Второй год

Я положил рацию рядом с Бобыльковым, снял с носа бэтээра свой броник, на котором спал, повесил за плечо автомат и пошел к своему взводу.

На башне нашего бэтээра Нурик "рубил фишку", то есть просто сидел на ней и смотрел как Тихон отмывает казан. Тихон сидел на корточках под бэтээром и оттирал песком пригоревшую ко дну кашу.

— Бог в помощь, — пожелал я Тихону.

— Отойди, а то зачмырю, — пробурчал он мне вместо ответа.

Чтобы он не вздумал в будущем дергаться на старших по званию я отвесил Тихону подзатыльник и успел отскочить, когда он в ответ плеснул в меня грязной водой из казана.

— Не вытыривайся, Тихон, — попросил я, — дай пожрать.

— Нету, — заупрямился "кладовщик нашего призыва", — сухпай свой жри.

— Ладно тебе, дай, я тушенки хочу.

— Сказано: нету.

— Ты, козел! — возмутился я, — как это нет? Недавно только было несколько ящиков. Ты что, урод, их духам сдал?

Вместо ответа Тихон полез в свою "таблетку на гусеницах", которая в официальных документах гордо называлась малый тягач легко бронированный — МТЛБ. Повозившись там с минуту, видимо раскапывая затарку, Тихон вынес мне банку тушенки и буханку белого хлеба с оторванной коркой. Я покрутил банку в руках и решил, что одному мне столько будет многовато. Женька не было. Со старшим призывом, который растянулся в десантом отделении, я делиться не собирался. Я посмотрел на Нурика и Тихона:

— Будет кто-нибудь со мной?

— Цх, — вместо ответа сказал Нурик.

— Ешь сам, — продолжал чистить казан Тихон, — мы только что поели.

Одному есть не хотелось: не привык я как-то один пищу принимать. На "гражданке" не мог один есть, а в армии это привычка только окрепла: уже почти год я ел только в то время, когда ест мой призыв… если не считать ночных моих дежурств… но и там я всегда делился с дневальными. Я отыскал разведвзвод и кликнул Рыжего:

— Вован, дело есть!

— Какое? — насторожился он.

— Пойдем, объясню.

Мы вернулись к нашим машинам и я поставил на броню хлеб и тушенку:

— Вот. Помощь нужна. Тихон, дай нам еще сгухи.

Тихон отмыл наконец казан и мыл руки под тонкой струей воды, которую сливал ему из кружки Нурик.

— Погоди, — встряхнул он руками, — сейчас чай вскипятим и попьем все вместе. Хлеб только весь не доедайте.

Пока мы с Рыжим поочередно ковыряли ложками тушенку, Тихон поставил кипятить чайник. Неподалеку от бэтээра была вырыта небольшая и неглубокая ямка, перекрытая двумя толстыми шомполами от КПВТ. На дне ямки белела зола, следовательно, кашу варили здесь. К моему удивлению Тихон не стал колоть дрова, а вытащил из рюкзака два зеленых цилиндрика сигнального огня. Он не торопясь высыпал в чайник несколько пакетиков заварки, затем так же неторопливо и по-хозяйски разогнул усики на одном цилиндрике, взялся за эти усики, дернул за нитку и, когда вырвалось яркое розово-фиолетовое пламя, поднес огонь под дно чайника. Когда прогорел один огонь, Тихон зажег другой. Вода в чайнике стала бурлить — кипяток был готов меньше, чем за пять минут.

Мне понравился такой способ приготовления чая.

— Двух огней как раз на чайник хватает, — пояснил Тихон, разгибаясь от чайника и прокричал в сторону бэтээра, внутри которого спали наши деды и черпаки, — кто-нибудь будет чай?

Ответа не последовало. Мы вчетвером разлили чай по кружкам, а Тихон вынес из наших тайных запасов две банки сгущенки. Мы удобно развалились под бэтээром на плащ-палатке и пили горячий чай, макая хлеб в открытую банку с густой и сладкой желтоватой жидкостью.

"Жить — хорошо!", — оценил я этот участок своей биографии.

Мне и в самом деле было хорошо, но мысль о том, что Тихон, пусть и в шутку, собирался меня зачмырить, вертелась у меня в голове. Нужно было ответить как-нибудь поизобретательней.

— Тихон, — позвал я.

— Чего тебе? — Тихон макнул хлеб в банку и роняя капли на подставленную ладонь, отправил кусок в рот и вкусно захлебнул чаем.

— Дай твои уши жопу вытереть — я же давал тебе свой хрен в зубах поковыряться!

Все заржали, представляя как я подтираюсь тихоновскими "лопухами" и как он ковыряется в зубах неловко даже говорить чем.

— Что ты к пацану пристал? — с укором в голосе спросил меня Рыжий, — нормальный пацан, а ты…

— Ты что, Вован?! — удивился я, — Да я за Тихона любого порву. Мы с ним как братья! Он мне жизнь спас. Помнишь Тихон?

— Ага, — кивнул Тихон снова макая хлеб в сгуху, — когда ты в танке горел. Если бы я тебя не обоссал — ты бы совсем сгорел.

Нурик с Рыжим снова рассмеялись, но на этот раз надо мной. Мне это показалось обидным и я решил выдать и Нурику, и Рыжему, чтоб они не сильно радовались.

— А ты чего, чурка узкоглазая, лыбишься? "Нам Ленин глаза раскрыл — и вам чуть-чуть"? Ты когда смеешься — спички вставляй, а то совсем глаз не видно.

— Я не чурбан, — поправил меня Нурик, — я казах!

— Ну, это я уже слышал от земляка твоего, от Аскера. Все вы, чурбаны, никогда не признаетесь в том, что чурбаны. Спроси любого узбека — он тебе кивнет на таджиков. Спроси таджиков — свалят на туркмен.

— Я не чурбан, — повторил Нурик.

Видя, что мой однопризывник обиделся, я решил малость сбавить обороты:

— Ну, не чурбан, не чурбан. Ты — казах, — я вспомнил, что и Рыжий смеялся шутке Тихона и толкнул Вовку, — а ты какого хрена тут разлегся? Цирк уехал, а клоуны остались?

— Ну и что? — сказал Рыжий, — а я и не обижаюсь. Ну — рыжий, ну и что? Зато рыжим всегда везет.

— Как утопленнику, — уточнил я.

— Кому суждено быть повешенному, тот не утонет, — заметил Рыжий.

— Ха! Оптимист. Тут негде и утонуть-то: тут кругом пустыня и горы.

Не ответив мне, Рыжий свистнул какому-то пацану, который брел мимо нас с понурым видом. Я бы сейчас нипочем не узнал в нем сержанта-разведчика Вадима, с которым мы познакомились еще в Союзе, когда сидели на плацу возле Шайбы и с которым я, Рыжий и Щербаничи приехали в полк на одном КАМАЗе. На плацу с нами сидел крепкий, смуглый уверенный в себе и улыбчивый пацан, а тут брел ссутулив плечи какой-то старик и даже взгляд у него был погасший, как у старика. Мы с Рыжим попали во второй батальон, а Вадима распределили в разведроту. Я ни разу не видел его после карантина: модули стояли несколько особняком от палаточного городка, а у разведчиков был вообще самый дальний модуль. Делать мне среди модулей было нечего. Вадик тоже ничего в палаточном городке забыть не мог: он из полковой службы, а мы с Рыжим из второго батальона. Разные подразделения. Даже в столовой мы не пересекались: второй батальон ел в левом крыле, все остальные — в правом. Наш однопризывник сильно изменился за эти три месяца и эта перемена в нем не обрадовала меня. К нам подошел безучастный ко всему человек неопределенного возраста, одетый в тряпье.

— Присаживайся, Вадим, покури с нами. Хочешь чайку?

Вадим как-то неуверенно, будто опасаясь, что его тотчас же прогонят, присел на край плащ-палатки. Я плеснул чаю в свою кружку и протянул ему:

— Пей, горячий еще. Вон, сгуху бери. Только мы хлеб уже съели. Остался только на ужин и на завтрак.

Рыжий тоже смотрел на своего товарища, с которым закончил одну учебку в Ашхабаде и тоже, кажется, был поражен переменой, произошедшей в его облике. Духовенство младшего призыва взвода связи, разведвзвода и хозвзвода проходило как-то вместе, на глазах друг у друга. Мы чем могли помогали разведчикам и обозникам, а они нам. Новость, что духи второго взвода связи буранули на старшие призывы и фактически уравнены с черпаками, разнеслась по батальону мгновенно. Разведчики-деды моментально прочухали ситуацию и во избежание революции смягчили свой гнет на разведчиков-духов. Сегодня, например, я подошел к батальонным разведчикам и увел их духа туда, куда посчитал нужным, не спросясь ни у кого. Дней десять назад я за такую дерзость получил бы кулаком по голове и сапогами по копчику, а сегодня — ничего, не вякнули. То обстоятельство, что мы поперли буром на своих дедов и черпаков, благотворно отразилось на всем нашем призыве: старослужащие хоз. — и разведвзвода поумерили свой пыл и больше не гоняли наших однопризывников, предоставив им немного свободы. Поэтому Рыжий воспрял, чувствуя себя у нас в гостях тоже немного черпаком. А Вадим сидел какой-то потухший. Видно было: нет у человека интереса к жизни. В таком состоянии не стреляются, не сбегают в банду. В таком состоянии человек влачит растительное существование, делает что приказывают, ест, что дают и спит, когда позволят. У Вадима пропала воля к жизни, он не понимал ее вкус, не радовался тому, что скоро мы станем настоящими черпаками и сами начнем гонять молодых. Он был обескуражен, то есть у него пропал кураж, а как можно в армии без куража? Без еды, даже без сигарет — еще туда-сюда, но без куража?..

— Ты чего такой хмурый, — спросил Рыжий своего однокашника.

Тот сделал глоток из кружки, грязными пальцами взял ложку, слазил ей в банку со сгущенкой, облизал её и снова, отхлебнул горячий чай.

— Задолбался я служить, Вовчик, — ответил он через минуту.

Мы с грустью смотрели на нашего товарища, такого веселого и куражного каких-то три месяца назад и за эти три месяца успевшего потерять себя.

— Деды загоняли? — сочувственно спросил я, — Ничего, нас тоже гоняли. Выдержали же?! Скоро наши духи придут…

Я не успел закончить свою жизнеутверждающую тираду, потому что Вадим посмотрел на меня тусклым взглядом и я споткнулся об этот взгляд. В нем не было ни злости, не раздражения, ни внимания, ни радости. В нем была могильная отрешенность и холодное равнодушие ко всему, что жило, чувствовало и шевелилось.

— Деды говоришь?.. — тусклым голосом переспросил он, — знаешь, Сэмэн… На гражданке мы все были красивые, гордые, смелые!.. Нам было море по колено. Мы были готовы любого порвать. Я дома один против троих выходить не боялся, а тут… Тут — Система…

Я представил себе "Систему" в виде огромной холодной и равнодушной осклизлой толстой жабы, которая пережевывает косточки восемнадцатилетних пацанов и из ее слюнявого рта с багровым нёбом торчит пучок ног в солдатских юфтевых ботинках.

Мне вспомнилось как Золотой показывал мне свои гражданские фотки. На фотках был изображен самоуверенный нагловатый парень с ранними усами. Вот он сидит на "Яве" — недоступной моей мечте чешского производства. Вот он с какой-то телкой, у которой короткая юбка и обалденные ноги. Вот его обнимают сразу две телки. Вот он пьет пиво с пацанами — такими же наглыми и самоуверенными на вид. Тогда я поразился несхожести того парня, которого я видел на фотографиях и зачуханного чморика Золотого. И только сейчас я смог понять: что было непохоже. Черты лица того парня с телками на мотоцикле остались прежними, погас только взгляд. Не было в этом взгляде ни прежней наглости, ни самоуверенности, ни прежнего превосходства и ощущения себя удачливым хозяином жизни. Во взгляде Золотого вообще ничего не было, кроме совершенного безразличия к окружающему миру и безропотной покорности собственной несчастной судьбе.

У Вадима сейчас был такой же взгляд.

А еще мне вспомнилось как год назад у себя во дворе мы все, кому весной предстояло идти в армию, выделывались друг перед другом. С восторженным хвастовством мы описывали друг другу сказочные картины того, как мы придя в казарму станем гонять дедов. Ликуя от своей не знающей преград решительности, мы перечисляли кому и сколько раз дадим в глаз, а кому — по шее. Мы тогда вообще никого не боялись, находясь в своем привычном кругу. Нам и в самом деле казалось, что дедовщина немедленно кончится с нашим призывом, едва только мы шагнем за ворота военного городка. Мы на полном серьезе верили, что сможем показать себя волевыми мужиками, которые не позволят унижать себя. Год назад мы действительно были красивыми, гордыми, смелыми, готовыми к подвигам и большим делам. Наши будущие деды казались нам жалкими сявками рядом с нами потому, что мы были достойные пацаны, выросшие на улице и живущие по ее законам. У всех уже были приводы в милицию, а половина из нас стояла на учете в "детской комнате".

В нас говорила храбрость незнания.

Мы не боялись того, чего не знали и о чем не имели никакого представления. Об армии и о дедовщине мы судили по веселым рассказам отслуживших старших пацанов, и слушая эти рассказы мы недоумевали: зачем нужно было ползать под кроватями или спрашивать у обыкновенного выключателя разрешения "рубануть его по фазе"? Год назад по своему мировосприятию мы в сущности мало чем отличались от детсадовских глупых ребятишек, которые сидя в песочнице бахвалятся друг перед другом: "а я Бармалея не боюсь!", "а я Бабу Ягу нисколечко не боюсь", "а я Кощею как дам по башке!".

Столкнувшись с Системой мы не просто ничего не смогли ей противопоставить, мы не решились даже попытаться пойти против нее. Мы оказались совершенно не готовыми к знакомству с ней и Система просто раздавила каждого из нас, не заметив и не разбирая кто именно попался ей под каток.

Начать хотя бы с того, что в армии никого не интересует какой хороший ты был на гражданке и какие у тебя крутые друзья. Придя в роту ты никого в ней не удивишь и не напугаешь своими охотничьими рассказами о том, как ты в страхе держал свой город, деревню, аул или кишлак. Вместо того, чтобы восхищенно всплеснуть руками и зааплодировать, тебе сунут в руки тряпку и молча укажут на полы — вот твое место. И весь следующий год именно это и будет твое место, где ползая на карачках ты будешь вытирать слезы мокрой половой тряпкой. И тебе нечего будет против этого возразить, потому, что некому будет возражать: у тебя не будет конкретного оппонента, которому ты сможешь изложить свою точку зрения или набить морду. Против тебя выступит не кто-то один, а сразу два призыва. И армия — не ристалище и рыцарских турниров тут устраивать не будут. Твое несогласие с Системой из тебя ногами будут выколачивать человек шесть старшего призыва и никто не придет тебе на выручку. Твои однопризывники, с которыми ты пил водку в поезде и которые чуть на крови не клялись "держаться вместе", твои же собственные товарищи будут просто безучастно смотреть как тебя метелят между железных кроватей и тихо радоваться тому, что сегодня досталось не им.

Мне стало жалко Вадима: ему было хуже, чем нам. Наше собственное духовенство было не сахар, а его призыв в разведроте вообще гоняли как помойных котов.

— А чего ты тут бродишь? — спросил я Вадима.

— Деды послали сгуху рожать.

Я посмотрел на Тихона. Тихон в сою очередь посмотрел на меня и на Нурика. Нурик, поняв, что от него ждут одобрения, сказал "Цх" и Тихон полез в свою "таблетку" за банкой сгухи для Вадима.

Нехорошо будет, если нашего однопризывника забьют разбушлатившиеся деды-разведчики из-за какой-то паршивой банки сгущенного молока. Разве можно убивать человека из-за продуктов?

Вадим взял банку и в его глазах появилось что-то человеческое, похожее на благодарность. Он ушел, засунув банку за пазуху, а я подумал, что пожалуй слишком задержался и что за это время я мог бы уже насобирать телегу этих аккумуляторов.

"Не стоит забивать болт на службу так откровенно да еще и на операции. Не поймут. Могу и нарваться".

Я вернулся к пятой роте, где меня никто не ждал и о моем отсутствии не скучал. Бобыльков лежал на том же матрасе только на другом боку и в компании своего замполита. Они вдвоем смотрели как экипаж командирской машины готовит на костре ужин.

— Готово, товарищ старший лейтенант, — доложил кашевар.

— Связиста покормите сначала, — лениво отозвался ротный, — сами мы всегда успеем.

Я не был голоден, но то, что мне положено, взял и съел. Зачем отказываться от своего? В другой раз могут и не предложить.

Ночь я провел на одном матрасе с Бобыльковым. Матрас был положен поперек, здесь лежала верхняя часть наших туловищ. Под низ мы постелили бронежилеты, а под голову положили рюкзаки и укрылись одеялами и одной на двоих плащ-палаткой. ТО, что ротный положил меня рядом с собой я не воспринял как проявление большой любви к своему мордовскому земляку: просто рация была у меня, рация была включена и ее единственный наушник был примотан к моему уху. Чтобы не бегать и не искать меня в случае необходимости выйти на связь, Бобыльков и уложил меня рядом. Чтоб под руками был.

Подразумевалось, что я спать не должен, а должен всю ночь сидеть на связи и бодрствовать, поэтому я заснул раньше Бобылькова.

Молодость брала свое и требовала сна.

Больше ничего интересного во время операции на Балхе не произошло. На следующий день мы пошли бродить в сопках и два дня я хвостиком следовал за Бобыльковым. На привалах ели сухпай и это оказалось не так романтично, как мечталось в моих юношеских представлениях. Ночевать зимой на свежем воздухе мне тоже не понравилось и захотелось обратно в полк, чтобы сходить в баню и хорошенько отмыться. За двое суток никого мы в этих сопках не нашли, только зря устали. Где-то была стрельба, но далеко от нас: воевала толи шестая рота, толи разведчики. С кем они там воевали мне было непонятно, зато было понятно другое, более важное для меня: связь работала. Я регулярно выходил на связь с Полтавой и с Геной, а значит пятая рота была не "глухая" и не "слепая". Связь работала, значит свою задачу на той войне я выполнил, а стрелять, собственно, не мое дело. На это пехота есть. Я даже ни разу не выстрелил из автомата. Пятая рота, кстати, тоже — не в кого было. Было всего два столкновения, которые прошли без нашего участия.

Никого из нашего батальона за время операции не убило и не ранило. И слава Богу! Даже минометчики, которые наехали на мину в первый же день, и те оказались целыми, если не считать шишек и царапин, которые они насажали себе во время приземления. Водитель их тоже оказался цел. У него не было даже перелома. Но ноги себе он об руль ударил здорово когда вылетал из люка. Я из любопытства ходил смотреть: у пацана повыше колен были огромные синячищи, которые желтой опухолью растекались вверх и вниз по ноге, раздувая коленные суставы. Неделю водитель провалялся в палатке, а в туалет его носили на руках.

Домой маме я написал сказку о том как мы здорово проводим время в полку и ездим стрелять на полигон.

6. Колонна на Шибирган

1986 год. Провинции Саманган-Балх-Джаустжан

Не успели мы вернуться в полк, как для нас образовалось новое дело: нужно было проводить колонну на Шибирган.

Что такое Шибирган? Шибирган — это дыра похуже Иолотани, Маров и Кушки. Это была такая дыра, каких мало. Бездонная и безнадежная. Наш полк, даром что стоял недалеко от границы, был самым дальним в дивизии, то есть, обделенный вниманием Политотдела и военного прокурора, сам по себе уже был отодвинут на периферию дивизионной жизни. А в Шибиргане стоял первый батальон, усиленный танковой ротой и артиллерийской батареей. Расстояние от штаба батальона до штаба полка можно было на карте измерять монтировкой: двести верст. И эти двести верст — не то что из Москвы в Рязань прокатиться. Это двести километров по чужой и враждебной стране, мимо кишлаков мирных дехкан, всегда готовых сменить мотыгу на гранатомет и безнаказанно пустить несколько выстрелов по идущей колонне.

Колонну со всеми необходимыми грузами в первый батальон проводили раз в месяц. Проводка колонны обставлялась как полноценная войсковая операция. Эта колонна должна была на следующий месяц обеспечить шестьсот человек снарядами, патронами, тушенкой, соляркой, бензином, мукой, чаем, лавровым листом, крупами и много еще чем необходимым на войне.

Весь вчерашний день трудолюбивая пехота грузила для Шибиргана КАМАЗы на полковых складах. Доблестный второй взвод связи был избавлен от погрузки и вовсе не потому, что мы берегли свои "лайковые перчатки". Просто накануне второй взвод в полном составе на двух своих бэтээрах под командованием целого лейтенанта Михайлова ездил в Хайратон и загрузил аж три КАМАЗа различным добром. Так как во взводе до прибытия нового призыва была на радость всем замполитам временно искоренена дедовщина, то работали все три призыва, поэтому все, что нужно было погрузить, закидали под тенты за пару часов. Обогатиться, правда, нам ничем не удалось, потому что матерый прапорщик из РМО стоял возле кузова и пересчитывал коробки и ящики, а после того как КАМАЗ набивался доверху, он лично опускал полог тента и зашнуровывал его так, что под него не то что руку — палец нельзя было просунуть. Прапорщик был не первый год в армии и хорошо знал: на что направлены мысли солдат при погрузочно-разгрузочных работах. Эти мысли направлены исключительно на то, как бы половчее свистнуть носимое в кузов. Стоит только материально ответственному лицу на краткий миг отвлечь внимание от получаемого груза, как тут же один или пара ящиков случайно упадут из кузова под колеса, где их подхватят проворные и заботливые руки. Благополучно украденное моментально растворится в пространстве и все грузившие будут с самыми честными глазами горячо уверять, что товарищ прапорщик, вероятно сам обсчитался — ящиков было ровно столько, сколько погружено. Но этот мерзавец-прапорщик хлебало не разевал и внимания не отвлекал. Спасая наши грешные души он так и не дал нам преступить седьмую христианскую заповедь "не кради".

Ну не дал — и не дал. Что я, тушенки что ли не видел? Зато в тот день я понял главное…

Тот путь, который я с сержантами своего призыва проделал три месяца назад, когда ехал из Союза, я проехал в обратном направлении. Три КАМАЗа и наша пара бэтээров сопровождения проехали Фрезу, мы помахали часовому в бронежилете и каске и повернули в пустыню. Теперь горы не приближались, а отдалялись и снова меня поразил оптический эффект, который я увидел еще в Ашхабаде. Наш кортеж ехал на север довольно быстро, делая в час никак не меньше шестидесяти километров, а горы упорно не желали отставать. Они будто летели за нами, и, казалось, вот-вот догонят нас и накроют своими белыми вершинами. Однако мало помалу горы стали уменьшаться в размерах и примерно через час скучной езды сквозь зимнюю пустыню показался Хайратон.

Наверное, нет скучнее пейзажа, чем зимняя пустыня: песок и саксаул на многие километры вокруг вдоль дороги, никакого снега нет и в помине и только шустрые тушканчики скачут непредсказуемыми траекториями и иногда из норок выныривают жирные и важные суслики. По мере приближения к Хайратону во мне стало подниматься неясное и странное чувство, которого я не мог объяснить и которого никогда не испытывал раньше. Только когда до границы оставалось меньше километра и вдалеке блеснула отраженным солнцем Амударья я понял, что за чувство меня всколыхнуло: это было волнение. На другом берегу реки начинался Союз и во мне поднялось нормальное волнение человека, давно не видевшего свою Родину. Мне не было дела до того, что Термез узбекский город. С этого Термеза начинался великий и могучий Союз Советских Социалистических Республик и теперь я, прослужив несколько месяцев в нищем Афганистане, поездив по нему и посмотрев как тут живут люди в разных местах, совершенно ясно представлял себе насколько богата и сильна наша страна. И Термез — начало моей страны и ее малая часть. Это такой же советский город как и все остальные города Союза и в нем живут советские люди. И не имеет никакого значения, что у узбеков смуглее кожа и другой язык: они — граждане СССР. А наша задача — защищать интересы Советского Союза и в конечном счете интересы всех его граждан: узбеков, русских, молдаван и всех остальных национальностей. И вот тогда, когда я с башни бэтээра рассматривал далекий советский берег с афганской стороны, я пожалуй впервые в жизни ясно осознал, что вон там, в нескольких сотнях метров отсюда — моя Родина и Родина всех тех, кого я видел вокруг себя, на ком была советская военная форма. И что оказывается я люблю эту Родину, люблю ее глубоко и сильно и что за нее не жалко отдать и жизни. Наверное вот это чувство не оторванности от родной земли и сопричастности к судьбам своей страны и отличает гражданина от космополита.

От этих мыслей я, кажется, стал взрослее.

Вечером в курилке мы с пацанами поделились впечатлениями дня и оказалось, что все, кто ездил в Хайратон: я, Полтава, Женек, Нурик, Кравцов, Тихон, Гулин — думали об одном и том же. О Родине. И думали одинаково. А еще все согласились, что служить в Хайратоне — хуже не придумаешь. Да, там не стреляют. Да, ты там стопроцентно доживешь до дембеля. Но смотреть каждый день на Союз и знать, что двести метров от одного конца Моста Дружбы до другого ты сможешь преодолеть только спустя месяцы и годы!

Тошно смотреть на Родину и не иметь ни права, ни возможности на нее попасть!

Уж лучше мы в полку как-нибудь…

Утром нам предстояло провести колонну вдоль Родины, параллельно ее границам и в ста километрах от них прямиком на Шибирган. Бэтээры не затаривали накануне ни водой, ни продуктами. Какой смысл? Утром доводим колонну до Шибиргана, вечером налегке возвращаемся в полк. В десантное отделение на всякий случай поставили только один термос с водой и получили коробки с сухпаем на одни сутки.