскорее начать учиться писать сценарии. Алиса пыталась представить себе, как будет писать сценарии для большевиков. Лгать и притворяться, что ей нравится коммунистическая идеология, она не собиралась. Тогда она решила, что будет писать сложные сценарии с «двойным дном»; героем будет коммунист, а мерзавцем – его противник, однако внимательный читатель поймет, что на деле всё наоборот. Решив на деле проверить эту идею, она рассказала сюжет одного из своих сценариев какому-то студенту-большевику. «Он был большой энтузиаст киноэкрана, и я произвела на него впечатление», – вспоминала она. Алиса внимательно наблюдала за лицом собеседника. И тот, хотя был не слишком сообразителен, понял: вроде бы всё правильно, но что-то не так… Будущая сценаристка Голливуда поняла, что у нее нет шансов протащить свои идеи в советский кинематограф.

Учеба Алисы в этом вузе продлилась всего год.

Книжный дебют

Уже тогда Алиса стала серьезно заниматься изучением западного киноискусства. Более того, она начала публиковать свои работы об американском кино. И не только публиковать, но и получать за это деньги. Ее увлечение кинематографом вылилось в желание написать несколько популярных работ по истории американского кино. Первой из них стала брошюрка (16 страниц небольшого формата) о голливудской актрисе польского происхождения Поле Негри (настоящее имя – Барбара Аполония Халупец[289]).

Брошюра о голливудской актрисе Поле Негри – первая публикация Алисы Розенбаум. 1925 г.

Почему именно эта актриса, а не, скажем, Мэри Пикфорд или Глория Свенсон, так восхитила юную поклонницу американского кинематографа? Возможно, тут вновь, как и в случае с книгой о детстве Екатерины II, сработала магия судьбы. Рожденная, как и Алиса Розенбаум, в Российской империи, юная Барбара, вступив на актерское поприще, вскоре добилась успеха, придумала себе сценический псевдоним и эмигрировала в США. Возможно, именно ее судьба, в чем-то похожая на ту, о которой мечтала сама Алиса, привлекла внимание будущей писательницы. Подводя итоги, Алиса пишет: «Пола – человек среди пустых манекенов, женщина среди сентиментальных кукол, одна из немногих крупных, подлинных артисток, среди современных кино-“звезд”»[290][291].

Брошюра, вышедшая в серии «Популярная кинобиблиотека» в 1925 году, была опубликована без фамилии автора – по мнению Элеоноры Дробышевой, для того, «чтобы книга могла быть использована другими авторами». Алиса в то время очень нуждалась материально и, возможно, получила деньги за написание брошюры при условии, что ее авторство не будет указано[292].

По-видимому, тогда же Алиса писала более объемную (42-страничную) брошюру по истории Голливуда[293]. Несмотря на то что эта книжица была опубликована в 1926 году, уже после отъезда автора, стоит рассказать о ней именно здесь, поскольку она и вышеназванная публикация о Поле Негри – единственные работы Алисы Розенбаум, опубликованные на русском языке. По словам сестры писательницы, вторую брошюру опубликовал некий «плут Златкин»[294]. Речь идет, несомненно, об Александре Вульфовиче Златкине, составителе нескольких спутников по ленинградским театрам и редакторе ленинградской еженедельной газеты «Кино»[295]. За что он был назван плутом, остается загадкой. Вряд ли, однако, писательница и ее семья были бы так единодушны в оценке его деятельности без весомого повода.

Второй труд Алисы Розенбаум значительно интереснее, нежели первый. Текст предваряет предисловие Б. Филиппова, где всячески клеймится Голливуд – продажная фабрика грез, «где звери расцениваются значительно дороже людей», истинное лицо которого искажено «гримасой болезненного, неестественно быстрого роста». Можно представить себе, какое отвращение эти слова могли вызвать у восхищенной, упоенной Голливудом Алисы. Ее текст, естественно, резко контрастирует с обличительным пафосом предисловия. В нем не найти ни одного отрицательного слова в адрес столицы мировой киноиндустрии – только восхищение и преклонение. В самом начале она пишет:

«Земной шар опутан кино-лентой, как сетью меридианов…

Плоские круглые коробки, с тысячами драм и комедий разлетаются по всем уголкам мира. И большинство их – из Америки.

Ее фильмы текут, как кровь, по киноартериям земли.

И есть сердце, толкающее эту кровь.

Есть место, держащее в руках все нити этих артерий:

Город кино –

Голливуд».

После этой преамбулы следует рассказ о возникновении этой фабрики грез и главных голливудских фирмах, о режиссерах и сценаристах, артистах и кинодивах, детях и животных, операторах, художниках, музыкантах и многом другом. Всё это Алиса преподносит так, как будто сама побывала в Голливуде, а не узнала о нем из выписанных из-за границы журналов.

Завершается книга предсказанием большого будущего столице мировой киноиндустрии: «И самый мощный телескоп не сможет показать нам конца того пути, который предстоит этому необыкновенному городу».

Брошюра о Голливуде написана в настолько восторженно-панегирическом тоне, что, вероятно, именно по этой причине ее пришлось предварить мрачновато-угрюмым пролетарским предисловием Филиппова. Видимо, здесь также проявилась бескомпромиссность Алисы: наверняка ее уговаривали писать в более критическом ключе. Отметим также прекрасный отточенный публицистический стиль автора. Остается лишь пожалеть, что это была всего лишь вторая – и последняя – работа Алисы, написанная на русском языке.

Брошюра о Голливуде вышла в Советской России уже после отъезда Алисы в Америку. 1926 г.

Семья

Как и Алиса, две ее сестры тоже не стали заниматься «прикладными» специальностями. Наташа училась игре на фортепиано в Петроградской консерватории – самом выдающемся музыкальном учебном заведении страны – вместе с Игорем Стравинским, Сергеем Прокофьевым и Дмитрием Шостаковичем. Мать одобрила выбор Наташи, так как, по ее мнению, музицирование было по-настоящему женской специальностью. Младшая, Нора, училась на художника, но позже стала, как и мать, учительницей.

Между августом 1921 года и февралем 1923-го по неизвестным причинам семья решила переехать. В 1923 году, согласно справке, выданной управдомом Анне Борисовне, они уже жили на новом месте: Дмитровский переулок, дом 16, квартира 5. В справочнике «Весь Петроград на 1923 год» также указывается, что учительница Анна Борисовна Розенбаум проживает по этому адресу. Более поздние справочники указывают, что в 1920–1930-е годы семья продолжала обитать там же и даже установила телефон с номером 187-37. Можно предположить, что эта квартира была несколько лучше прежней.

Анна Борисовна, по-видимому, стала в какой-то степени принимать советскую идеологию. По словам Норы Розенбаум, она была «розовой» – не то чтобы последовательной сторонницей большевистских идей, но всё же достаточно просоветски настроенной[296]. Зиновий Захарович, несмотря на обещание никогда больше не работать на большевиков, не позднее 1925 года, когда Алиса еще была в СССР, стал работать врачом в Государственном институте медицинских знаний, располагавшемся на улице Большая Пушкарская, дом 40[297]. (Это не согласуется с воспоминаниями Айн Рэнд, что он служил в одной из аптек.)

В этот период Алиса едва ли была особенно счастлива. В одном из писем 1927 года Анна Борисовна вспоминала, что ее старшая дочь могла часами рыдать, сидя у себя в спальне. «Я бы, наверное, умерла там через год», – скажет писательница много лет спустя[298]. Тем не менее этот год будущая писательница прожила в лихорадочном и нетерпеливом ожидании глобальных перемен.

Глава четвертая. Америка

Письмо из Зазеркалья

Неизвестно, как бы продолжалась дальнейшая жизнь Алисы, если бы не короткое письмо на глянцевой заграничной бумаге, пришедшее на адрес семьи Розенбаум в начале 1925 года.

История этого письма непростая. В 1889 году Гарри Портной, женатый на Еве Каплан (тете Анны Борисовны), решил эмигрировать из России и перебраться в Америку. Он был не одинок в своем выборе: два последних десятилетия XIX века были временем массовой иммиграции российских евреев в США. Взяв жену и четверых маленьких детей, Гарри отправился в далекое и небезопасное путешествие, выбрав его конечным пунктом Чикаго. Им не хватало денег на дорогу, и Ева одолжила некоторую сумму у своего брата Берко Каплана, дедушки Алисы Розенбаум. Осев в Чикаго в западной части 12-й улицы в доме 213, Гарри, оправдывая свою фамилию, не покладая рук работал иглой и ножницами. Вскоре в семье Портных родились еще четверо детей. Несмотря на это, финансовое положение семьи было достаточно благополучным: видимо, Гарри оказался очень неплохим закройщиком. Портные и Розенбаумы состояли в переписке вплоть до Первой мировой войны, когда корреспонденция из-за океана перестала доходить до Санкт-Петербурга. И только в 1925 году контакты между родственниками возобновились.

Письмо было написано Сарой Липски, в девичестве Портной, дочерью Евы и Гарри. Она рассказывала о своей семье и спрашивала, как обстоят дела у Розенбаумов. В Америке, по ее словам, ходили страшные истории о судьбах зажиточных людей при коммунистах. Затаив дыхание, Алиса внимала скупым строчкам. Для нее это письмо было посланием из счастливого Зазеркалья, где всё по-другому – только в хорошем смысле. Письмо попало, что называется, в хорошо удобренную почву: Алиса и сама подумывала о бегстве за границу. Однако она знала, что никогда не сможет решиться на это рискованное предприятие самостоятельно. И вот наконец-то выпал реальный шанс осуществить мечту. Когда после прочтения письма члены семьи разошлись по своим делам, Алиса с решительным видом повернулась к матери:

«Напиши им, мама. Напиши и скажи им. Я должна поехать в Америку. Попроси их помочь. Сделай это сегодня. Сделай это сейчас. Я должна поехать в Америку»[299].

Так об этом вспоминала сама Айн Рэнд. Джефф Бриттинг, тем не менее, утверждает, что инициатива написания ответного письма исходила от Анны Борисовны[300]. Так или иначе, вскоре между двумя разделенными океаном семьями наладилась переписка. Выяснилось, что чикагская родня Розенбаумов периодически принимала у себя других российских евреев – как родственников, так и просто знакомых. Вскоре, с известной степенью осторожности, Розенбаумы попросили Сару организовать поездку Алисы в Чикаго, частично оплатить ее стоимость и прислать документы, необходимые для оформления визы. Еще более осторожно Розенбаумы должны были сообщить родственникам, что на деле это будет поездка в одну сторону – Алиса не собиралась возвращаться. Анна Борисовна предупредила дочь, что из всего из этого может ничего не получиться; та покорно кивнула.

Подготовка к отъезду

В напряженном ожидании ответа Алиса стала заниматься английским с Марией Страховой – британкой, оставшейся в Петрограде после революции (ее муж, адмирал-белогвардеец, был без суда убит большевиками). Насколько мы можем судить, в России Алиса не очень продвинулась в этом направлении: сразу после приезда в США ее английский, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Известно, к примеру, что она отказывалась подражать британскому выговору своей преподавательницы, так как в принципе не желала чему-либо и кому-либо подражать[301]. Несмотря на то что уже к 1930-м годам писательница в совершенстве овладеет английским, она вплоть до конца своих дней будет говорить на нем с достаточно заметным русским акцентом.

Наконец Алиса получила долгожданное письмо от Сары Липски, содержавшее поручительство, достаточное для американских властей: в нем указывалось, что семья Портных приглашает Алису Розенбаум приехать в Америку, несет за нее финансовую ответственность и гарантирует предоставление суммы, достаточной для оплаты ее дорожных расходов. Более того, то обстоятельство, что в Чикаго Сара владела кинотеатром и написала в поручительстве, что Алиса сможет там работать, сыграло важную роль в процессе оформления документов: официальной причиной поездки Алисы было названо желание понаблюдать за американской киноиндустрией для того, чтобы, вернувшись в СССР, делать пропагандистские фильмы. Реальной же причиной, конечно, было ее решение навеки покинуть СССР и добиваться славы на Западе. (В скобках заметим, что, по-видимому, именно тогда в голову Алисе пришла идея, что стоит попробовать писать сценарии для кинофильмов – это был для нее наиболее легкий и прямой путь к успеху и славе.)

Однако это было только начало пути; предстояло сломать еще несколько барьеров, собрать множество бумаг, получить кучу разрешений. Для начала она подала документы на оформление советского общегражданского заграничного паспорта, получить который тогда было совсем не просто. Как раз в июне 1925 года Президиум Центрального исполнительного комитета СССР утвердил «Положение о въезде в пределы СССР и выезде из пределов СССР», согласно которому загранпаспорт действовал в течение года, однако воспользоваться им необходимо было в течение трех месяцев после получения. Денежный сбор за получение документа был достаточно высок – от 200 до 300 рублей (размер средней месячной зарплаты того времени). Под обложкой паспорта находился сложенный вчетверо лист современного формата А4, который содержал информацию о владельце на русском и французском языках. На него ставились многочисленные печати и штампы во время пересечения границ.

С учащенно бьющимся сердцем сдав документы на получение паспорта, Алиса вместе с семьей отправилась на отдых к морю, предположительно в поселок Лисий Нос на северном берегу Финского залива. Впервые после революции семья смогла позволить себе арендовать на лето небольшой и простенький летний домик, который, конечно, никак не мог соответствовать стандартам их дореволюционного отдыха, однако это было лучше, чем ничего.

Здесь Алису ожидало первое в ее жизни амурное приключение: встретив на отдыхе симпатичного молодого человека, она поспорила с сестрой Наташей, кто из них сможет завоевать его сердце. По ее собственным словам, она до такой степени вскружила ему голову, что получила предложение руки и сердца. Однако холодная Алиса не ответила ни «да», ни «нет». Позднее Айн Рэнд вспоминала:

«Я чувствую себя достаточно виноватой из-за этого… Я чувствовала, что то, что я делала, на деле, не было правильно, однако моя внутренняя мотивация была правильной: мне был необходим успех»[302].

Звучит вполне в стиле столь любимой ею концепции эгоизма. Элеонора Дробышева упоминала, что во время их отдыха в Лисьем Носе там же находился некий блондин Сережа, названный женихом Алисы. Вполне возможно, что именно он был этим объектом спора между старшей и средней сестрами[303].

Осенью 1925 года из Москвы на квартиру Розенбаумов доставили тяжелый пухлый конверт, в котором было то, чего так ждала Алиса: заграничный паспорт с разрешением на посещение Америки. Однако это было только начало далекой дороги в американское Зазеркалье. Если ее билет на пароход от Гавра до восточного побережья США был оплачен семьей Портных, то деньги на долгую дорогу, в том числе на проживание в Риге, Берлине и других точках маршрута, где ей предстояло останавливаться по дороге до французского порта, надо было найти самой. Впрочем, по сведениям Дж. Бриттинга, всю дорогу Алисы от Ленинграда до Чикаго оплатили ее родители[304].

Наконец, самое сложное: одного только поручительства из Америки и советского разрешения на выезд было недостаточно – необходимо было также получить гостевую визу в американском посольстве в Латвии. Сделать это было крайне сложно: тысячи русских белоэмигрантов отчаянно пытались прорваться в Америку, уверяя местного консула, что они обязательно вернутся, хотя, конечно, никто этого делать не собирался. Естественно, многим из них в визе было отказано. Алиса уже была готова в случае неудачи остаться в Латвии, а потом попробовать прорваться дальше в Европу. Если же всё-таки удастся добраться до США, но не получится остаться там навсегда, Алиса намеревалась переехать в Канаду – лишь бы не возвращаться в СССР[305].

Чтобы обеспечить дочь средствами на дорогу, Анна Борисовна была вынуждена продать оставшиеся семейные драгоценности. Алиса взяла с собой новую одежду и печатную машинку, спрятав в глубине сумочки сумму в рублях, эквивалентную 300 долларам. 28 декабря 1925 года она забрала из Техникума экранного искусства, в котором проучилась всего один курс, свои документы и фотографии. В архивном деле значится: «Окончила I курс с переходом на II курс и выбыла в ноябре 1925 г. за невзнос платы»[306]. 16 января 1926 года, незадолго до дня ее рождения, отец и мать устроили прощальную вечеринку. Алиса пригласила своего несостоявшегося возлюбленного Льва Беккермана, о котором всё еще не забыла, и усадила его рядом с собой. Он улыбнулся и сказал: «Знаешь, нам бы стоило встретиться, когда тебе будет около тридцати. Это будут твои лучшие годы». Много лет спустя Айн Рэнд будет вспоминать эту фразу и интонацию, с которой она была произнесена.

Следующим утром она навсегда попрощалась с отцом, матерью, сестрами, тетями, кузинами и другими родственниками на перроне Октябрьского (ныне Московского) вокзала. Ей больше не суждено было увидеться ни с кем из них, за исключением Элеоноры. У ног Алисы стоял подаренный бабушкой чемодан с нехитрыми пожитками, а в руках, по утверждению Барбары Брэнден, она держала старую печатную машинку[307]. На вокзал пришел Лев Беккерман; тогда он в первый и последний раз поцеловал ей руку. Вот отрывок из письма родственников с описанием сцены прощания: «Ужасно холодный ленинградский день, ужасное семнадцатое число, железнодорожная станция, железнодорожная платформа… Когда ты стояла на подножке и вагоновожатый наконец отделил тебя от нас, ты выглядела такой миниатюрной, стройной, юной и прекрасной… Второй звонок звенит, и поезд свистит. Ты постепенно исчезаешь в ленинградской темноте, и последнее – это твой крик “не бегите за поездом” – и ты машешь рукой».

Поезд начал двигаться. Алиса прокричала провожающим: «Когда я вернусь, я буду знаменита!» Это предсказание сбылось лишь наполовину: знаменитой она стала, а вот вернуться на Родину ей так и не удалось.

Родственники продолжали махать руками и бежать за поездом, пока тот не скрылся из вида. Какие мысли владели ими? Плакали ли они или, напротив, были счастливы, что хотя бы один член их семьи смог покинуть СССР? Об этом биографы умалчивают. Известно лишь, что позднее Зиновий Захарович сказал Анне Борисовне: «Ты только подожди! Алиса еще покажет миру, кто она такая».

Был на платформе и еще один человек, о котором умалчивают как официальная объективистская (рэндистская) историография, так и Барбара Брэнден и другие биографы. Из до сих пор не опубликованных семейных писем, хранящихся в Институте Айн Рэнд в Америке, явствует, что до Москвы Алису проводил блондин Сережа. (Известно также, что он считался ее женихом и приходил к Розенбаумам, в частности, чтобы устранять поломки в их ленинградской квартире[308]. Позднее по непонятным причинам Алиса полностью исключила этого Сережу из своей биографии и даже не вспоминала о нем в беседах с Барбарой Брэнден. Тем не менее он, несомненно, был: как сказано выше, о Сереже, женихе Алисы, говорила ее сестра[309].)