Очаровательное массовое самоубийство

– Не бери в голову, Герман. Вполне приятные люди, и проблемы у них такие же, как у нас. Мы ведь тоже в первый раз не смогли. А теперь у нас и деньги есть, больше ста двадцати тысяч марок. Справимся.

Проректор Пуусари поинтересовалась, куда они держат путь. Водитель автобуса тоже уже пару раз спрашивал об этом. Полковник ответил, что для начала они поедут по третьей трассе на север. Более точно место назначения он пока определить не мог. Самоубийцы вернулись из бассейна. От них веяло свежестью, они были бодры и выглядели как новенькие. Кто-то даже попытался пошутить, пока не вспомнил о событиях прошлой ночи. Снова пустились в путь. Пару часов ехали наобум в северном направлении. Миновали городки Ярвенпяа, Керава, Хювинкяа и Рийхимяки. В Хямеенлинне сделали остановку.

Устроив перекур за автобусом, полковник столкнулся с водителем, который снова стал выпытывать, куда они едут. Полковник проворчал, что и сам не знает. Он считал, что сейчас важно движение, а не его цель. Шоферу пришлось довольствоваться этим. Из Хямеенлинна бесцельный путь шел дальше на север. Проректор Пуусари решила заскочить домой, ведь они ехали в направлении Тоялы. Это же не займет много времени? Хелена хотела взять в дорогу кое-что из личных вещей. В Тояле проректора высадили у дверей ее дома. Пока она собиралась, полковник отвел остальных на обед в местную забегаловку. В меню было мясо с укропом и свиные котлеты, но так как народу было больше двадцати человек, мяса с укропом на всех желающих не хватило. Что оставалось делать? Съели свинину. Народ пил воду и кефир, только полковник заказал себе пиво. Обед для проректора Пуусари взяли с собой. Снова двинулись в путь. На сей раз взяли курс на запад, и автобус поехал в сторону города Урьяла. Некоторым путешественникам не очень понравилось, что автобус изменил курс, но полковник ответил, что ему надоело весь день ехать в одном направлении. А Урьяла – хорошее место, ничем не хуже любого другого. Кто-то предложил поехать сразу в Северную Норвегию, на самый Нордкап. Такое прекрасное лето, хорошо было бы заодно немного развлечься и попутешествовать. Стали всерьез обсуждать эту идею. Отличная возможность наконец-то как следует повеселиться! Сколько можно пережевывать грустные моменты и скорбеть о своей жалкой судьбе? Оленевод Уула Лисманки горячо поддержал мысль поехать в самый северный уголок Европы. Он расхваливал природу Нордкапа, где был летом 1972 года с саамской делегацией Северного калотта [7]. Среди членов делегации был и губернатор шведского Норрботтена – Рангар Лассинантти. Приятный человек, несмотря на то, что шведяга и аристократишка. Ночью в отеле Лассинантти вызвал Уулу на поединок, два часа они боролись прямо в холле гостиницы. Лассинантти победил. Уула нахваливал мыс Нордкап, говоря, что это один из самых известных мысов в мире, не менее знаменитый, чем мыс Горн, который находится где-то на юге американского материка. Народ принялся серьезно обсуждать Нордкап. Многие поддержали идею, особенно после того, как кто-то придумал ехать до самого океана и сброситься вместе с автобусом прямо в бурные волны. Если верить Ууле, на Нордкапе легко будет покончить с собой: там высокие и крутые прибрежные скалы, а дорога идет по самому их краю. Можно будет разогнать автобус и с треском вылететь за ограждения в пустоту! Уула Лисманки предполагал, что сам он вряд ли примет участие в последнем пике, ведь он, если честно никогда не думал о самоубийстве и попал сюда совершенно случайно. Все удивились: почему же тогда Уула поехал с ними? Неужели его не тяготит их мрачное общество? И как вообще можно было участвовать в семинаре самоубийц, если всем сердцем не поддерживаешь эту идею? Жажда жизни оленевода вызвала среди путешественников тихое недовольство. Конформистские взгляды официанта Сеппо Сорьонена тоже многих отталкивали. Его считали слишком легкомысленным. Уула Лисманки признался, что на объявление в газете ответил от его имени старик сосед, контрабандист и оленекрад Овла Ахтунги, любитель зло подшутить. Может быть, Овла просто мстил Ууле за подобную выходку. Несколько лет назад Уула смеха ради записал бабушку Овлы на северные игры саамских земель «Мисс Саами», который проходит в Тронхейме, в Норвегии. Бабушка уже было собралась в путь-дорогу, но перед самым началом игр заболела соплями, вот и не вышло поучаствовать. Когда же через некоторое время Ууле пришло от полковника приглашение на семинар, он подумал: почему бы, собственно, и не поехать? Последний раз оленевод был в Хельсинки в 1959 году, а с тех пор прошло уже три десятка лет. Он давно искал повод для поездки в столицу, и вот он тут как тут. Уула взял с собой немного денег, несколько сотен тысяч, и вылетел из Ивало в Хельсинки.

– Послушал я эти ваши разговоры в «Певчих» и вижу – серьезные, черт возьми, ребята собрались. Погляжу, думаю, как это у них выйдет-то. Вообще бомба, не пожалел, что приехал.

Но с собственной смертью Уула все-таки хотел разобраться самостоятельно. Он готов, конечно, всерьез подумать и над общей идеей. Забавно было бы убить себя, ведь мир – не то чтобы очень приятное место. Уула снова принялся расписывать пейзажи Нордкапа, и, по его словам, они идеально подходили для запланированного самоубийства. Оленевод клялся, что если их «лайнер» на скорости сто километров в час рухнет с края скалы в волны Северного Ледовитого океана, то пролетит еще, по крайней мере, полкилометра, такие там высокие скалы. Уула не давал потенциальным самоубийцам ни малейшего шанса спастись. Все решили, что это очень полезная информация. В Урьяле шофер заехал на заправку и залил в бак пару сотен литров дизельного топлива. Потом он зашел в кафе, куда-то позвонил, выпил кофе и расплатился за бензин. Вернувшись в автобус, он взял микрофон и безапелляционно заявил, что лично он ни в какую Северную Норвегию не поедет.

– Вы абсолютно невменяемые пассажиры. Я возвращаюсь в Хельсинки и уже сообщил об этом хозяину. Он велел мне ехать домой. В Финляндии ни один водитель не обязан возить сумасшедших.

Шофер стоял на своем, не обращая никакого внимания на строгие приказы полковника. Он ни на метр не сдвинется в сторону севера. Пусть не рассчитывают на поездку к морю. У него семья, да и строительство дома в самом разгаре. Завтра начнут отливать цоколь. Никакого Нордкапа. Оставалось одно – уговорить шофера на какой-то более приятный маршрут. Решили повернуть на восток, к Хумалаярви. С огромным трудом удалось убедить водителя поехать на дачу к Релонену. Шофер подробно расспросил, насколько высоки берега у Хумалаярви и как далеко от берега проходит дорога. Автобус дорогой, и он за него в ответе.

Глава 11

В Урьяле закупили еды на несколько дней. Проректор Пуусари приобрела большие кастрюли и сковородки – на даче в Хумалаярви не было вместительной посуды, чтобы накормить всю ораву. Еще купили одноразовые стаканчики, тарелки и бумажные скатерти. Усталые самоубийцы дремали в просторном автобусе, который вел ворчливый и злой шофер. Официант на побегушках Сеппо Сорьонен, напротив, был весел и бодр, он то и дело предлагал попутчикам взглянуть на живописные пейзажи Хяме, которые были особенно великолепны в лучах вечернего летнего солнца. Сорьонен превозносил красоты природы, восхищаясь полями, тянувшимися вдоль дороги, сосняками, темными еловыми лесами, то тут, то там мелькавшими лесными озерцами и плесами, заманчиво переливавшимися темно-синим. Они словно ждали, маня пловцов в свои нежные объятия. Официант считал, что думать о самоубийстве в такой прекрасной стране – большой грех. Но даже красота природы не пробудила в угрюмых путешественниках жажду жизни, и Сорьонена вскоре попросили закрыть рот. В Хумалаярви приехали только под вечер. Группа самоубийц разбрелась по берегу и прибрежным лесам, чтобы получше ознакомиться с местом. Кто-то нашел в озере початую бутылку водки. Женщины расположились в доме, а мужчины во дворе. Уула Лисманки взял на себя заботы о лагере: вместе с другими мужиками они натаскали из сарая дрова и разожгли во дворе костер. Из ближайшего лесочка по указанию Уулы приволокли ветки для навеса. Лагерь получился очень уютный, сразу было видно, что строительством руководил профессионал. Уула, правда, жалел, что ему не разрешили свалить сухую сосну во дворе, – славный бы получился костер. Но он понимал, что в южных землях, где кругом одни дачи, не больно-то заночуешь у костра, как в свободной северной глуши. Уула подвесил над огнем кофейник, устроил в прибрежном холме «земляную печь», а вместо крышки приспособил вырытую во дворе сланцевую плиту. Сверху поставили десятилитровую кастрюлю, в которой женщины сварили суп с сосисками. В колодец опустили охлаждаться пару упаковок с пивом. Минувшие сутки были тяжелы и богаты событиями, поэтому, отведав супа, группа отправилась спать. Полковник Кемпайнен поехал с непокорным шофером в Хельсинки, наказав всем слушаться Релонена и Пуусари, пока сам он не вернется на своей машине. Кемпайнен взял с собой пожертвования, оставив часть денег на покупку продуктов, и сказал, что положит основную сумму в банк. Перед отъездом полковник еще раз предупредил, чтобы никто даже не пытался совершить самоубийство в его отсутствие. Запрещено было также самостоятельно отправляться на Нордкап. Кемпайнену надоело самоуправство.

– Если явится полиция и будет спрашивать о происшествии в Куусисаари – отрицайте свою причастность. А я выясню в городе, как развиваются события, – пообещал полковник и влез в пустой автобус, который тут же дал задний ход и зашуршал по гравийной дороге.

Полковник Кемпайнен провел в Хельсинки три дня. Ему надо было сделать несколько дел для всей группы: поместить деньги в банк как краткосрочное вложение, отремонтировать машину и сходить к госпоже Релонен, чтобы забрать кое-какие вещи товарища и передать ей, что машина теперь в ее распоряжении. Судебный пристав был в отпуске, в этом вопросе все осталось без изменений. Затем полковник направился в штаб, чтобы повидаться с сослуживцами, но большинство из них тоже были в отпуске. Кемпайнен узнал, что на Ивана Купалу умер Лаури Хейкурайнен, лейтенант-полковник, с которым они учились на одном курсе в кадетском корпусе. Подозревали самоубийство: Лаури был страшный пьяница и на Ивана Купалу «утонул» в озере Пэлкане. Так финская армия потеряла своего лучшего пловца [8].

– Да, вот так и редеют ряды старых офицеров, хотя войны нет и в помине, – как о чем-то само собой разумеющемся, говорили об этой смерти за столиком в штабном кафе.

Используя давние связи, полковник Кемпайнен сумел достать на складе батальона противовоздушной обороны большую армейскую палатку и походную печь. Все это он погрузил в багажник машины. Заодно Кемпайнен выяснил последствия инцидента в гараже. Притворившись обычным прохожим, полковник отправился посмотреть на собственность посольства Южного Йемена. Дверь гаража и железные ворота резиденции были закрыты. Представившись инспектором отдела страхования жизни из страховой компании «Похьола», он позвонил в посольство и спросил про случай, имевший место в прошлые выходные. Что же все-таки произошло в гараже посольства? Ему объяснили, что какие-то сумасшедшие влезли в гараж с целью украсть спортивный автомобиль дочери посла. Но к счастью, хулиганы оказались неумехами. Они завели машину, а выехать из закрытого гаража не смогли. Один умер, другие убежали, третьих отправили в больницу с отравлением газом. Кемпайнен сказал, что этих сведений страховой фирме достаточно, и попросил прощения за вред, причиненный его соотечественниками. В газетах об этом деле не было ни слова. Пришлось полковнику звонить в полицию, представившись на сей раз атташе по связям с общественностью посольства Южного Йемена. Он говорил на ломаном арабо-английском, что у него неплохо получалось. Комиссар, который вел дело, сказал, что обстоятельства происшествия уже почти выяснены.

– Как вы знаете, один несчастный погиб в гараже вашего посольства… Яри Калеви Косунен, 1959 года, родился в Котке… ранее не судим… безработный… Как показало вскрытие, умер от отравления угарным газом. Мы допросили нескольких человек, бывших на месте происшествия. Часть из них отправили под надзор в больницу, остальных арестовали. Комиссар также сообщил, что при проверке ни в больнице, ни в полиции участников происшествия не обнаружили. Он не сказал, что подследственные сбежали, но это полковник знал и без него. Фельдфебель в отставке Ярмо Корванен и бывший инженер Ярл Хаутала ускользнули от допроса, на следующее же утро. Полковник поблагодарил комиссара за толковое ведение дела и на ломаном арабо-английском пожелал ему хорошего лета. С чувством облегчения он поехал в Хяме. А близ озера Хумалаярви самоубийцы отлично проводили время в отсутствие полковника. Они разбили во дворе дома Релонена лагерь и смастерили рядом хорошенькую беседку. У местных фермеров купили тушу бычка и зажарили целиком перед беседкой. За день до этого устроили субботник по покраске, и свежевыкрашенный дом Релонена теперь радовал глаз. Накололи дров, побросали в озеро недопитые бутылки водки, которые накопились за время душеспасительных вечерних посиделок. Были и другие развлечения: вечерами сидели возле телефона и названивали единомышленникам по всей Финляндии. Особенно активен был Сорьонен. Телефонных номеров хватало – их брали из той самой папки. Радостно встретив полковника, они сообщили ему, что, если проехаться и собрать товарищей по несчастью со всей Финляндии, то их группа вырастет до тридцати человек. Первоначальная группа людей, пришедших тогда в ресторан «Певчие», развалилась, зато теперь они снова на правильном пути. Убежденных самоубийц в Финляндии, похоже, предостаточно. Полковник сомневался в том, что удастся собрать самоубийц со всей Финляндии. Конечно, у него теперь имелась машина, но в нее не поместится много народу. Да он и не очень-то хотел, чтобы людей стало больше. С этим стадом пастуху и так хлопот хватало. Проректор Пуусари упрекнула полковника в равнодушии. Она считала, что не помешало бы включить в их группу еще нескольких участников. Многие отбившиеся от стада могут совершить самоубийство, снова оказавшись наедине с проблемами. Самоубийцы сообщили полковнику еще одну радостную новость. У них теперь появился свой собственный транспорт! По крайней мере, им его обещали. Полковник закричал, что пожертвований на покупку автобуса не хватит. Они что, совсем с ума сошли? Полковника успокоили. Пока его не было, Сорьонен изучил письма в папке: а вдруг среди шестисот товарищей по несчастью найдется тот, кто поможет им достать автобус или хотя бы речной трамвайчик? Его труды были не напрасны: оказалось, что на озере Сайма есть судно для плавания во внутренних водах! Корабль «Варистайпале» постройки 1912 года раньше возил пассажиров по озеру между городами Куопио и Лаппеенранта. Но его владелец разочаровался в речных перевозках и решил покончить жизнь самоубийством. Однако, если кому надо, он готов был отдать судно бесплатно, с условием, что будущие владельцы сначала приведут его в порядок. Работы там много: корабль несколько лет простоял в доке в Савонлинне, и корпус сильно проржавел. Он вряд ли вообще сможет держаться на плаву. Но самоубийц это не пугало. Тем лучше: затонет осенью и унесет на дно все их заботы. Полковник наотрез отказался брать развалюху и посоветовал остальным тоже выкинуть это из головы.

Тогда ему мгновенно предложили другой, еще более заманчивый вариант. В Пори нашли склонного к самоубийству автовладельца Рауно Корпелу, хозяина и директора АО «Скоростной автобус Корпелы». Он тоже ответил на объявление в газете, но не успел на собрание в «Певчих», потому что именно в те выходные должен был забрать для фирмы новый туристический автобус с автозавода в Лието. Господин Корпела очень обрадовался, узнав о плане самоубийц. Он сказал, что в последнее время никак не мог решить: то ли покончить с жизнью, то ли начать внутренние перевозки на новом автобусе. В момент его тяжких раздумий раздался телефонный звонок – сторонники идеи самоубийства вышли с ним на связь. Корпела пообещал приехать в Хяме на новом автобусе, как только полковник Кемпайнен закончит дела в Хельсинки. Он ждал отмашки. Терять ему было нечего, он на все был готов. Пришлось полковнику звонить Корпеле. Автовладелец расхохотался и пообещал пулей примчаться в Хяме через всю Финляндию.

– Открывайте ворота! Несусь к вам, а там гори все огнем! – воскликнул Корпела.

Глава 12

В пять часов утра лагерь близ озера Хумалаярви проснулся оттого, что во двор въехал гигантских размеров автобус-экспресс. Прибывший автовладелец Корпела ловко припарковал свою двадцатитонную махину между навесом и беседкой, откуда доносились звонкие голоса. Из автобуса выпрыгнул шустрый мужчина лет шестидесяти. На нем был синий костюм, как у летчика, а на голове – военная фуражка с блестящим козырьком. На боку новехонького автобуса серебристыми красками был выведен логотип владельца: «Скоростной автобус Корпелы». Корпела крикнул спящим в шалаше:

– А вот и мы! Здесь живут себяубийцы?

Самоубийцы вылезли поздороваться с новым членом группы, а заодно и полюбоваться его замечательным автобусом. Корпела пожал руку полковнику, потом остальным. Он внимательно и оценивающе осмотрел собравшихся, потом стал показывать свой автобус. Первыми пригласил в салон женщин, затем мужчин.

– Это самая дорогая машина, какую в Скандинавии можно купить за деньги. Стоила два миллиона марок, – хвастался Корпела. Автобус был новехонький, он успел проехать только с завода до Пори, а из Пори ночь сюда, в Хяме. В нем сорок сидячих мест, жесткая трехосная подвеска. В задней части гудел самоохлаждающийся мотор мощностью 400 лошадиных сил. Автобус был частично двухэтажный: кабина водителя располагалась на первом этаже, а пассажирские места – на втором. Внизу еще была кухня с микроволновой печью и холодильником, биотуалет и встроенный шкаф для одежды. В хвосте второго этажа располагалась комната для совещаний, рассчитанная на десять человек. Автобус был оборудован видеоаппаратурой, радио и кондиционером. Сиденья шире, чем в бизнес-классе реактивного самолета. Словом, великолепный транспорт! Во дворе развели костер, повесили над ним большой чайник. Женщины принялись накрывать на террасе завтрак. На стол выставили лучшее, что имелось в лагере: холодные закуски, вареные яйца, испеченные в земляной печи булочки, свежевыжатый сок и кофе. Проректор Пуусари проводила автовладельца Рауно Корпелу к столу. Бодрый подвижный мужчина, Корпела совсем не казался усталым, хотя всю ночь провел в пути. Он уверял, что автобус очень хорошо оборудован и на нем можно проехать неделю без остановок. Ему было совсем не до кофе, не говоря уж о сне. Полковник достал папку, в которой среди прочего лежал и ответ Корпелы. Вместо письма он прислал только визитную карточку своих «Скоростных линий», на обратной стороне написав: «Очень заинтересован в самоубийстве, нет времени писать подробнее. Свяжитесь со мной, и мы все и обсудим». Полковник захлопнул папку и перешел к рассказу о группе самоубийц. Они получили письма и адреса более шестисот финнов, на основании этих данных в Хельсинки было решено провести семинар. Закончив рассказ о семинаре и его последствиях, полковник спросил Корпелу, хорошо ли тот понял их главную идею. Речь шла не о роскошной туристической поездке, а о беде людей, доведенных жизненными неурядицами до края. И вот теперь совместными усилиями они хотели сбросить с себя этот груз. Полковник спросил, какие у самого Корпелы проблемы и хочет ли он поговорить об этом. Корпела ответил, что по телефону получил исчерпывающую информацию о планах самоубийц, он прекрасно понял, в чем состоит их главная цель – в совместной счастливой смерти.

– Я стопроцентно вас поддерживаю.

Корпела также рассказал, что он вдовец, но проблема не в этом, как раз наоборот. У него есть свои причины для самоубийства, и достаточно серьезные. Но распространяться о них на публике он не хочет. Зато готов безвозмездно предоставить в общественное пользование себя и особенно автобус. Можно ехать хоть на край света. Ему по телефону уже сообщили о предварительных планах покончить с жизнью на Нордкапе. Корпела считал эту идею замечательной. Он назвал себя человеком большой дороги, который никогда не совершит самоубийство у домашнего очага. Корпела, правда, думал наложить на себя руки в одиночку, но идея совместного проекта тоже казалась ему привлекательной. Что до автобусной фирмы, то ее он мог бросить в любой момент. Наследников у него не было, только дальние родственники, которых он и в глаза не видел. Сама работа – заказные перевозки по Финляндии – ему до крайности опротивела. Особенно осточертели ревущие команды хоккеистов, которые, напившись пива, пачкали чистенький салон и издевались над водителем. Да и банды ветеранов войны, которые направлялись в Ленинград, по дороге облевывая все сиденья, не лучше. А как-то раз набился полный автобус паломников из Христианского союза молодежи. Эти религиозные страстотерпцы тоже не подарок: все время жаловались то на сквозняк, то на жару. Один старик попытался справить нужду прямо в автобусе. На каждой остановке приходилось силой вытаскивать старух из кафе и втаскивать обратно в автобус. В награду за это водитель вынужден был часами внимать их нестройным песнопениям, от которых голова раскалывалась. И Корпела поклялся, что не позволит, чтобы его новый автобус «Дельта Джамбо Стариа» пинали, делая на корпусе вмятины, заблевывали как свинарник или забывали в его вентиляционных отверстиях молитвенники.

– И еще я решил больше никогда не ездить по расписанию. Ну, что думаете: вписывается такой старик в вашу компанию?

Полковник Кемпайнен пожал автовладельцу руку и пригласил его вступить в их группу. В честь новичка прокричали такое громкое ура, что даже гагары, плававшие по безмятежной глади утреннего озера, от страха нырнули на дно и долго не решались всплыть на поверхность. После завтрака, часов в семь утра, отправились обкатывать автобус. На огромной скорости проехали они по всему Хяме: через Туренки, Наттулу, Хаухо, Пэлкане и Луопиойсте. В Ламе остановились перекусить. Было уже десять часов утра, как раз открылся винный магазин. Они купили двадцать бутылок шампанского и повернули назад к Хумалаярви обмывать флагман фирмы «Скоростной автобус Корпелы». Веселье было в самом разгаре, когда во двор въехал черный автомобиль, из него вышло двое серьезных мужчин. Они удивились большому количеству людей, которые что-то весело отмечали на террасе и во дворе. Деловито кашлянув, они попросили позвать хозяина. Угрюмые гости представились: это были местный судебный пристав и юрист из Хельсинки. Юрист сказал, что ему поручено ведение дел по имуществу Релонена в связи с банкротством. Релонен попробовал предложить гостям шампанского, но они не были настроены веселиться. Имелось у них и еще одно, совсем уж неприятное дело. Юрист вытащил кипу бумаг и объявил, что на дом Релонена возле озера Хумалаярви наложен запрет на продажу и передачу другим лицам, он подлежит конфискации согласно решению Хельсинкского городского суда по истечении года со дня банкротства, то есть с марта 21 дня. Иными словами, Релонен должен передать ему ключи от дома и сегодня до 24 часов покинуть его вместе со всеми присутствующими. Судебный пристав добавил, что ему даны полномочия в случае сопротивления помочь хозяину с переездом. Полицейские, находящиеся в его подчинении, тоже, если надо, помогут ускорить процесс. Релонен попытался возразить, что он все-таки пока еще является владельцем дома и хозяином своей земли. Он угрожал, что будет жаловаться на поведение юриста и пристава в судебный департамент парламента, а если понадобится, то и до президента дойдет. Но его протесты не помогли. Гостям разрешили опустошить холодильник, достать из колодца охлаждавшийся там ящик пива. Посуду, купленную в Урьяле, тоже согласились признать собственностью гостей. Бывшему директору позволили взять из дома только пару брюк и рубашку, а из сауны – бритвенные принадлежности и шампунь с полотенцем. Все остальное движимое имущество опечатали. Релонен отдал ключи, и от него еще потребовали расписаться в протоколе о конфискации имущества. Дело было сделано быстро и без эмоций, после чего пристав и юрист сели в машину и уехали. В машине юрист возмущенно сказал приставу:

– Да уж, неплохо они гуляют… Неудивительно, что этот парень обанкротился. Тут разорился бы даже Банк Финляндии, не то что какая-то прачечная.

Пристав был полностью согласен. Он считал, что мир бизнеса насквозь прогнил. На шампанское у бывшего директора, значит, деньги были, а сам он якобы банкрот. Пристав насчитал человек двадцать гостей, и все пьяные, как свиньи. Банкротства их явно не волновали.

– Вот гады, скажу я тебе! И все на деньги народа…

– Зло берет смотреть, как эти тунеядцы засоряют озеро недопитыми бутылками шампанского! Вот так: пробку воткнули и с размаху – на середину озера. Просто свинство! Но теперь ему пришел конец.

Пристав добавил:

– А как тебе этот полковник, который вообще на ногах не держался? Недопустимое поведение со стороны представителя вооруженных сил. Была бы падаль, а воронье налетит.

Так и есть. Юрист признался, что он тоже иногда балуется шампанским, и с удовольствием, но обычно все же на собственные деньги. А кутеж с таким размахом на развалинах разоренного дома – это просто неслыханно! В Финляндии столько материально и духовно обездоленных, просто противно смотреть на такие праздники. Сотни людей тут кончают с жизнью, не выдерживая тягот бытия, а эти банкроты-аферисты считают себя вправе жить так, будто пришел их последний день.

Глава 13

После того как пристав и юрист ушли, Релонен собрал всех за столом на террасе. Он ругал чиновников и жаловался, что всю сознательную жизнь ему приходилось бороться с подобными разбойниками-бюрократами. Неудивительно, что в результате он докатился до самоубийства. Гости были с ним полностью согласны.

– Не дадим же этому отвратительному инциденту испортить нам день, который так хорошо начался, – произнес Релонен, поднимая картонный стаканчик, в котором плескалось холодное шампанское.

– Выпьем за очаровательные самоубийства!

Шампанское пили весь день. Когда оно закончилось, Корпела и Лисманки поехали в Ламе за добавкой.

– На обратном пути чуть в кювет не угодили, – хвастался Уула.

На это полковник Кемпайнен заметил, что нужно знать меру. Пить вредно для здоровья, почки и печень плохо переносят алкоголь. Ему возразили, что им совершенно все равно, в каком состоянии будет печень в момент самоубийства. У всех одна дорога – в могилу. Полковник не нашелся с ответом. Поздно вечером загрузили армейскую палатку и другие вещи в багажник автобуса, сами сели в салон. Все так бушевали, злясь на управление по делам банкротств, что сожгли построенные во дворе навес и беседку. Это предложил сделать Уула Лисманки, остальные согласились, ведь недавно возведенные сооружения не входили в состав обанкротившейся прачечной Онни Релонена. В списке значился только дом. Красиво горели беседка и навес, языки пламени отражались на безмятежной глади озера Хумалаярви. Как по заказу и солнце укатилось за горизонт. Пьяный автовладелец Рауно Корпела уселся за руль своего блестящего автобуса, и они отправились в путь. Решили какое-то время ехать на «вражий восток» [9], по крайней мере до тех пор, пока шофер будет способен крутить баранку. Полковник Кемпайнен вместе с проректором Пуусари уселись в машину и устремились за автобусом, который в вразвалочку тащился по узкой проселочной дороге. Выбравшись на трассу, прибавили скорость, и настоящее путешествие началось. Потом свернули на боковую дорогу – Корпела объяснил, что предпочитает ехать окольными путями, особенно после выпитого за день шампанского. Было приятно пролетать летней ночью мимо лесных опушек и проселочных дорог. Час или два добирались из Вяяксю в Хейнолу, а потом никто уже не знал, куда они ехали. У официанта на побегушках Сеппо Сорьонена прорезался поэтический дар, и он завел общую песню. Особенно вдохновенно самоубийцы под руководством Сорьонена подхватывали слова, которые подчеркивали тщетность всего сущего:

Жизнь человеку, полная забот, отведена,Но и она лишь временна…

Корпела ехал быстро, и полковнику Кемпайнену стало трудно за ним поспевать. Не дай бог какая авария или дорожный патруль… Проректор Пуусари пыталась его успокоить. Ну и что, если машина влетит в кювет: они ведь искали смерти. Хелена Пуусари захватила с собой в машину полбутылки шампанского. Облокотившись на плечо полковника, она мягким пьяным голосом замурлыкала арию из оперетты Кальмана «Марица». Машину наполнял дурманящий запах ее духов, пленительная женственность путала мысли полковника. Кемпайнен даже подумал, что вся эта авантюра с самоубийством – не такая уж и глупая затея. Они уже были где-то в районе Саво, когда Корпела заснул за баранкой. Неудивительно, ведь он уже почти двое суток не спал: сначала ехал из Пори в Хяме, потом со всей компанией кружил по Хяме, обкатывая автобус, а теперь еще из Хяме в Саво, если они оказались действительно там. Корпела был настоящим профессионалом в своем деле. Засыпая за рулем, он успел свернуть на обочину и выключить мотор. После чего отключился сам. Из водительской кабины раздавался богатырский храп. Корпелу перенесли на сиденье в комнате для переговоров. Фельдфебель в отставке Ярмо Корванен заменил спящего водителя (у него были права) и повел автобус в новом направлении. Он проехал еще километр, когда нашлось подходящее место для стоянки на дне какого-то оврага с гравием. Автобус оставили там, но разбивать палатку в холодном овраге не хотелось. В сумерках летней ночи блуждали путешественники по окрестностям и набрели на огромное поле. Там и решили обустроить лагерь. Уула Лисманки взял руководство в свои руки, и скоро палатка была поставлена. На пол постелили листья, чтобы теплее было спать. Перед сном допили оставшееся шампанское. Уула развел перед палаткой костер. При свете пламени разговаривали о том о сем. В основном все были довольны поездкой. Прекрасное вышло начало. Если так пойдет и дальше, все будут только рады. Когда последняя бутылка опустела, самоубийцы отправились спать, безмятежно, вперемешку мужчины и женщины. В летней тишине кричал коростель, в молодой траве прыгали лягушата, а откуда-то издалека доносился слабый гул реактивного самолета, совершающего ночной полет. Костер самоубийц догорал. Маленький лисенок ходил вокруг, с любопытством принюхиваясь. Он ловко вылизал оставшиеся в картонном стакане капли шампанского, а на закуску поймал себе лягушонка. Из палатки слышалось дыхание спящих, кто-то кашлял, кто-то разговаривал во сне. Полковник Кемпайнен смотрел из машины на поле: ночная мгла покровительственно окутала серую палатку и несчастных, спавших внутри. Кемпайнен подумал, что это, наверное, самый подвижный лагерь и самое унылое войско в Финляндии.

– Покойтесь с миром, – тихо произнес полковник. Пожелание вполне годилось и для проректора Хелены Пуусари – крупную рыжеволосую мадам на переднем сиденье уже сморил глубокий сон. Полковник перенес проректора в автобус, там было удобнее. Ноша оказалась тяжелой, но ему было приятно. Полковнику пришла в голову забавная мысль: на его руках покоится пышнотелая красавица, с которой он мог бы счастливо жить до конца своих дней, даже в браке, то есть вообще вечно. Но и она скоро умрет – такова цель их путешествия. Полковник снова останется вдовцом, если сам не наложит на себя руки. Сказано – будет сделано. Грустно…

Кемпайнен положил проректора на заднее сиденье и накрыл дорожным одеялом. Автовладелец Корпела мирно похрапывал на своем месте. Кемпайнен, пошатываясь, пошел к окутанному туманом полю, наступил в какую-то канаву, но в конце концов, найдя среди травы палатку, заполз туда и отключился. Выставлять ночной караул самоубийцы не стали. В этом лагере никто не боялся смерти. Была полночь. Птицы на ветвях спали. Только откуда-то доносились заунывные крики козодоя.

Глава 14

Сонный крестьянин Урхо Яаскеляйнен вошел в хлев. Было только шесть утра, но уже следовало приступать к работе. Коров требовалось накормить, подоить, а еще вывезти навоз и отправить рогатых на выгон. Урхо Яаскеляйнен, тридцатилетний житель Саво, был искренне предан земле и жил в захолустной деревеньке Рёнттейккёсалми. Урхо унаследовал от родителей довольно богатую ферму в двадцать гектаров земли, на большей части которой росли трава, кормовое зерно и сахарная свекла. Коров было двенадцать. Можно было бы держать и больше, коровник-то новый, да и корма участок давал в избытке, но что делать с таким количеством молока? Двенадцать коров требовали ухода, а рабочую силу взять неоткуда. Приходилось довольствоваться этим. В газетах теперь редко писали о безработице. Разве что батраку платить, а то все официальные безработные так и пропадают без вести в архивах биржи труда. Хорошо бы летом на недельку заполучить помощника, тогда можно смотаться отдохнуть на Тенерифе. Но и такая скромная помощь предлагалась отнюдь не каждый год. Урхо вымыл всем коровам вымя и установил доильные аппараты. Молоко заструилось в цистерну. Вообще-то эта работа была обязанностью жены Кати, но от этой бабы в фермерских делах никакого проку. Девушки на выданье сразу после школы уезжали из деревни, вот и Урхо не досталась деревенская. Так бы бобылем и остался. Но несколько лет назад на сельскохозяйственной выставке в Пиексамяки ему повезло – или как это лучше назвать? Он по компьютеру нашел себе городскую девушку, согласную выйти замуж. Кати была родом из Хельсинки, рабочий район Каллио. Кати хотела переехать в деревню, обожала верховую езду и экологическое фермерство. До этого она работала помощницей в баре на улице Пенгеркату. Работать на ферме Кати так и не научилась. Дойка вызывала у молодухи стойкое отвращение. Коров она боялась, свиней терпеть не могла, потому что они отвратительно воняли. С мая до поздней осени из носа у Кати текли сопли. У нее была аллергия почти на все: на шерсть коров, на полевую траву сурепку. Она так боялась пневмомикоза, что к сену даже близко не подходила. От резиновых сапог у нее потели ноги, это тоже мешало работе. Зато младенца, пищащего от атопического дерматита, Кати состряпать сумела. Бывшая барменша была отличной поварихой: она чуть ли не каждый день баловала Урхо сосисками с пюре и фрикадельками с картофелем фри. Иногда по воскресеньям Кати могла удивить Урхо даже бифштексом! В это утро Урхо Яаскеляйнен был не в лучшем настроении. Кати, как всегда, еще спала. Она любила говорить, что в баре ей тоже не нужно было вставать ни свет ни заря. А за каждый час сверхурочной работы ей доплачивали отдельно. Будет ей Урхо платить за то, что она посреди ночи встает готовить ему завтрак? Нет, конечно. Как-то раз представитель сельской общины предложил Урхо купить компьютер для обработки фермерской документации, но его эта идея не воодушевила. Он сказал, что потерял доверие к компьютерам несколько лет назад на выставке в Пиексамяки. Закончив работу в хлеву, Урхо вывел стадо на улицу и погнал на пастбище через поля к дальнему выгону. Кати все еще спала, окна спальни были занавешены. Урхо, злясь, гнал свое двенадцатиголовое стадо по грязной дороге. От травы, покрытой утренней росой, шел пьянящий аромат, но настроение Урхо от этого не улучшалось. В глубине сердца засело отвращение к жизни. Иногда он даже подумывал наложить на себя руки. А может, лучше было бы сначала застрелить Кати и дочку, а потом уже пустить себе пулю в лоб? Если всю неделю заливаться водкой, все возможно. Урхо Яаскеляйнен настолько погрузился в мрачные мысли, что не заметил, как наткнулся на армейскую палатку, стоявшую прямо посреди пастбища. Он удивился: что бы это значило? Неужели в Юве начались военные учения? Только этого не хватало! Какая-то армия будет топтать его поле и квартировать на свежей кормовой траве, которая как раз в самом соку! Урхо отдернул дверь палатки и рявкнул: «Подъем!» Голос у него был хорошо поставленный, командный, ведь когда-то он служил в гарнизоне в районе Векараярви и даже получил звание младшего сержанта. Младший сержант Яаскеляйнен удивился пуще прежнего, когда из палатки вместо сонных солдат выполз злой с похмелья офицер. Урхо не на шутку испугался: настоящий полковник в полном обмундировании, на воротнике по три золотые звездочки. Урхо Яаскеляйнен автоматически вытянулся по стойке «смирно» и отрекомендовался:

– Господин полковник! Младший сержант Яаскеляйнен, дивизия один плюс двенадцать…

И тут же смутился. Черт возьми, он же давно гражданский, хозяин этого поля и всей фермы. С чего это он расшаркивается перед каким-то незнакомым солдафоном? Покраснев, Урхо Яаскеляйнен отступил к стаду. И о коровах еще, блин, доложил [10].

Полковник Кемпайнен, протянув ему руку, спросил, что это за деревня. Урхо ответил, что полковник и его компания находятся в Рёнттейккёсалми, на земле Яаскеляйнена. Хороши путешественники! Даже не знают, куда приперлись. Тут уже проснулись остальные обитатели палатки и собрались вокруг полковника и фермера. «Гражданские», – определил Урхо. Женщины и мужчины. Большая компания. Урхо подсчитал: из палатки вылезло по крайней мере человек двадцать. Находят же эти городские летом время разъезжать и вытаптывать поля порядочных людей! Полковник поинтересовался, как далеко отсюда до ближайшей деревни или города, Хейнолы или Лахти. Урхо Яаскеляйнен ответил, что это провинция Юва. Хейнола далеко, Лахти еще дальше. Ближайший город – Миккели, недалеко до Савонлинны и Варкауса. Да и до Пиексамяки тоже.

– Ах вот как… интересно… я-то думал, что мы к западу от Миккели. Вот куда дорога вывела. Никогда не знаешь, где окажешься. Значит, мы расположились на вашем поле?

– Про что я и говорю. Без спросу, да еще посередь лучшего травостоя.

– Не волнуйтесь, мы возместим ущерб, – пообещал великодушный полковник.

Урхо Яаскеляйнен проворчал, мол, деньгами, что ли, полковник собирался утоптанное поле возместить? Не так-то это просто. А что, если приспособить народ к работе? Дел на ферме хватает.

– Шут с ними, с деньгами! А вот если свеклу проредите… Глянь, как все поле истоптали.

Самоубийцы сказали, что с удовольствием возьмутся за полевые работы, если хозяину нужна подмога. Работа на земле – лучшая терапия. Но прежде надо позавтракать и где-нибудь помыться. Есть ли здесь поблизости озеро, где можно искупаться?

– Да воды-то в Саво хватает, – обрадовался Урхо, который уже подсчитывал пользу от прореживания свеклы силами неожиданно появившихся помощников. В его распоряжении оказалось больше двадцати праздных туристов. Пусть некоторые из них уже немолоды, но ничего… будут работать в меру своих сил, потихоньку-полегоньку…

Компания отправилась купаться на пруд в Рёнттейккё. Потом съели походный завтрак на поле перед палаткой. Проректор Пуусари и автовладелец Корпела тоже явились к завтраку. Проректор выглядела немного вялой и избегала взгляда полковника. Для нее, как и для Корпелы, оказалось сюрпризом, что они добрались до самой Ювы. Корпела спросил, проезжал ли он через Миккели. Никто, даже полковник, этого не помнил. Может, они попали в Юву по какой-то объездной дороге через Ристиину и Анттолу? Бог знает…

Когда все отправились на свекольное поле, Хелена Пуусари спросила полковника, что случилось ночью. Ей полегчало, когда она услышала, что полковник отнес ее в автобус и положил на сиденье.

– Я совсем ничего не помню… не надо было столько пить. Скажите, ночью я вела себя развратно?

Полковник уверил Хелену, что она вела себя вполне корректно, предложил ей руку и проводил на утреннее купание к заросшему кувшинками пруду Рёнттейккё. Самоубийцы прожили в деревне Рёнттейккёсалми три дня. Днем прореживали сахарную свеклу и ели приготовленное хозяйкой Кати Яаскеляйнен пюре с сосисочным соусом. Вечерами сидели у костра на берегу пруда Рёнттейккё и вели душеспасительные беседы. Здоровая сельская жизнь всем нравилась. Они остались бы на ферме у Яаскеляйнена и дольше, но свеклы хватило только на три дня. Когда они собирались уезжать, Урхо Яаскеляйнен, который уже знал о главной цели путешествия и успел подружиться со своими помощниками, произнес с тоской:

– Я б тоже с радостью туда поехал, на Нордкап-то, чтоб себя убить… да ведь лето у крестьян – самое горячее время. Не успеваю в дорогу. А может, возьмете с собой хозяйку мою? Кати, она ж свободна… поехала б… Я в этом смысле не прочь жениного туризма.

Но полковник отклонил это предложение. Как он успел заметить, госпожа Яаскеляйнен не собиралась кончать с собой, и в экспедиции на север она стала бы лишним человеком.

– Ну, нет так нет… я токмо предложил, – разочарованно протянул Урхо Яаскеляйнен. Компания забралась в автобус, и Корпела повел его в направлении Савонлинны. Там можно будет прихватить с собой владельца пассажирского судна, если его все еще интересует самоубийство. И коль скоро они будут в Саво, надо заехать и по адресам других авторов писем из папки. В автобусе еще полно свободных мест. Проректор Пуусари предложила зайти в цветочный магазин, заказать надгробный венок и отправить в город Котка на могилу погибшего Яри Косунена. Ведь первого покойника из их группы уже, наверное, похоронили. Стали выяснять, благо в автобусе был радиотелефон. Релонен позвонил по нескольким номерам в Котку и узнал, что Яри Косунена будут хоронить во вторник, то есть через день. Погребение пройдет тихо, на новом кладбище. У матери Яри случился нервный срыв, когда она услышала о смерти сына, и ее отвезли в больницу для душевнобольных. Но на похороны сына ее, может быть, отпустят. Эти сведения дал регистратор Евангелическо-лютеранского общества Котки. Яри похоронят на собранные пожертвования, так как у его матери нет ни денег, ни близких родственников. Регистратор рассказал, что Яри жил с матерью в съемной двухкомнатной квартире на окраине города. Все, что ему удавалось заработать, он тратил на авиамодели и воздушных змеев. Его даже прозвали воздухоплавателем-дурачком. Полковник предложил поехать в Котку на похороны. Следовало проводить в последний путь товарища-первопроходца. В архивной папке вычитали, что в Кюменлааксо живут как минимум два потенциальных самоубийцы. Надо и к ним заехать поздороваться. При необходимости их тоже можно взять с собой на север.

Глава 15

В домике на окраине Савонлинны муж бил преподавателя домоводства Эльзу Таавитсайнен. Электрик Пааво Таавитсайнен был до крайности ревнив и страдал манией преследования. Эльза была вся в синяках, на голове у нее красовалась огромная шишка. Женщина лежала на полу в прихожей и горько плакала. В семье было два ребенка-подростка – мальчик и девочка. Дочка сидела на кровати в спальне, оцепенев от страха, и вздрагивала каждый раз, когда мать в коридоре вскрикивала от ударов. Сын нервно хихикал в гостиной. Он втихую попивал пиво из отцовской бутылки. Избиение было частью еженедельной семейной программы. Жертвой всегда становилась мать, которую обвиняли в греховодничестве. Эльза все делала не так. Дура, которая вечно все забывала, транжирила деньги, бегала по мужикам, готовить нормально не умела, а еще преподавала домоводство. Уродина. От нее воняло. Ленивая. Не воспитывала детей. В кровати холодна. Эльза испортила всю жизнь мужу и детям. Одним словом, ужасный человек. Если Эльза пыталась защищаться, это вызывало у мужа припадок бешенства и даже большую агрессию. Если смирялась с семейным рабством, это тоже не помогало. Что бы она ни делала, всегда подвергалась наказанию. Эльзе Таавитсайнен было всего тридцать пять лет, но выглядела она как старуха. Она была вконец сломлена и измождена, ни на что уже не надеялась, потеряв всякую надежду. Будущее казалось ей ужасным. Ночью она не могла заснуть, даже когда ее не били. После праздника Ивана Купалы Эльза увидела в колонке некрологов новость, которая тронула ее до глубины души. «Думаешь о самоубийстве?» Уж кто-кто, а Эльза точно могла ответить на этот вопрос утвердительно. Вскоре она получила письмо с приглашением на семинар в Хельсинки. Рискнула и поехала. Соврала мужу, что отправляется в столицу на конференцию преподавателей домоводства. Встреча в «Певчих» дала Эльзе Таавитсайнен утешение и такую поддержку, на которую она и не рассчитывала. Она прослушала доклад о самоубийствах и способах их предотвращения, смогла спокойно поесть и поговорить о деле с понимающими людьми. Она нашла товарищей по несчастью. После семинара Эльза Таавитсайнен присоединилась к главной группе самоубийц. Они пошли на кладбище и на остров Сеурасаари. Потом забрели на остров где-то в районе Эспоо, где жили богатые люди. Ее спутники забрались в какой-то гараж и заперлись там. Эльза не решилась присоединиться к ним. Потом появился злой охранник с овчаркой. Эльза в ужасе убежала. Тут подоспели полицейские машины и «скорая помощь». Эльза не знала, что там произошло. На следующее утро она поехала домой. Больше ей никто не звонил и не писал. Подозрительный муж выяснил, что в это время в Хельсинки не было никакой конференции по домоводству. Его чудовищная ревность обернулась настоящей бурей. Остатки человеческого достоинства Эльзы были растоптаны.

Эльза Таавитсайнен лежала на полу в коридоре, свернувшись комочком, и страстно желала от жизни только одного – чтобы она скорее закончилась. Тогда Эльза обретет долгожданный покой. Она хотела умереть. В этот момент с улицы послышался автомобильный гудок. В дверь позвонили. Муж крикнул из комнаты:

– Иди, шлюха, умой свою свиную морду, перед тем как открыть дверь!

Эльза не могла встать, лишь приподнялась, чтобы открыть дверной замок. В дверях стоял полковник Кемпайнен. Он помог избитой женщине подняться с пола. Лицо Эльзы было в крови, одежда разорвана, чулки разодраны. Одной туфли не было.

– Полковник Кемпайнен! Помогите мне… – Эльза Таавитсайнен, зарыдав, повисла на руке полковника. Полковник отвел женщину в автобус. Проректор Хелена Пуусари стала приводить ее в порядок. Из автобуса вышли мужчины: Корпела, Сорьонен, Лисманки, Корванен. Муж Эльзы выбежал во двор – он рвал и метал, попытался ударить полковника, но его быстро успокоили. Он обвинял спасителей Эльзы в том, что они нарушают их домашний покой. Сын и дочь равнодушно, словно посторонние, следили за происходящим с лестницы. Обезумевшая от страха Эльза пряталась за спинками сидений. Хелена Пуусари, находившаяся рядом, успокаивала ее. Полковник Кемпайнен и фельдфебель в отставке Корванен что-то внушали электрику Таавитсайнену, при этом Корванен сидел у него на груди, а электрик извивался, как уж. На шум сбежались соседи и стали кричать, что такой жизни никто не выдержит и Таавитсайнена давно пора сдать в полицию. Кто-то даже пошел звонить. Полковник попросил соседей подержать Таавитсайнена до приезда полиции. Те пообещали и поблагодарили полковника за вмешательство. Хелена Пуусари спросила Эльзу, не хочет ли та взять из дома какие-нибудь вещи. Эльза сначала не решалась, но под прикрытием проректора и полковника в конце концов отважилась войти в дом. Она захватила с собой бумаги, сумочку, кое-что из одежды, паспорт и деньги. Больше никакого имущества у нее не было. Все памятные сувениры были разбиты вдребезги за годы семейной жизни. Уходя, Эльза не стала обнимать детей – они на нее даже не посмотрели. Во двор въехала полицейская машина. Так распалась несчастная семья Таавитсайненов. Полиция занялась мужем, «Скоростной автобус Корпелы» увез жену. Мужа Эльзы ждала кутузка, а ее саму – смерть. Дома остались двое детей-подростков: бесчувственный сын и ожесточившаяся от всего пережитого дочь. Автобус въезжал в центр города Савонлинна. Эльза Таавитсайнен заснула на заднем сиденье. Проректор Пуусари попросила остановиться у аптеки и цветочного магазина. Она пожертвовала аптеке свой рецепт на успокоительное для Эльзы, а в цветочном заказала венок. На шелковой ленточке попросила написать текст: «Памяти пионера. Идем за тобой». Потом позвонили учителю Микко Хейкинену, владельцу судна, и договорились встретиться в доке.

Глава 16

Автобус ехал по восточному мосту Савонлинны. Док для сломанных кораблей нашли быстро. Ржавое судно стояло на сваях. Самоубийцы осмотрели печального вида корабль и пришли к выводу, что он ни за что на свете не поплывет. Хорошо, что вообще удалось вернуться на нем из последнего плавания. Такое судно утянет на дно всю компанию в первом же рейсе. Но столь скорой смерти уже никому не хотелось. В док въехал дребезжащий минивэн, из него вышел Микко Хейкинен, сорок пять лет, учитель информатики в техникуме города Савонлинна. Хейкинен поставил свой драндулет в тени шикарного автобуса Корпелы и подошел поприветствовать самоубийц, столпившихся вокруг его прогулочного судна. Он был одет в заляпанный мазутом комбинезон, на голове – фуражка, на козырьке большими буквами написано: «ВЯРТСИЛЯ» [11]. Лицо, загорелое от солнца, огрубевшее от холодных ветров. Похоже, Хейкинен был с похмелья, от него несло перегаром. Руки слегка дрожали, когда он приветствовал полковника. Кемпайнен сказал, что они – та самая группа самоубийц, это они звонили ему и спрашивали про корабль. Сейчас они держат путь на север, но прежде хотели бы посмотреть летнюю Финляндию и уладить кое-какие дела. Хейкинен показал корабль, который угрюмо лежал на сваях. Судно имело двадцать шесть метров в длину и шесть в ширину, выдерживало 145 пассажиров, но места хватало на сто пятьдесят, во всяком случае, раньше хватало. Двигатель мощностью шестьдесят восемь лошадиных сил. Судно ходило из Саймы в Петербург еще до Первой мировой войны. В 1973 году Хейкинен купил его на аукционе за смешные деньги, посчитав, что это выгодное приобретение. Но с годами корабль разрушил ему жизнь. Хейкинен приставил к кораблю стремянку и залез на борт. Полковник и еще несколько мужчин последовали за ним. Хозяин показал пассажирский салон. Тут все было в плачевном состоянии: лак на стенных перегородках давно облупился, а кое-где дерево и вовсе прогнило и едва держалось. Облокачиваться на такие перегородки не хотелось. Капитанскую рубку Хейкинен когда-то привел в порядок. Руль был начищен до блеска, а рупор для отдачи приказов в машинное отделение сиял как солнце. Корабельный колокол мелодично зазвенел, стоило Хейкинену дернуть за шнурок. Но на этом ремонт верхней палубы явно и закончился. Кричать в этот рупор не имело смысла, снизу все равно никто никогда не ответит, грустно заметил капитан. По чугунным ступенькам компания спустилась в машинное отделение. Там повсюду валялись части старого пароходного механизма. Хейкинен зажег светильник и рассказал, как потел над этой машиной лет тринадцать. Он отлил новые подшипники, вычистил все части и изготовил новые. Как-то раз он собрал все детали и попытался завести судно, было это в 1982 году. В котле образовалось небольшое давление, золотник лениво задвигался, из трубы на верхней палубе повалил дым. Но что-то пошло не так. Машина затряслась, сделала несколько оборотов и заглохла. Хорошо еще, что корабль не загорелся во время испытания. Хейкинен разобрал механизм и принялся искать поломку. И их нашлось предостаточно. В трюме лежал еще один разобранный двигатель. Микко Хейкинен пошарил рукой в ржавом корыте в носовой части. За годы там набралось целое озеро конденсата. В воде плавало несколько бутылок пива. Хейкинен выудил бутылки из черного масляного бульона и пригласил полковника и других самоубийц вернуться на палубу, в капитанскую рубку. Там хозяин угостил гостей пивом. Сам тут же жадно глотнул из горлышка: теплое пенистое пиво сочилось в желудок, глаза на мгновение закрылись. Хейкинен рыгнул и сознался, что из-за этой дырявой посудины стал спиваться.

– Я сам превратился в развалину из-за этого проекта. Скоро буду в таком же плачевном состоянии, как это корыто.

Капитан продолжал свою трогательную историю. Когда семнадцать лет назад купил корабль, он еще был молодым и рьяным романтиком-мореплавателем. Он мечтал привести старое судно в порядок и возобновить пароходство по озеру Сайма. В самых смелых фантазиях Хейкинен за штурвалом корабля приплывал по Неве в Ленинград и швартовал свое великолепное судно рядом с историческим крейсером «Аврора»…

Первое лето Хейкинен с воодушевлением стучал молотком в темном трюме, не видя солнечного света. Он бесконечно клепал, паял, выпрямлял старые и ржавые стальные диски. Судно было слишком велико, а рабочей силы слишком мало. Вся работа шла впустую – корабль ржавел быстрее, чем один человек успевал что-то отремонтировать. Все, что Микко зарабатывал, шло на ремонт. Работу учителя информатики Хейкинен совсем запустил. Он стал терять ощущение реальности, ударился в стакан. Дом превратился в мастерскую. Повсюду валялись чертежи и промасленные тряпки. Семья стала сторониться сумасшедшего судовладельца. В конце концов жена, подав на развод, забрала детей и ушла. Дом он потерял. Родственники избегали Хейкинена. На работе над ним зло подтрунивали и спрашивали, когда состоится спуск судна на воду. На работе на Рождество Хейкинену всегда дарили бутылочки шампанского, чтобы обмыть судно. Это стало ежегодной традицией – Хейкинен каждый год получал по пятнадцать бутылок шампанского. Он с горя в одиночку выпивал их в темном и сыром трюме своего корабля, а пустые бутылки в гневе разбивал о ржавый борт. В городе над Хейкиненом смеялись, о нем ходили злые анекдоты, его называли сухопутным капитаном пароходной компании «Варистайпале». На сорокалетие ему подарили компас, который он тут же продал, а деньги пропил. Короче говоря, эта развалина приносила одни убытки. Надо было покупать инструменты, новые запчасти, платить за док и электричество. Хейкинен был гол как сокол. Вот-вот останется без работы, техникум уже искал нового преподавателя информатики. Хейкинен признался, что почти сошел с ума из-за этого корабля. Весной он попытался спустить судно на воду и понял, что самое правильное будет самому утопиться вместе с этой развалиной. Но ничего не вышло. Корабль намертво приржавел к сваям и не трогался с места, сколько ни пытался Хейкинен сдвинуть его с помощью гидравлического пресса. Корабль – его крест. Микко Хейкинен, допив пиво, сгорбился, закрыл лицо черными от масла руками и не смог сдержать слез. Они стекали по его темным морщинистым щекам на замусоленный комбинезон.

– Я так больше не могу, – всхлипывал несчастный. – Возьмите меня с собой! Мне все равно, куда вы едете, только возьмите! – умолял он.

Полковник Кемпайнен опустил руку на сильное плечо многострадального судовладельца и пригласил его пройти в автобус.

Глава 17

На ночь группа самоубийц остановилась в Савонлинне. Был разгар туристического сезона, и для такой огромной компании в отеле не нашлось свободных мест. Пришлось заночевать на турбазе. Уула привычно поставил огромную палатку, в ней спали мужчины. Женщинам разрешили снять на сутки три домика. Вечером компания зарезервировала сауну. Все помылись и позаботились о том, чтобы сухопутный капитан Хейкинен соскреб с кожи семнадцатилетнюю ржавчину и прогорклое масло. После сауны искупались в реке Линнанвирта, а потом пожарили на костре сочные колбаски. Темный замок Олавинлинна отражался в быстрых водах. Все вспомнили легенду о девушке из замка, которую замуровали когда-то в стену вместо ее возлюбленного, оказавшегося предателем. Кто-то высказал предположение, что за сто лет как минимум десять человек тут покончили с жизнью, прыгнув в темную реку с высоких башен этой мрачной крепости. Хорошо было бы отдохнуть тут подольше, но ждали дела. Надо было успеть в Котку на похороны Яри Косунена. Особенно торопились в дорогу новички – преподаватель домоводства Эльза Таавитсайнен и сухопутный капитан Микко Хейкинен. Они уже насмотрелись за свою жизнь на Савонлинну и на ее жителей. Снова отправились в путь. Маршрут шикарного автобуса Корпелы лежал через Париккалу, Иматру, Леппеенранту и Коуволу в Котку. В Париккале подобрали еще одного самоубийцу, кузнеца Тайсто Лааманена семидесяти четырех лет, жизнь которого была раздавлена техническим прогрессом. По дороге заехали полюбоваться на водопад Иматры и оставили на мосту свои автографы. Им повезло: был полдень, и плотину открыли. На мосту стояли также другие туристы. Могучие волны с грохотом бились в скалистом каньоне, завораживая зрителей. Ярл Хаутала рассказал, что в этом водопаде погибли сотни представителей петербургской аристократии. В прошлом веке в Северной Европе это было самое модное место для самоубийств. Бурные волны Иматры своим грозным видом приковали к себе внимание всех членов группы. Но прыгать в водопад полковник запретил.

– Держите себя в руках! Не делайте глупостей у всех на виду, – предостерег Кемпайнен свою паству, поскольку многие перегнулись через поручни.

К востоку от моста виднелся великолепный памятник – бронзовая дева Иматры, созданная скульптором Тайсто Мартискайненом. Памятник изображал тонущую в реке девушку с распущенными волосами. Позже сам скульптор утопился в каком-то местном озерце. На деревообрабатывающем комбинате «Энсо» в Йоутсено к ним присоединился ремонтный рабочий Энсио Хякинен, тридцати пяти лет, бывший глава профсоюза и махровый сталинист. Его желание жить иссякло, и не только из-за переворотов в Прибалтике и Восточной Европе. Всю жизнь он восхищался Советским Союзом, но больше это не вдохновляло его. Ему казалось, что Советский Союз предал его, самоотверженного соратника и помощника, и предательство это было жестоким. После того как социализм рухнул, все в мире пошло к чертям: сначала сам мир, а потом и все, что думал о нем Хякинен. В Лаппеенранте собирались взять с собой тридцатилетнюю кондитершу Эмми Ланкинен, но опоздали – она уже успела совершить самоубийство. Ее похоронили в прошлое воскресенье на местном кладбище. Эту ужасную новость поведал им убитый горем муж. Он нашел супругу мертвой на качелях в саду. Она сидела с закрытыми глазами – приняла яд. Голос мужчины дрогнул при воспоминании о покойной жене. В последние годы Эмми страдала глубокой депрессией, два раза лежала в больнице для душевнобольных. После дня Ивана Купалы Эмми на какое-то время ожила, даже ездила на какой-то семинар в Хельсинки, но впечатления от поездки длились не долго. Супруг не мог понять, как такое могло произойти. Он глубоко страдал и винил в случившемся себя. Если бы он знал, что Эмми думала о самоубийстве… Он бы что-нибудь предпринял. Но ему все время было некогда, да он и не решался поговорить с женой по душам. Ланкинен предложил проводить всю компанию на кладбище Лаппеенранты, где покоилась его жена. Венок, предназначавшийся Яри Косунену, проректор Пуусари возложила на могилу Эмми Ланкинен.

– «Памяти пионера. Идем за тобой», – строгим офицерским голосом прочитал полковник.

На могиле выдержали минуту молчания, потом полковник на своей машине отвез вдовца домой. Путешествие продолжилось. Путешественники приуныли. Они опоздали… Релонен помнил Эмми Ланкинен. Это была плотная темноволосая женщина, она сидела в кабинетной части ресторана, но на семинаре не выступала. В папке нашли письмо покойной, но и оно ничего не прояснило. Эмми просто писала, что стоит на пороге самоубийства, ничего больше. Буквы были неровные, как будто их выжали из кондитерского шприца. Проректор Пуусари серьезно заметила, что впредь нельзя мешкать. Группе предстояло объехать еще много городов и сел в разных концах страны и собрать последних потенциальных самоубийц, если, конечно, не появятся новые покойники. Пуусари, просмотрев папку, сообщила, что в серьезной опасности находятся еще человек десять. Полковнику пришлось признать, что смерть Эмми Ланкинен стала сигналом тревоги – следовало спешить. Пуусари взяла папку и направилась в конференц-зал автобуса, чтобы составить список оставшихся. До прибытия в Котку у нее уже был готов примерный маршрут. Хельсинки, Хяме, Турку, Пори, Саво и Карелия были к тому времени уже прочесаны; предстояло съездить в Похьянмаа, Центральную Финляндию, Кайнуу, Куусамо и Лапландию. Пуусари подсчитала: в автобус поместятся те, кто действительно оказался на грани. Полковник согласился: они возьмут с собой в автобус только самых отчаявшихся, чтобы те не покончили с жизнью в одиночку. Но автобус уже ехал на север, отсрочка будет недолгой. Теперь все они в одной лодке, то есть в автобусе. Какая разница? В Котку прибыли днем, в третьем часу. Похороны Яри Косунена должны были начаться через два часа. Корпела остановил автобус перед рестораном «Илвес». Там и пообедали. После обеда полковник с проректором пошли к Косунену домой. Там, разумеется, никого не было: мать – в психиатрической больнице, сын – в морге. На обратном пути зашли в цветочный магазин, потом поехали на кладбище. Поскольку венок Яри уже возложили на могилу Эмми, проректор купила вместо него огромный букет цветов. Всех немного смущал тот факт, что они явятся на похороны незваными гостями, да еще и без подходящих случаю траурных костюмов. Похороны Яри Косунена оказались бедными и незамысловатыми. Гроб из морга выносил пастор с пономарем и парой помощников. Гроб был самый дешевый, на что выделила деньги приходская община, нечего деньги налогоплательщиков тратить на шикарное погребение. У жителей Котки были более важные расходы, чем похороны воздухоплавателя-дурачка. Один из несущих гроб задыхался, другой расцарапал спину, спуская гроб в могилу. Даже на пасторе сэкономили: обряд совершал самый молодой и нерадивый помощник священника, которого только смогли найти в евангелическо-лютеранском приходе Котки. Он с большим трудом сдал теологию и не смог подняться по церковной карьерной лестнице. Социальный работник и медсестра из психбольницы подвели мать Яри к могиле. Ее хрупкий вид вызывал жалость, мозг бедной женщины не выдержал нежданной смерти сына. Когда к каменной ограде кладбища подъехал великолепный автобус Корпелы и из него высыпали двадцать с лишним человек, похороны сразу приобрели величие и размах. Самоубийцы выстроились в два ряда и под командованием полковника промаршировали к могиле. Гроб Яри Косунена ждал, когда его опустят в землю. Мать Яри плакала навзрыд, а соцработник пытался всучить ей носовой платок. Священник был уже готов приступить к отпеванию, когда к могиле подошла траурная процессия во главе с полковником и проректором, у которой в руках красовался огромный букет цветов. Пастор поспешил им навстречу, поприветствовал полковника и спросил, кто они такие. Полковник сказал, что они друзья покойного, а официант на побегушках Сеппо Сорьонен добавил, что делегация от скандинавского клуба воздухоплавателей прибыла с почетным заданием отдать последний долг члену клуба Яри Косунену. Тут пастор вспомнил, что покойный и правда увлекался авиацией. Но кто бы мог подумать, что он так далеко продвинулся в этой области! Даже траурную делегацию прислали. Группа скорбящих, руководимая полковником, обступила могилу. Можно было начинать отпевание. Священник мысленно ругал себя за небрежность – он совершенно был не готов произносить подобающую случаю речь. Он-то думал, что этот покойник – обычный рабочий из Котки, жалкий воздухоплаватель-дурачок. Но оказалось, у него солидные связи за рубежом. Не к каждому на могилу приходят десятки скорбящих во главе с высокопоставленным офицером, да еще и полковником. Пастор припомнил, что говорили о необычных обстоятельствах смерти Косунена в каком-то арабском посольстве. В такое место кого попало умирать не пустят. Надо было срочно что-то сымпровизировать. Этому покойнику требовалась более длинная и достойная речь, чем та, которую подготовил священник. Церковные служащие за словом в карман не лезут, и помощник пастора был не исключение. Он громко откашлялся и хорошо поставленным голосом начал перечислять достижения покойного. Он кратко изложил жизненный путь Яри Косунена, особо остановившись на его выдающихся заслугах. Косунен еще в детстве выказал такую широту взглядов, которую ближним стоило бы перенять. Его земное странствие во многих отношениях показательно: он был человеком без предрассудков, обладал душой, стремившейся ввысь, его природная скромность, готовность к самопожертвованию и богатое воображение оставили в душах современников неизгладимый след. Жизнь Косунена, которая закончилась по человеческим меркам слишком рано, была омрачена печалями и неудачами, но покойный с невыразимым упорством преодолел на своем пути нечеловеческие препятствия и занял важное место в международных авиационных кругах. Финансовые трудности не смогли помешать боевому энтузиазму его горячего сердца. Косунен со свойственным ему упрямством справился со всеми сложностями. Помощник священника говорил долго и страстно. Слушая его речь, мать Яри Косунена, подняв заплаканное лицо, устремила взгляд к верхним слоям атмосферы. Тщедушная старушка приосанилась, возвышенная печаль жгла ей грудь. Даже медсестра всхлипнула, чего с ней не случалось годами. Помощник священника благословил прекрасного человека на вечный покой. Под дружное пение псалмов гроб опустили в могилу. Вслед за цветами матери полковник Кемпайнен и проректор Пуусари положили на могилу погибшего роскошный букет из красных роз и ярко-желтых фрезий. Полковник отдал честь и громко, по-командирски отчеканил:

– Памяти пионера. Идем за тобой.

После отпевания медсестры повели мать покойного к больничной машине, которая ждала за оградой кладбища, но старушка захотела попрощаться с полковником. Она протянула ему руку и произнесла дрожащим голосом:

– Господин офицер, спасибо вам от имени Яри. И передайте привет военно-воздушным силам. Хорошо, что вы приехали. Яри так мечтал стать летчиком-истребителем.

Пастор, закончив службу, подошел к автобусу, чтобы поговорить с полковником. Он тоже поблагодарил группу за участие в церемонии. По его мнению, неожиданная смерть Косунена – ужасная трагедия. Особенно печально, что покойный был молод, его ждало большое будущее в авиации. Пастор припомнил и прощальные слова полковника. Да, Финляндия нуждается в воздушных первопроходцах, в отважных пионерах. Смерть Косунена – огромная потеря для гражданской авиации страны. Маленькая Финляндия не может позволить себе разбрасываться талантами, которым удалось подняться над толпой. Помощник священника особо отметил международные контакты усопшего: в его родном городе люди и не слышали ни о чем подобном. Священнику говорили, что у Яри Косунена хорошие связи за границей, в конце жизни он даже общался с какими-то йеменскими дипломатами. Но авиационных подвигов, совершенных в горячих воздушных потоках арабского полуострова, покойному уже не повторить.

Глава 18

Автовладелец Рауно Корпела торопил компанию, повторяя с похоронной серьезностью:

– Поехали уже. Смерть ждет.

Вместительный автобус Корпелы, наполнившись людьми, ожил, помыкался немного на узкой кладбищенской парковке и снова пустился в путь. Полковник Герман Кемпайнен ехал за автобусом на машине через весь город, по мостам Котки, по дороге Порвоо. Автобус оставил позади Ловиису, Порвоо, Хельсинки. В столицу заезжать не стали – нечего там было делать. Миновав город, выехали на внешнюю кольцевую дорогу, затем на дорогу в Пори. Оттуда двинулись напрямик до Гуйтти, где Корпела залил в бак еще 600 литров дизеля. В кафе у бензоколонки все выпили кофе с булочками. Около десяти часов вечера прибыли в город Пори. Автобус въехал во двор транспортной компании Корпелы, расположенной в промышленной зоне города. Во дворе не было ни души. Корпела завел машину в гараж, где стояли еще шесть автобусов его «Скоростных линий».

– На них я зарабатывал себе на хлеб по дорогам Финляндии, – доложил Корпела в микрофон.

Визит был недолгим. Корпела даже не вышел из автобуса. Владелец транспортных средств бросил прощальный взгляд на свой автопарк, невесело усмехнулся, развернул автобус и снова выехал на дорогу. В Пори полковник Кемпайнен и Хелена Пуусари отделились от компании – Герман сказал, что заедет домой в Ювяскюля. Договорились встретиться через день в Куусамо. Официант на побегушках Сорьонен нашел в папке самоубийц любопытную открытку, на которой были изображены играющие норки. Ее отправил некий Сакари Пииппо из Нярпио. Угловатым почерком Пииппо писал: «Вот проклятие, как ни бьюсь, ничего, черт возьми, не выходит. Свяжитеся со мной, если это в тему. Сакари Пииппо, Нярпио». В Нярпио все знали Сакари Пииппо, директора цирка и неудачника. Он жил на окраине деревушки в почти новом деревенском доме. Рядом располагалась огромная звероферма. В клетках – ни одной норки или лисицы. В стороне стоял старый коровник, а за ним – такая же старая молотильня. Невозможно было представить, что Пииппо устроил тут цирк. Уже стемнело, но Сорьонен и Релонен все-таки решили зайти в дом. Их встретил угрюмый хозяин, мужчина средних лет в шерстяном свитере и брюках-галифе. Он сидел в кресле-качалке и читал газету «Народ Похьянмаа». Выражение лица у него было серьезное, как у всех, кто задумал самоубийство. Меньше всего он напоминал директора цирка. Представившись, Пииппо предложил гостям кофе. Он вымыл чашки, жалуясь, что в последнее время руки не доходили убраться, ведь теперь он остался совсем один. Сорьонен, не удержавшись, спросил, почему жители Нярпио зовут его директором цирка. Может, он когда-то в цирке работал? Иначе откуда такое прозвище? Сакари Пииппо стал спокойно рассказывать о своей жизни и злоключениях. Он обычный фермер, выращивает норок и лисиц. Точнее, когда-то был фермером. Пару лет назад, когда этот промысел подвергся нападкам со стороны зоозащитников, Пииппо стал подумывать о новых возможностях. Он признавал, что животные содержались на ферме не в самых лучших условиях. Норок выращивали в тесных клетках, клетки продувались насквозь. Сами норки – премилые зверьки, хотя и диковатые. Особенно противно было сдирать с них шкуру, со своих-то питомцев! Сакари Пииппо тогда съездил с женой в Амстердам. Эту поездку организовали главы сельской общины. В программу входило кроме всего прочего знакомство с голландским зоопарком. Им показывали маленьких обезьянок, кажется, они назывались «лори» или что-то вроде этого. Размером обезьянки были как норки, но норки, по мнению Пииппо, были все-таки гораздо симпатичнее блохастых обезьян. Норки обладают хищной грацией и мягкой, блестящей шерсткой. Внезапно ему в голову пришла замечательная мысль: если люди толпами бегут смотреть на каких-то обезьян, то норки привлекут еще больше публики, ведь они намного красивее. Пииппо стал развивать эту идею. Он побывал в зоопарке Эхтяри, изучал там поведение диких животных и пришел к выводу, что норки сами по себе много зрителей не привлекут.

Необходимо было нечто большее. А что, если научить норок делать различные трюки? Так Пииппо выдвинул совершенно оригинальную идею цирка норок. У него на ферме было полным-полно норок, пригодных для дрессировки. Но предстояло серьезно поработать. Пииппо переселил полсотни норок с фермы на молотильню, где смастерил для них домики и кормушку и закрыл все проходы, чтобы норки не сбежали. Теперь зверьки могли свободно перемещаться по огромному залу, и они сразу же воспользовались случаем. Видно было, как норки радовались свободе, играли, бегали вдоль стен молотильни и по балкам крыши. Они были гораздо забавнее, чем голландские обезьяны. Сакари Пииппо стал делать из промысловых зверьков цирковых артистов. Он планировал обучить норок забавным цирковым трюкам: по очереди прыгать через кольца, танцевать под музыку, собираться в фигуры и так далее. Пииппо за свою жизнь выдрессировал нескольких охотничьих собак и знал, что дрессировка – дело нелегкое, требующее ангельского терпения. Но собаки, по крайней мере, много чему научились. Пииппо, проштудировав литературу, пришел к выводу, что у бродячего норочьего цирка есть будущее: это будет успешный бизнес. В Финляндии часто проходят выставки змей, которые, видимо, приносят владельцам большие доходы. Пииппо тоже видел этих омерзительных пресмыкающихся. Но норки-то куда симпатичнее ленивых змей, которые вечно лежат, свернувшись клубком на дне своих корзин. Не то что подвижные пушистики: змеи никогда не смогут научиться таким затейливым трюкам. Фермер уже предвкушал, какой успех он будет иметь в роли директора цирка норок. Пииппо планировал ездить со своими подопечными из города в город на обычном фермерском грузовике. Это обошлось бы недорого. Большим циркам приходится вкладывать огромные деньги, чтобы оборудовать платформы для перевозки слонов. Да и корм для норок обходится дешевле. Они за всю жизнь не съедят и сотой доли того, что слопает слон. И мыть их не надо, как тех же слонов, – норки сами вылижут шерстку до блеска. Но прежде всего это был гуманный проект: зверькам больше не придется жить в тесных клетках, у них появится настоящая мотивация, они увидят мир. Да и зоозащитники не смогут придраться к новому способу использования милых пушных зверьков. Пииппо уговорил жену стать норочьим импресарио – у нее была для этого вполне подходящая фигура. Он заказал жене в меховом ателье цирковой костюм – из меха норки, разумеется. Белые высокие сапожки, пушистые стринги, бюстгальтер и норковую же мантию. На голову – отделанную мехом ковбойскую шляпу. Когда жена нарядилась в обновку, она поначалу засмущалась. Наряд был очень уж эротичный. Крестьянка превратилась в роскошную красавицу. Сорьонен и Релонен попросили Пииппо показать им результаты труда, но тот не горел желанием. Он пожаловался, что дрессировать норок оказалась гораздо труднее, чем собак. Норки – упрямые зверьки, не слушаются приказов дрессировщика и быстро забывают все, чему научились. Они вообще очень равнодушные существа, именно из-за их врожденных недостатков рухнула его блестящая идея. Неохотно, но все же Пииппо повел самоубийц на молотильню, где почти полтора года дрессировал цирковых норок. Надо было быстро проскользнуть внутрь, чтобы зверьки не сбежали. Они были очень проворные, побеги случались постоянно. Директор цирка зажег свет в просторном помещении, которое вначале показалось пустым. На полу у стены стояли клетки со спальными местами для непокорных циркачей. Кормушка располагалась в задней части молотильни. Сильно пахло мочой хищника. Пииппо скомандовал норкам выйти из убежища:

– В ряд становись!

Из-за клеток, с потолка, кто откуда стали появляться недоверчивые мордочки. Пииппо продолжал командовать, и норки нехотя вылезли из убежищ. Они выстроились в неровный круг, стали без особого желания кувыркаться, некоторые, более проворные, взбегали рысцой на верхний ярус и, как бы танцуя, спускались вниз. Пииппо взял колесо от старого велосипеда и приказал норкам прыгать через него. Норки показывали дрессировщику острые зубки и ни в какую не хотели повиноваться. Пииппо прикрикнул на них, потом попробовал уговорить. С большой неохотой норки подошли к кольцу. В конце концов, зверьков пять послушались хозяина, разбежались и прыгнули. Причем некоторые – с другой стороны кольца. Вышел конфликт. Норки принялись драться и успокоились только тогда, когда Пииппо кинул им рыбу. Еда пришлась им по вкусу, мгновенно все актеры подбежали к Пииппо, даже те, кто не выполнил ни одного трюка. Пииппо сокрушался, что ничего у него не вышло. Особенно плохо стало после ухода жены – тогда норки совсем заупрямились. Жена теперь выступала с двумя самыми способными зверьками в Пори и соседних городах – на базарах и торжественных открытиях магазинов. Она стала очень популярной. Успех приносили не столько норки, сколько ее шикарный костюм. Мужчины Похьялы толпами приходили посмотреть на госпожу Пииппо и ее норок. В конце концов жена нашла себе другого мужчину, дело шло к разводу. Она бросила норок и молотильню Пииппо и теперь жила в Лайтиле с каким-то птицеводом. Говорят, иногда она в частном порядке выступает перед лайтильским мужем в меховых стрингах. Вот такие слухи дошли до Пииппо. Неудачливый директор цирка, наконец, понял, что маленькие хищники никогда не станут цирковыми артистами. За полтора года усердной работы он погряз в долгах, заложил ферму, лишился дохода. На прошлой неделе он продал своих твердолобых учеников на соседскую звероферму, скоро за ними приедут. Пииппо был гол как сокол и разочарован в пушистых зверьках. Он старался вообще не появляться в деревне, где всегда находились беспардонные любители порассуждать о трудностях цирковой профессии. Официант Сорьонен и директор Релонен предложили Пииппо присоединиться к группе самоубийц. Их путь лежал на север, и Пииппо мог бы ненадолго забыть о неблагодарных зверьках. С легким сердцем Сакари Пииппо собрал пожитки и сел в автобус.

Глава 19

Рано утром полковник Кемпайнен и проректор Пуусари прибыли в Ювяскюля. Полковник показал Хелене свое жилище – просторную квартиру в многоэтажке, в самом центре города. На полу в прихожей стояла сумка, набитая газетами и письмами. Кемпайнен отложил газеты в сторону, собрал письма, отнес их в гостиную и задумался: что с ними делать? Открыть и прочитать? Это была служебная корреспонденция, счета и реклама. Полковнику письма были не интересны, он, не распечатывая, выбросил их в мусорное ведро. Большая комната была обставлена старомодной мебелью. На стенах висели картины с реалистическими пейзажами, повсюду стояли маленькие статуэтки. В библиотеке много книг по военной истории, учебники по построению оборонительных сооружений, а вот классической литературы было гораздо меньше. Одну из стен украшала коллекция старых мечей. Полковник, немного смутившись, объяснил Хелене Пуусари, что он не сторонник войны и не любитель холодного оружия, но у него, как у офицера, всего этого накопилось на целую стену. Спальня полковника была окутана мраком: он не спал здесь с тех пор, как умерла жена. Он приготовил постель для гостьи, а сам лег в большой комнате. Оба так устали, что сразу же заснули, ведь за сутки они проехали из Савонлинны через Карелию в Котку, оттуда в Пори, а потом сюда, да еще по дороге дважды попали на похороны. На следующий день полковник сообщил в службу энергоснабжения, что в его квартире можно отключить электричество. Позвонив в банк, сказал, что отправляется в долгое путешествие, а любые платежи можно покрывать с его счета. Выключил телефон из розетки. Цветов в доме полковника не было, поливать ничего не требовалось. С собой он взял паспорт, сберкнижку, бинокль, парадную форму и блестящие кожаные офицерские сапоги. Окна зашторили. Вот как легко человек может покинуть дом, в котором жил долгие годы. К многоэтажке не привязываешься, тем более если ты офицер. Квартире в каменном доме нужна хозяйка, только тогда здесь будет настоящий дом. Если женщина уходит или умирает, дом становится просто жилищем, дырой в никуда, поделился мыслями полковник.

– Ты все еще скучаешь по жене? – спросила проректор, пока они спускались в лифте.

– Конечно. Тююне умерла от рака три года назад. Первый год был самым тяжелым. Я даже завел собаку, но никакая собака, даже породистая, не заменит жену.

Когда они покидали Ювяскюля, было облачно. В Куопио уже шел дождь, а в Ийсалми началась гроза. Там в автобус взяли еще одного потенциального местного самоубийцу – сорокалетнего Тенхо Утриайнена, железнодорожного служащего. В начале июня он вышел из тюрьмы, куда попал по обвинению в избиении начальника и поджоге. Утриайнен не хотел вдаваться в детали, только жаловался, что стал жертвой судебного произвола. Его несправедливо обвинили в том, чего он не делал. Жизнь такая – кто-то сговорился и взвалил на него чужие грехи. Утриайнен признался, что он правда подрался с начальником и даже победил, но это был опрометчивый поступок: босс был очень хитер. Он поджег собственный дом и обвинил в этом Утриайнена. Несуществующее преступление сочли реально совершенным. Все имущество Утриайнена пошло на возмещение ущерба, его самого приговорили к полутора годам тюремного заключения без права на обжалование. Причин больше чем достаточно, чтобы жить расхотелось. Ночь провели в Кайаани. На следующий день прибыли в Куусамо. Госпожа Пуусари и полковник Кемпайнен растрогались, увидев во дворе отеля знакомый автобус Корпелы. Как будто домой вернулись. Встреча была радостной. Релонен рассказал, что в Похьянмаа и Оулу подобрали еще пятерых потенциальных самоубийц. Их представили полковнику и проректору. Трое мужчин и две женщины; Сакари Пииппо из Нярпио, остальные из Вааса, Сейнайоки, Оулу и Хаукипудаса. Жизнь им вконец опротивела. Самая грустная история была у рабочего с завода города Оулу Весы Хейкуры. В тридцать пять лет он был уже стопроцентным инвалидом. Прошлой зимой он во время ремонта на заводе надышался ядовитыми газами и убил свои легкие. Врач сказал, что в лучшем случае он доживет до осени, а в худшем – умрет через несколько недель.