Второй год

Не раздевшись в ожидании тревоги, все спали вполглаза, поэтому проснулись шустро и без лишних ворчаний. Шандура, остающийся дневальным, вышел отпирать оружейку. Взвод свесил ноги в проходы, натянул сапоги, подпоясал ремнями бушлаты и пошел вслед за Шандурой получать оружие, каски и бронежилеты. Заранее было оговорено, что наш призыв оружие не получает, а вместо этого закатывает подушки в матрасы и несет свой мягкий инвентарь на бэтээры — наши автоматы захватят черпаки.

Водителей подняли за час до тревоги и они сейчас заканчивали выгонять технику из парка, выстраивая ее в четыре "нитки", которые трогаясь одна за одной скоро образуют полковую колонну на марше. Мы отыскали свои бэтээры во втором ряду и закинули матрасы на броню, где их перехватили башенные и уложили в люк. Послышался голос Сафронова:

— Полк! Становись!

И прибывшие, и только подходившие от оружеек стали выстраиваться перед носами машин первого ряда. Минут через пять все, выезжавшие на операцию построились.

— Равняйсь! Смирно!

Сафронов рявкнул так, что вздрогнул командир полка, стоявший рядом.

"Как хорошо, что я не в первых шеренгах", — подумал я радуясь, что командиры меня сейчас не видят в темноте да еще и на задних рядах, но ножку на всякий случай выпрямил.

Начальник штаба, видимо уголком глаза заметил, что напугал своего прямого начальник и продолжил уже голосом просто громким:

— Слушай боевой приказ. Приказываю совершить марш по маршруту: пункт постоянной дислокации — Мазари-Шариф — Балх. Скорость движения шестьдесят километров. Интервал двадцать метров. По ходу следования колонну не растягивать. Техзамыкание подбирает отстающих. Порядок следования: разведрота, саперы, рота связи управление полка, четвертая рота, управление второго батальона, РМО, пятая рота, минометная батарея, шестая рота, техзамыкание. Нитку собираем перед въездом в Мазари и на выезде из Мазарей. Связь на штатных частотах. Эфир пустыми разговорами не засорять, а то в прошлый раз командир не мог на связь пробиться: там видите ли командиры разведроты и пятой роты друг другу анекдоты травят! Разжигин, Бобыльков! К вам обращаюсь, товарищи офицеры. Прекратить это безобразие, а то после возвращения посажу обоих на гауптвахту. Командирам подразделений задача будет уточнена по прибытии на место. По машинам!

Строй рассыпался вокруг машин и все стали карабкаться на свои бэтээры и бээмпэшки. Захлопали дверцы КАМАЗов и водители, опустив стекла, стали заботливо, как белье на просушку, вывешивать на них свои броники — мало ли что в дороге может произойти? Никогда не отгадаешь: откуда по тебе стрельнут.

Взревел первый мотор и на его рев тут же откликнулась сотня моторов. На площадке перед полком сделался шум и ад такой, что с кормы бэтээра нельзя было докричаться до сидящего над командирским люком. Наконец, головная бэрээмка разведроты дернулась, качнула носом и тронулась, выруливая на трассу Кабул — Хайратон. Вслед за ней дернулась и пошла вторая бэрээмка и первая нитка правого крайнего ряда начала вытягиваться в колонну.

Проезжая мимо нас машины правого ряда подняли пылищу выше крыши и чтоб не глотать ее я отвернулся к полку. Полк не спал. Во всех модулях и штабе горели окна. Двое часовых в опустевшем парке сошлись вместе и смотрели в нашу сторону. В палаточном городке дневальные и дежурные вышли на переднюю линейку посмотреть как трогается колонна. Даже в модуле совспецов горел свет — гражданские тоже не спали. Меня качнуло и полк поплыл влево — это тронулся с места наш бэтээр. Вырулив на бетонку бэтээр оставил полк за кормой и набирая скорость занял свое место в колонне. Башня передо мной поползла, разворачивая пулеметы вправо. Остановившись, пулеметы опустились, показывая на "три часа".

Поясню:

Обзор башенного стрелка — такой же ограниченный как наш Контингент. У него есть только прицел и триплекс заднего вида. В прицел видно узкий сектор и больше ничего. Башенный не видит не только то, что справа или слева от башни, но и то, что чуть правее или левее сектора обзора прицела. Вылезти и осмотреться он не может, так как в башне нет люка, а вылезать через командирский или кормовые люки — это значит терять время, которого в бою и так нет. Поэтому командир по внутренней связи наводит башенного стрелка на цель — в какую сторону ему повернуть пулеметы. Но как двумя словами, не тратя времени, объяснить человеку на сколько именно градусов ему повернуть башню?

— Вася! Стреляй вправо. Да не туда. Чуть левее. А теперь чуть правее. Вон, видишь — дерево? Ну метров на десять возле… Нашел? Поздно: мы уже горим.

Что бы не вести таких пространных разговоров триста шестьдесят градусов разделили на двенадцать частей как на циферблате. "Ноль" или "двенадцать часов" — это строго прямо. "Шесть часов" — это назад, через корму. "Девять" — влево, "Три часа" — вправо. "Полвторого" — это сорок пять градусов вправо от оси движения. Несложно. Даже узбек разберется.

Наша башня развернулась вправо потому, что пулеметы переднего бэтээра были повернуты влево. Ориентируясь по нам, задний бэтээр развернул свои пулеметы влево. Вся колонна так и выставляла свои пулеметы: поочередно вправо-влево.

Вправо и влево от колонны было темно и совсем не видно куда стрелять. Ночь хоть и была на исходе, но густо и липко заливала все вокруг черной гуашью. Полная темнота вокруг, огромное-огромное небо над головой и только свет фар бьет сзади в корму и наши фары освещают корму переднего бэтээра. Ничего не видно, можно только различить силуэт Скубиева, сидящего над командирским люком, и Полтаву с Кравцовым, которые сидят совсем близко, свесив ноги в соседний люк.

Нурик ведет машину, Женек сидит за пулеметами. Полтава с Кравцовым рядом — только руку протяни. Скубиев откинулся на башню и полулежит, небрежно забросив правую руку на КПВТ. Все привычно, все знакомо, все как-то по-домашнему. Не только не страшно, но даже уютно и спокойно оттого, что все те, кого ты хорошо знал по полку едут вместе с тобой. И спереди, и сзади — тоже все тебе знакомы. Их лица уже примелькались тебе, так же как и ты примелькался им.

Я поднял руку так, чтобы фары заднего бэтээра дали свет и глянул на часы: было почти четыре часа утра и мы подъезжали к Фрезе. Этот советско-афганский пост на развилке дорог я видел уже третий раз. Прямо шла дорога на Мазари, вправо уходила в пустыню дорога на Хайратон. Я посмотрел на пацана в бронежилете скучающего возле шлагбаума так, будто видел его в сотый раз и он мне до смерти надоел. Точно такие же пацаны в точно таких же брониках в нашем батальоне стоят дневальными перед палатками на передней линейке. Только вместо автомата у них штык-ножи.

"Что тут говорить? Повидал я в этом Афгане, повидал…", — похвалил я сам себя, будто уже объездил весь Афганистан вдоль и поперек и война для меня самое обычное дело, — "…Пацаны, которые попали служить в Союз или в Германию, такого не увидят. Сидят, поди, в своих городках, бордюры белят, да одеяла с подушками по ниткам выравнивают. По мне — уж лучше на войну, чем на плацу ножку тянуть или на офицерских дачах вкалывать. Солдат должен служить, а не на шакалов батрачить. А война вообще — это прямое предназначение солдата. Он для нее и создан, для войны. Чтоб не гражданские воевали, не женщины, не дети, а мы, солдаты. За всех гражданских, детей и женщин. Видели бы меня сейчас дворовые пацаны… А еще лучше — девчонки!".

От сладких мыслей о слабом поле меня отвлек рассвет. Это был не первый мой рассвет в этих широтах, но первый, который я встречал в пути. Слева невысоко над горизонтом среди рассыпанных по черному небу звезд вспыхнула новая яркая звездочка и почти сразу же по обе стороны от нее зажглись еще звездочки, на глазах делаясь крупнее и ярче. Меньше, чем через минуту они слились в одну непрерывную ломаную полоску, которая стала прирастать светом снизу — наступало утро и вершины гор поймали солнце. У нас, внизу была еще полная темнота, а в горах уже было светло и было видно как полоса света ползет по склонам вниз, съедая мрак.

Красиво — необыкновенно!

Я очнулся от воспоминаний о своих подружках и оказался в Мазарях. Из родного двора я вернулся в четырнадцатый век. Дуканы были закрыты, город, разросшийся вокруг усыпальницы святого Шарифа, спал и только сейчас просыпался, разбуженный грохотом нашей колонны. Пулеметы поднялись почти вертикально вверх и Скубиев недовольно убрал так удобно лежавшую на них руку. Скорость резко упала и уже колонна не ехала, а ползла по главной улице Мазари-Шарифа. Когда мы выехали за окраину, наступил день — солнечный и новый.

Передний бэтээр встал и наша машина уткнулась носом ему в корму так, что перейти с одного бэтээра на другой можно было просто перешагнув. Полтава с Кравцовым встали на броню, я не отстал за ними: тоже встал и начал осматриваться. Где-то далеко впереди я увидел антенны командирской "Чайки", а за ней еще дальше, уже едва различил бэрээмки разведроты. До них было добрых полкилометра. Я оглянулся. За нами встал бэтээр на котором ехал комбат, а в хвост ему пристраивались КАМАЗы РМО.

Командир полка "собирал нитку".

В эфире сейчас наверняка идут доклады о том, что никто не отстал, командир полка и начальник штаба выслушивают командиров подразделений и в последнюю очередь запрашивают подтверждение техзамыкания, что действительно никто не отстал, все экипажи в строю. Я нырнул в люк, пролез под башню и толкнул Кулика.

— Чего тебе? — Женек недовольно повернулся в мою сторону.

— Дай шапку говорящую.

— А-а, — протянул Женек, стаскивая с головы шлемофон, — На, держи.

Я натянул шлемофон и мне сразу стало легко и тепло на сердце: в наушниках грохотал густой и сочный сафроновский мат. Начальник штаба крыл командира РМО за то, что тот растянул колонну и все теперь ждут пока соберутся КАМАЗы. Целый подполковник отчитывал целого капитана. Послушав выражения и на всякий случай запомнив пару из них, я вернул шлемофон Женьку:

— Носи.

Если начальник штаба кроет матом командира роты материального обеспечения, значит, все в порядке. Значит, боевые подразделения не требуют к себе его внимания, а следовательно не задействованы. Значит, все живы-здоровы, никто не поломался и не наехал на мину. И на кого еще орать? На нашего комбата где сядешь, там и слезешь. Он сам сто в гору любому подполковнику выпишет. Вот и приходится атаману полковых обозников выслушивать матюги в свой адрес. Зато сейчас весь полк слушает эфир и успокаивается так же как и я.

Я снова вылез на броню и посмотрел в хвост колонны. Зря Сафронов поливает капитана из РМО. Все КАМАЗы давно уже стоят и даже машины минометчиков уже встали на окраине. Шестую роту мне отсюда не видно: хвост минометной батареи еще не выполз из улицы и скрыт за домами, а шестая рота идет за минбандой, ее тем более не видно.

Я посмотрел на Мазари внимательней. Город по нашим меркам небольшой. У нас такие города — райцентры. А тут — столица провинции. Глинобитные домики с плоскими крышами, глухие глинобитные дувалы, пыльные верхушки деревьев над дувалами… Тоска и скука. Чуть правее что-то там такое блестящее, вроде минаретов торчит и сверкает, но мне отсюда плохо видно: слишком далеко. Километра два, не меньше.

Я представил себе, что Багдад должно быть такой же глиняный и плоский город, и что сказки их Тысячи и Одной Ночи можно смело снимать и в Мазарях без большого прегрешения против достоверности. В Багдаде наверняка такая же пыль, такие же дувалы и такие же плоские крыши. Самое место для Аладдинов

Бэтээр качнулся и я чуть не сверзился с двухметровой высоты брони — колонна тронулась.

"Растяпа!", — отругал я сам себя, — "Дувалов он в своей жизни не видел. Вперед смотреть надо было, а не дувалы разглядывать. Вернешься в полк, спроси у пехоты оптический прицел и разглядывай Ханабад пока не надоест".

Я проворно опустился на броню, нырнул в люк и выудил из десантного отделения свой автомат: так оно спокойнее ехать — все едут с автоматами на коленях. Вот только мы чего-то опять остановились, даже пары километров не проехали.

Колонна снова остановилась и стала перестраиваться. Бэтээр комбата встал перед нами, КАМАЗы ушли вперед, а к нам в хвост пристроилась минбанда. Я на всякий случай не стал снова подниматься на ноги и продолжал смотреть на эти маневры боевой техники, свесив ноги вдоль борта. Смысл этих манипуляций был мне не совсем ясен, впрочем, не моего ума это дело. Я сегодня вообще-то первый раз на войну выехал, поэтому, мое дело — смотреть и учиться, а что непонятно — спрашивать. Странно — мне совсем не было страшно, будто не на войну выехал, а на прогулку.

На пикничок с пацанами.

Я вытащил из кармана пачку "Охотничьих", из другого — трассер. Высыпав порох и засунув пулю в гильзу острым концом, сделал из трассера "прикуриватель армейский, общевойсковой, одноразовый", расположил прикуриватель на броне и придерживая его левой рукой, взял в правую ключ от люка и несколько раз стукнул по пуле. Пуля вспыхнула, прогорела, накаляя латунь до бела, и когда она прекратила фырчать я прикурил и выкинул ставшую уже горячей гильзу.

Красота!

Раннее утро и ясная погода делали и мысли мои ясными и самого меня настраивали на философический лад, наводя на глубокие рассуждения, достойные мудрецов древности. Мне не было страшно во-первых, потому, что меня окружали все те, кого я уже привык ежедневно видеть в своей палатке: Полтава с Кравцовым, Нурик за рулем, Скубиев в командирском люке. И минометчиков, которые встали за нашей машиной, я тоже привык наблюдать — у нас палатки рядом стоят. Горы, которые сейчас передо мной — это продолжение той самой горной гряды, которая стоит за полком. И у этих гор точно также вершины порыты розовым снегом. Очень красиво на них смотреть. Необыкновенно живописно… первые пять минут. Просто глаз не оторвать. Но если эту красоту обозревать изо дня в день, то она начинает приедаться и надоедать. Я эти горы уже четвертый месяц вижу и они, утратив прелесть своей новизны, мне надоели хуже горькой редьки, тем более, что и в Ашхабаде тоже были горы и тоже с южной стороны. Если оглянуться, то тоже ничего нового я там не увижу: все та же пустыня, что и перед полком, ну, разве что густо перерезанная арыками. С арыками она или без арыков, но она все такая же унылая и ровная пустыня, которая тянется до самой границы. Следовательно, во-вторых, даже выехав из полка я ничего нового не увидел. В полку горы — и тут горы. Перед полком пустыня — и тут пустыня. А то, что Мазари-Шариф большой и интересный город, то в Ханабаде точно такие же халупы и когда через этот кишлак едешь на полигон, то можешь прекрасно их рассмотреть. Из полка-то я выехал и даже проехал километров сорок, да только пейзаж все тот же остался. Ничего нового. Все привычное.

Удивившись своему мужеству и немного погордившись собственным бесстрашием перед лицом смертельной опасности я переключился на новую тему размышлений:

"Для чего люди воюют? Нет, ну в самом деле — для чего? Я не испытываю к этим обезьянам никакой ненависти, у меня даже неприязни к ним нет, а есть чувство жалости к ним, потому, что они принуждены жить не только в дикой нищете, но еще и под советской оккупацией. Если бы мне на гражданке дали в руки автомат и предложили убить афганца, я бы наверняка отказался. Зачем мне его убивать, если он не сделал мне ничего плохого? А ему зачем убивать меня? Я же тоже ничего ему сделать не успел: ни плохого, ни хорошего. Ну, ладно, они будут стрелять по мне, потому что на мне советская форма. Тогда что же мне остается? Стрелять в них потому, что они стреляют по мне? Но они правы больше меня, потому что это не они захватили мою Мордовию, а я сам пришел к ним с оружием в руках. И пришел я сюда не деревья сажать и не школы строить, как это расписывается нашими газетами. По крайней мере никто меня этому не учил. Меня учили только воевать и учили только тому, что полезно на войне. А интересно посмотреть на нашего комбата когда он будет отдавать батальону приказ построить школу в Ташкургане или посадить деревья в Ханабаде. Такой приказ он и по "обкурке" не отдаст никогда. А почему воюет комбат? Разве он ненавидит афганцев сильнее меня? По-моему, он их больше меня только презирает, а в остальном они ему до лампады. У комбата только одна извилина и она не от фуражки. В этой извилине только одна мысль — второй батальон. Лучший в полку, лучший в дивизии, а может и во всей Сороковой армии. Извилина пусть одна, зато очень глубокая и в батальоне не просто все умеют стрелять, а все умеют попадать. Боеспособность батальона — это бзик нашего комбата и он лично пять раз в неделю проводит занятия то с сержантами, то с какой-нибудь одной ротой и показывает нам такие вещи, которых нет ни в одном уставе и ни в одном наставлении. Комбат любит свой батальон и делает все, чтобы потери были как можно меньше, но это не значит, что комбат ненавидит афганцев. Батальон любит и уважает своего комбата, гордится им, но и это тоже не значит, что в батальоне все поголовно убийцы. Никто никаких кровожадных мыслей не высказывал, по крайней мере при мне. Всем, кого я знаю и с кем разговаривал, всем им глубоко по фигу эти афганцы и этот Афганистан. Так почему же люди воюют друг с другом?! Почему мы должны убивать этих несчастных обезьян, не чувствуя никакой ненависти к ним? Вот нам все время твердят о долге: "долг воинский!", "долг интернациональный!". Не может быть такого интернационального долга по которому, защищая одних обезьян, мы должны отстреливать других. И вообще, какой долг у нас, советских, может быть перед афганцами? При всем нашем желании мы не могли у них одолжиться — это настолько нищая страна, что им просто нечего нам дать взаймы. И не много ли долгов я наделал в свои девятнадцать лет, чтобы расплачиваясь по ним стрелять по таким же людям как я, только с другим цветом волос, глаз и кожи и которые истово исповедуют ислам, а я сам не знаю ни одной молитвы даже до середины? Ладно, оставим долг "интернациональный", возьмем долг воинский. Допустим, не всегда лишение человека жизни это убийство. Например палач в тюрьме никого не убивает — он казнит, то есть приводит в исполнение приговор. Солдат на поле боя тоже никого не убивает — он уничтожает живую силу противника. Но черт возьми! Это же не они на нас напали! Уверен: сто из ста афганцев не найдут Мордовию на карте. Это не они напали на наши дома, а мы сюда пришли как оккупанты…"

Додумать я не успел, потому, что бэтээр снова качнулся, догоняя колонну, которая тронулась, заворачивая желто-зеленой стальной змеей налево, в сторону гор. Съехав с бетонки мы попали на грунтовку и немедленно туча пыли от впередиидущих машин густым слоем грязно-желтой пудры покрыла лицо и одежду. Я нырнул, было в люк, к Женьку, но пыль опадала через люки и крутилась внутри бэтээра, не давая спастись от нее, поэтому, я опять вылез наружу в надежде, что подует боковой ветер и отнесет пыль в сторону от колонны. Впереди нарисовался какой-то кишлак чуть крупнее Ханабада, к которому и вела наша дорога.

Голова моя вжалась в плечи раньше, чем я услышал взрыв…

В бок несильно ударила волна теплого воздуха, громыхнуло и краем глаза я заметил как минометчики сначала повисли в воздухе, а потом как попало приземлились метрах в пятнадцати от своего бэтээра.

Они наехали на мину.

Потянуло горелой резиной и тротилом.

Странно, только что по этой же самой дороге прошло никак не меньше пятидесяти машин и ни одна не подорвалась. Может быть водитель лишнего крутанул руль и проехал на пару сантиметров правее или левее, чем остальные, но взорвалась машина не в голове, а в середине колонны. Мы тоже встали и Скубиев, пробежав от носа, спрыгнул с кормы в пыль. Полтава с Кравцовым перебрались на корму, чтобы лучше видеть, а я остался на своем месте. Минометчики кряхтя и тряся головами, будто после купания, поднимались с земли и поднимали свои каски. Два правых передних колеса их бэтээра были вырваны "с мясом" и от этого бэтээр накренился вперед на правый бок.

— Все живы? — прокричал минометчикам Скубиев и добавил еще от себя непечатную оценку мине и водителю, который ее поймал.

Водитель лежал метрах в двух от своей искалеченной машины и не вставал.

— Чего разлегся? — почти зло накинулся на него Скубиев.

— Ноги, товарищ капитан, — стал оправдываться водила, показывая глазами на свои ноги, — об руль ударил, когда вылетал.

Колонна встала.

— Забирайте минометы и рассаживайтесь по другим экипажам, — приказал начальник штаба, — и этого на руках осторожно на бэтээр закиньте. Машину подберет техзамыкание. Башенный путь останется.

Минометчики расселись на другие машины своей батареи, Скубиев вышел на связь и доложил, что можно продолжать движение. Колонна снова тронулась.

Через час медленной езды, колонна остановилась, охватив кишлак кольцом. В кишлаке, казалось, никого не было.

Скубиев обернулся к нам:

— Так! вы двое — знаете, что делать, а ты Сэмэн, дуй в пятую роту, доложи командиру, что прибыл в его распоряжение. С пятой ротой ходить будешь.

Я взял свой рюкзак, рацию, автомат и спрыгнул с бэтээра. О пятой роте я знал только то, что это пехота тупорылая, что это пехота из нашего батальона, что она стоит позади минбанды и что командир у нее старший лейтенант Бобыльков, которого Сафронов обещал посадить на губу.

Пацанов в пятой роте я не знал ни-ко-го!

Ну, разве что Аскера с моего призыва.

Пройдя мимо машин минометчиков я подошел к бэтээру с бортовым номером 350. Я уже научился разбираться в номерах: 300 — это наш батальон. Все машины батальона имеют номера от 300 до 399, потому, что 400 — это уже первый батальон. 310 — машина комбата, 311 — моя машина, на которой ездит Скубиев. Ноль в конце — это указание на машину командира. 340 — командира четвертой роты, 350 — пятой. И в роте не десять машин, а двенадцать. Одиннадцатая и двенадцатая имеют номера 350-1 и 350-2.

— Чего тебе, чудо? — спросил меня офицер из командирского люка, когда я подошел к триста пятидесятому.

Офицер был одет в те же лохмотья, что и остальные и его принадлежность к командному составу можно было угадать только по зеленой овальной кокарде на форменной кепке, которую он обрезал на манер бейсболки. На верхней губе темнели щегольские усики, лицо было обветрено, глаза смотрели насмешливо, но не враждебно.

Это был командир пятой роты старший лейтенант Бобыльков.

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ старший лейтенант.

— Нет, ну надо же, — Бобыльков оглянулся на свой экипаж, — доблестной пятой роте — и самого разгильдяйного связиста подсунули. Откуда родом, сержант?

— Из Мордовии, товарищ старший лейтенант.

— Ого! Земляк, значит. Я — из Болдина. Слыхал?

— Конечно, — улыбнулся я.

Я за "сержанта" простил Бобылькову "самого разгильдяйного", а то, что он из села, стоящего на самой границе с Мордовией, расположило меня к нему моментально и окончательно.

"Болдино", "Болдинская осень". Имение нашего великого поэта Пушкина, в котором он написал свои "Маленькие трагедии" и начал писать первые главы "Евгения Онегина". Я был в Болдине вместе со школьной экскурсией совсем недавно — всего несколько лет назад и хорошо помнил и рощу Лучинник, и небольшой дом Пушкина, его деревянную конторку, за которой он писал, и маленький пруд, и горбатый мостик, и беседку над прудом, и аллею из толстых вековых деревьев, которые помнили Александра Сергеевича, и избу в конце аллеи, в которую крестьяне сносили оброк.

Повеяло почти домашним теплом…

— Поднимайся, хрена ли ты там стоишь? — предложил мне Бобыльков и бросил за спину, — место гостю.

Я сел за башней, а в скором времени комбат вызвал офицеров батальона на совещание.

Бобыльков вернулся и отдал команду роте расставить машины:

— Блокируем кишлак. Расстояние между машинами семьдесят метров. Машины окопать. Прочесывать будет четвертая рота. Мы оказываем огневую поддержку, если что.

Колонна расползлась вокруг кишлака, перекрывая всякую возможность выхода оттуда. Я рассудил, что окапывание бэтээра совсем не царское дело и, не зная чем себя занять, смотрел как пыхтит пехота, ворочая лопатами. Часа через полтора машины были окопаны а возле них взвились синие дымки костров — дело шло к полудню и люди готовили пищу. Бэтээр врыли колесами в землю, спереди насыпали бруствер а сбоку, со стороны костра для командира роты постелили плащ палатку и положили сверху матрас и одеяло.

У меня от запаха потекли слюни: в трех метрах от меня пехота дожаривала в казане картошку с тушенкой и луком. Они, кажется и лавровый лист не забыли положить и запах стоял умопомрачительный. У меня засосало в желудке, так как последний раз я ел вчера в семь часов вечера на ужине еще в полку. Пехота пригласила Бобылькова снимать пробу.

— Связиста моего покормите сначала. Мы с вами успеем. Давай, Сэмэн, ешь и выходи на связь.

Мне навалили полную тарелку вкусно пахнущей горячей картошки с мясом и отломили три щедрых ломтя белого хлеба, пообещав, что через полчаса будет и чай. Мне начало нравиться служить в пехоте: бэтээр окапывать не надо, кормят в первую очередь, накладывают не жалея…

Но все имеет свои минусы. После еды меня потянуло на сон — все-таки полночи не спал, а вместо здоровой и полезной сиесты я должен был выкинуть вверх антенну, включить рацию, связаться с Полтавой и Геной, сиречь со Скубиевым и Баценковым и доложить, что пятая рота на связи. Я так и поступил, но после этого расстелил свой бронежилет на носу бэтээра и откинулся на "реснички" которыми прикрывались лобовые стекла.

Хорошо-то как! Сытый… Не натруженный и не уставший… Курева — полно. "Фишку рубить" не надо, пусть ее пехота рубит. Вот только спать нельзя.

А хочется…

Я надел гарнитуру на голову, передвинул наушник к самому уху, в расчете проснуться, если меня станут вызывать и… отрубился

5. Война в Балхе

Не-е-е… Я думал и в самом деле будет война… А так даже и неинтересно: совсем ничего не произошло. Я задремал как сытый кот на солнышке. Ветерок, конечно, поддувал свежий, но от солнца броня нагрелась да и сама температура была где-то градусов двадцать тепла, поэтому спалось мне очень хорошо. Никто не вызывал меня на связь, не беспокоил и не зудел под ухом. Пехота занималась своим делом, а я — своим: спал с наушником на голове. Если бы появилась зеленая ракета, вызывающая на связь, то фишкарь, ведущий наблюдение сидя на башне, толкнул бы меня или свистнул, но никаких ракет не было.

Около трех я проснулся отдохнувший и голодный. К этому времени кишлак был надежно заблокирован со всех сторон и четвертая рота довершала его прочесывание. Никого они там не нашли, кроме трех аксакалов, которых отправили на кэпэ полка. Жители заблаговременно покинули кишлак, стрелять там было не в кого, а со стариками пускай командиры и особисты разбираются — пехоте они не интересны.

"Жрать, однако, охота", — оценил я боевую обстановку, — "От пехоты не будет никакого толку еще часа два: они даже костров еще не разводили, а вот если наведаться в родной взвод? Там у Тихона в "затарке" есть наша тушенка, которая мне сейчас была бы полезна с медицинской точки зрения".

— Товарищ старший лейтенант, разрешите отлучиться? — спросил я Бобылькова.

— Что? Поджало? — откликнулся он снизу.

Командир пятой роты лежал под бэтээром на постеленном матрасе и маялся благодушным бездельем.

— Да нет, — стал объяснять я, — пока все спокойно, хочу еще один запасной аккумулятор для рации принести.

— А-а, — одобрил Бобыльков, — это надо. Иди, только рацию мне оставь.