Криминальный попаданец 2

— Вы еще что-нибудь заказывать будете? — оторвал меня от размышлений женский голос.

Я взглянул на стол, потом на часы. Все съедены, выпито — больше часа балдею в прошлой жизни. Мощный толчок получил от журнала, явно читанного мной раньше. Но я, собственно, журнал купил, чтоб адрес посмотреть и коллектив редакционный, уяснить к кому обращаться. Хотя я даже с чем обращаться не определился, надо же хоть стишок какой принести или рассказ… Ладно, три дня отпуска имеется — разберусь.

Глава 9

По несчастью или к счастью, Истина проста: Никогда не возвращайся В прежние места. Даже если пепелище Выглядит вполне, Не найти того, что ищем, Ни тебе, ни мне. Путешествие в обратно Я бы запретил, Я прошу тебя, как брата, Душу не мути… Геннадий Шпаликов

Вечер в гостинице наступает быстро. Тем более, что номер мне нынче сняли не такой роскошный, как в первый раз. Ну, так тогда им от меня было нужно, а нынче я свои задачи выполнил. Подробное описание возможных использований собак разных пород, суть и техническое обеспечение собачьих питомников, возрождение науки о запахах — одорологии… Я много там чего написал. Да и бриллианты представил на блюдечке с голубой каемочкой.

Так что номер скромный. Вместо телевизора — радиоприемник с длинными и короткими волнами настройки, кровать явно одноместная, в туалете всего лишь душ. Да и мебель пожиже: кресло, стул и круглый столик у окна. Зато из окна вид! Вид на закатную Москву. Покуролесил я в ней в прошлой жизни, покуролесил!

Вот, покуролесивши этак с неделю, выходит он однажды ночью, и прямо в дом к тестю, а в руках у него по пистолету…

Откуда цитата? А я помню: Салтыков-Щедрин М. Е., Губернские очерки, 1857.

А закажу-ка я себе ужин в номер. А чё, деньги есть. Галкина в будущем номере журнала «Юность» на вопрос «Что делать, если нельзя, но очень хочется?» «Дорогой друг! Если нельзя, но очень хочется, то — можно». Но это позже, при Полевом.

Звоню по внутреннему телефону, сообщаю о своем намерение поужинать в одиночестве. Через несколько минут появляется халдей. Что это я — не халдей, а скромный советский официант в манишке под черным фраком и во всем черном: туфли, носки, брюки и бабочка. В руках два меню, одно винное. Так сказать парень исполняет и должность сомелье[10] по совместительству. Откуда знаю? В прошлой жизни работал одно время в Ялте на этой должности, делал рекламу крымским винам. О том, что в конце этого биографического этапа продал погреб коллекционных вин заезжему американцу, умолчу. Потом несколько лет не решался в Крым приезжать.

Но что же выбрать из богатого меню? Оливье брать не буду, жирный — спать будет тревожно. Возьму-ка я осетрины на вертеле, пиалу царской ухи с сухариками да алма-атинских яблок на десерт, благо зубы пока не шатаются, да и желудок у нового тела вполне мужественный, на перловке армейской натренированный.

— А из выпивки? — спрашивает халдей.

Что пьет на ночь уважающий себя афери… тьфу — милиционер? А пьет он на ночь кагор. И вкусный, и по мозгам не бьет.

Только не тот кагор, что производят в СССР, не то крепленное десертное вино темно-красного цвета, которое производится в любой стране методом тепловой обработки. Нет, вечером надо пить кагор или, правильнее, каор из Франции — красное сухое вино, которое производится в окрестностях Каора в долине реки Ло. Когда своего вина в России еще не производили, эту алкогольную продукцию импортировали. Священный Синод признал кагор в единственным вином, которое можно использовать для церковных нужд.

Даже уважаемый мной Петр I, страдавший от заболевания желудка, стал пить каор по настоянию врачей. Еще одна причина того, почему в храмах России стали использовать для служения этот сорт напитка: вино разбавлялось водой, но даже после этого напиток сохранял своей насыщенный вкус, аромат, цвет — настольно он был густым, экстрактивным.

— Что, нет каора? Есть Бордо. Какое? Мерло? Пойдет, несите бутылку.

Ожидаю тележку с расторопным служащим и думаю о том, что у богатого человека и в СССР есть возможность жить, как я привык в прошлой жизни — ни в чем себе не отказывая. Да, я — сибарит! Люблю вкусно поесть, мягко поспать. Но в целом я скромен, особых запросов не имею. Не нужны мне яхты или замки, мне вполне хватит трехкомнатной квартиры и хорошей машины. Только квартира пусть будет Сталинской постройки, а авто немецкого производства.

Огромное окно возможностей. Даже в СССР, не говоря уж о покупке акций технологических гигантов, таких как Microsoft, Amazon и Apple. Например, «изобрести» банальные костыли из металла — локтевые. Аппарат Елизарова подсказать (если он еще не существует) хорошему хирургу. Чайник с кофейником сделать по принципам двадцать первого века. Но в СССР копейки заплатят за изобретения, а возиться с патентами, время тратить — только в убыток.

Тем ни менее попробую себя в писательстве. Они в СССР живут по местным меркам роскошно. Да и комфортно мне в их среде, как было комфортно в среде журналистов, когда я еще пытался жить честно…

Но тут в дверь постучали и тележка, крытая белыми салфетками, въехала в номер. И я, еще род впечатлением тюремной баланды, на полчаса забыл о реальности. Ну так вкусно же!

Утром я принял душ и голышом подошел к окну. Красива Москва, но видал и покрасивше. Прага, Стамбул, Рим, Флоренция… Мирный мир очень красив и безобразен, повидал. А вот не растерять впустую новую возможность в новом и здоровом теле… Надо постараться!

Взял журнал, изучил последнюю страницу.

Адрес редакции: Москва. Г-69 БЛ- Воровского 52.

Телефон: Д 5-1783Py1101111c11 не возвращаются.

А 00126. Подписано 1: 1101111111 24 I-1010 г. Тираж 100 000 1-1113.

Над. Мг 241. Заказ N; 3032.(I)(1p:.1a1‘ бумаги 84Х10811ь. 133 м.:1. 8,-3.1.

Псч..1.1.'.3,53.

Ничего себе — тираж аж 100000. Гигантская цифра для журнала в будущем. Так это еще при Катаеве, а вскоре Борис Полевой придет, фронтовик. Все нормальные люди моей эпохи читали его «Повесть о настоящем человеке»! И тираж в восьмидесятые достигнет трех с лишним миллионов, 3 100 200. И будет раскупаться мгновенно.

Еще с вечера я набросал свои черновые предложения редакции.

Конечно рассказ, даже — этюд про Последнего Волка.

Где-то так начать:

Он подошел к шелестящим на морозном ветру флажкам, понюхал их, тяжело втягивая худые бока. Флажки были обыкновенные, красные. Материя на ветру задубела и пахла не очень противно: человек почти не чувствовался. Он пригнул остроухую морду и пролез под заграждение. Флажок жестко погладил его по заиндевевшей шерсти. Он передернулся брезгливо и рысцой потрусил в лес, в бесконечно знакомое ему пространство.

Лес глухо жужжал, стряхивая лежалые нашлепки снега с синеватых лап. Тропа пахла зайцами и лисой. Все наскучило. Где-то подо льдом билась вода. Он присел около сугроба, приоткрыл седую пасть и завыл жутко и протяжно, сжимая худые бока. Ребра туго обтягивались шкурой, и казалось, что кости постукивают внутри. Он лег, перестал выть, прикрыл тусклые глаза, проскулил по-щенячьи. Мягкими иголочками взметалось в снегу дыхание. Мохнатая ветка над головой закачалась укоризненно, стряхнула пухлый налет снега. Тогда он встал и, тяжело ступая, ушел куда-то, не озираясь и не прислушиваясь.

И закончить трагически:

Мужественный человек заверещал по-заячьи и, как его пес? упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, закрывшего голову руками, на пса поодаль, сделал движение к черной железине пистолета — понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым, и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.

Он шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил.

Ну еще стихотворение, чтоб до костей пробрало — на грани фола. Свое прошлое о том, как пропаганда исказила образ Ленина.

Вода живая — выдумка и сказка, Мозг заспиртованный никто не возродит… Заходишь в это здание с опаской, Там мумия великая лежит. И подступает к горлу горьким комом Величие печальное его…

Что-то в этом роде. Не опубликуют, конечно, но заинтересуются.

А для публикации что-нибудь простенькое, душевное. Вот это, например:

Стою на берегу залива И сам себя понять боюсь. Рыбачьи лодочки тоскливо Мою вычерпывают грусть…

И предложить объемное произведение. Главное, чтоб в план поставили, а я напишу к сроку. А пока — синопсис:

«Сознание бывшего уголовника после смерти попадает в тело погибшего при ограблении демобилизованного военного, капитана. И он, восстановив память, идет работать в милицию…»

Где-то так. И название: «Криминальная история бывшего мертвеца».

Ну, пора собираться. Интересно, кто будет дежурным в редакции, кто меня встретит?

Глава 10

Ветер милый и вольный, Прилетевший с луны, Хлещет дерзко и больно По щекам тишины. И, вступая на кручи, Молодая заря Кормит жадные тучи Ячменем янтаря. В этот час я родился, В этот час и умру, И зато мне не снился Путь, ведущий к добру… Николай Гумилёв

В 1961 году «Юность» лишилась своего главреда — создателя журнала Валентина Катаева. Принято считать, что его сняли с должности из-за публикации романа Аксенова «Звездный билет», который вызвал широкий общественный резонанс. Из-за особенностей стилистики (Аксенов вложил в уста персонажей много жаргона) произведение называли похабным, а самих героев нарекли диссидентами. Одной их претензий, которую предъявили героям романа, было то, что «комсомол для них даже не существует». Журнал «Литература и жизнь» со своих страниц обвинил редакцию «Юности» в том, что та «мало поработала с Аксеновым».

Но я еще успел, встретился и с Катаевым, и с дежурным по редакции Евгением Евтушенко.

В прошлой жизни я был с ним знаком, ибо один срок отбывал в Иркутской ИТК (Исправительно-Трудовой Колонии), а Евгений там читал свои стихи. Я после концерта подошел к нему, попросил отзыв на пару своих стихов. В частности, про Ленина и про зеков: «Сижу на нарах, Лампа светит. Святая лампа Ильича… Еще тюрьмы три года светит…»

Ну что, Женя парень компанейский. Стихи похвалил, посоветовал после освобождения к нему наведаться. Вот я и наведался… в другой реальности и в другой оболочке.

В шестидесятые годы в «Юности», как я выяснил (не поленился сперва заглянуть в библиотеку), были опубликованы: «Братская ГЭС» Евгения Евтушенко, «А зори здесь тихие» Бориса Васильева, «Отель „У Погибшего Альпиниста“» братьев Стругацких и другие знаковые для эпохи тексты. Так что на благожелательный прием с новой по форме прозой.

Очень скоро в «Юности» появится юмористический отдел, и журнал включится в то, что Петр Вайль и Александр Генис называют «смеховым переворотом» шестидесятых — впервые после долгого перерыва стал приветствоваться смех без причины, смех ради смеха. Ну просто потому, что настроение хорошее.

А вот тема попаданчества в СССР мало исследована. И, надеюсь, будет бешено популярна. Сужу так не потому, что жил в эпоху сплошного попаданчества (только на https://author.today/) 16044 было книг. Грешен, читал. А по успеху уже имеющихся в этом времени книг. Хэнк Морган из романа Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» «Хроники Нарнии» К. С. Льюиса (1950), где целая семья Пэвенси переносится в мир, населённый сказочными существами.

Добавлю, что самый известный герой из прошлого получился у Лазаря Лагина — Старик Хоттабыч из повести-сказки «Старик Хоттабыч», и в её одноимённой экранизации 1956 года. А в 1966 году выйдет роман Лагина «Голубой человек», где советский студент Юрий Антошин ментально переносится в Россию 1894 года, в тело молодого рабочего Егора Антошина. Еще на подходе «Попытка к бегству» — фантастическая повесть советских писателей Аркадия и Бориса Стругацких. Последний высказывался, что именно с неё стоит начинать знакомство с их творчеством «опытному» читателю…

Так что (опять надеюсь) «Криминальная история бывшего мертвеца» будет принята благосклонно.

* * *

Появление в редакции перед обедом странного милиционера было заметным. Ибо пришел он не только перед обедом, но и с таким количеством вкусняшек, что на обед никто и не пошел. Кроме занудного зав. отдела писем, который сослался на язву и диету, за стол сели все. Включая Евгения Евтушенко, который как раз хвастался публикацией своих стихов в библиотечки «Огонька». (Книжки «Библиотека „Огонек“» выходили с 1925 по 1991 год раз в неделю и продавались отдельно от журнала, их выпуск не прерывался даже во время войны). Еще бы не радоваться — гонорары в Издательстве «Правда» покруче, чем в «Юности»!

Девочки строгали буженину и колбасу, Андрюша Вознесенский уделил внимание нежному балыку семги, а Женя открывал бутылки. Армянский коньяк «Двин» вызвал восторг. Армянский коньяк «Двин» действительно особый напиток. Он относится к напиткам, в которых градусная составляющая выше обычной. А началось все с экспедиции полярников в 1937 году. Путешественников снаряжали всем Союзом, Армянская ССР в числе прочих снарядила исследователей севера коньяком. То ли в шутку, то ли в серьез, полярники прислали фото с бочкой коньяка, под которой написали: за полярным кругом настолько холодно, что 40° напиток их не согревает. Виноделы СССР превзошли сами себя, колдуя над «Двином». Несмотря на крепость напитка в 50°, он был достаточно мягок, сочетал приятный вкус и аромат[11].

Сели за стол.

— Чем же, позвольте спросить, — спросил Вознесенский, — мы заслужили столь дорогого и неожиданного угощения? Неужели в милиции повысили оклады?

— Да нет, — ответил капитан Овчаренко. — Просто я в Москве недавно, знакомых мало. А тут неожиданно премию получил. С кем её пропить? Конечно с коллективом любимого журнала. Я и сам немного пишу, так что вы все хоть и косвенно, но коллеги.

— Ну, ежели так, — сказал Женя, — то вместо тоста прочти свое стихотворение. То, что покороче.

Гость слегка задумался и хорошо поставленным баритоном прочитал:

Вновь меня в дорогу рок мой гонит, Надоел и сам себе и всем, Унесут растерянные кони Панцирь мой, мой меч кинжал и шлем. Без доспехов, со стихом и скрипкой В мир пойду под рубищем шута, С навсегда приклеенной улыбкой На обрывке старого холста.

Стихи оказались неожиданно зрелыми. Непривычными для советской поэзии, даже какими-то старорежимными. Но в них была пыль дальних дорог, в них были рыцари, опоясанные мечами, в них были бродячие музыканты.

— Здорово! сказала редактор отдела писем Елена Дмитриевна, мне нравится. Потом обсудим ваше творчество, вы ведь принесли нам что-нибудь?

— Ну да, — ответил капитан. — Принес немного. Но потом, очень вкусно пахнет.

Пахло действительно офигенно.

Выпили коньяк. Для тех, кто пил его впервые, вкус оказался приятным. Очень насыщенный, с примесью чернослива, шоколада и ванили.

Коньяк «Двин» выпускался недолго и в небольших количествах. Он считался элитным, коллекционным напитком, не предусмотренным для широких масс, и достать его даже в Москве было трудно. Так что редакционный коллектив пил и ел с удовольствием.

Потом был чай и неожиданный гость извлек откуда-то настоящий шоколадный набор. С оленем, бегущим по коробке. С непременными ромовыми конфетами в составе остальных.

* * *

Люди этого поколения очень любили эпиграф поэмы Евтушенко Братская ГЭС:

Ах ты, сука-романтика, ах ты Братская ГЭС, Я приехала с бантиком, а уехала — без.

Это как раз строчки из Петра Пиницы, из его поэмы Брезентоград. Тем более, что Пиница и сам работал на строительстве Братской ГЭС и брезентовские армейские палатки, в которых жили рабочие, для него не аллегория.

Ой ты, град — Брезентоград. Если молод — жить в нём рад! Чемодан — и стол, и стул, Кружка — вся посуда… Ветерок бельишко сдул..

СССР недооценил поэта Петра Пиницы. Вот он и грустил, и пил горькую. Я встречал его в молодежной газете Иркутска, где некоторые стихи его публиковались, Те, кто были не слишком вызывающими.

Неужто так и дальше жить — Среди чиновных повелений, Свой ум от мыслей сторожить И ждать удачных изменений?

Восклицал он, подвыпив.

И умер рано.

Чего мне это вспомнилось, сам не знаю. В этой реальности еще и не написаны ни поэма, ни «Брезентоград».

Да, первый гидроагрегат станции еще не пущен, иначе о пуске бы трубили во всех СМИ. Когда пустят последний — помню: в 1966 году. Вот так-то по прошлому/будущему ничего в деталях не помню, а этот факт почему-то помню. Ну, по сравнению путешествия моего сознания в прошлое, это в принципе и не важно. Не помню, значит тому, кто совершил этот перенос, не нужно было, чтоб я помнил.

Даже когда Чикатило творил свои изуверские преступления, не помню. Но собираюсь выяснить. Надо вообще перечитать прессу за прошлый год, понять чем живет страна, что вокруг творится, что людей тревожит, волнует. Но память почти восстановилась, а все, что происходит в новой жизни помню дословно.

В редакции остались довольны моим визитом. И не только потому, что премией поделился, вкусно накормил — напоил, а по сути. И суть такова, что капитан МУРа, пишущий зрелые стихи и прозу, не столь частое явление в этой реальности.

Синопсис тоже взяли, обещали обсудить на редколлегии. А стихи про Ленина я так и не решился предложить. Ленин для них пока еще очень ценен и обсуждать его неэтично. Вознесенский написал: «Уберите Ленина с денег»: Я не знаю, как это сделать,

Но, товарищи из ЦК, Уберите Ленина с денег,                              так цена его высока! Понимаю, что деньги — мера                             человеческого труда. Но, товарищи, сколько мерзкого                          прилипает к ним иногда…

Ну так это совершенно лакейское, заказное. А мой стих кончался словами:

«…растерзан он Партийной жадной ордой И хорошо, что чуть несет душком. А то, что называется свободой, Лежит в спирту,                      в том здании,                                        с вождем!»

Странно тогда выглядела русская поэзия. Анной Ахматовой (Горенко) дела не поправишь. К тому же мужа ее большевики расстреляли, а сына посадили. Да и писала она не то, что им было надо. А второго Есенина, увы, не было. То есть был Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, но писал он такое…[12]

Андрюша Вознесенский был сыном многократно проверенного директора Гидропроекта, а также Института водных проблем АН СССР. С 28 лет Андрей начал ежегодно выезжать в западные страны. Надеюсь, не надо пояснять отношение к нему КГБ.

Роберт Иванович Рождественский в свою очередь был сыном сотрудника ОГПУ-НКВД, поляка Станислава Петкевича.